Мистер Драма и Мистер Тишина

      Карта с магнитной полосой удивительно ровно проезжается вдоль стенок дверного замка. Удивительно ровно для той степени нетрезвости, в которой пребывает покачивающийся Минхо. Он способен стоять на ногах, передвигаться на них и вписываться в повороты так, чтобы на него не обратили внимание немногочисленные сотрудники отеля, впрочем всё равно тактично помалкивающие. И если лишний румянец на щеках можно списать на морозный ноябрь, странный блеск в глазах на недосып из-за профессиональной деформации, выливающейся в регулярную бессонницу, то хихикающего напропалую Хван Хёнджина, возомнившего его своим костылём, оправдать не получается ничем. Да и не то чтобы Минхо старался. Он этим звуком наслаждается, пока они гуляют, едят, пьют, говорят, а затем едут в тесном лифте и плетутся по широкому коридору, потому что он, этот смех, ощущается как родной — дом, корейский язык или вид из окна их старой общаги. И точно так же его успокаивает, как дом, корейский язык или вид из окна их старой общаги.       У смеха Хёнджина есть изюминка. Он никогда не похож на тот, что был прежде. Он многогранный и многослойный, полный контрастных оттенков — от мелодичного и звонкого, похожего на женский, до басовитого и откровенно шумного, похожего на передвижения слона в посудной лавке.       Вроде как песня, каждый раз исполняющаяся в разных жанрах.       Продолжая об этом размышлять, Минхо аккуратно толкает дверь в номер и не успевает сделать и шага, как на него налетает вихрь из конечностей и невразумительной болтовни. Хёнджин впечатывается грудью в его спину то ли от настигающей его в тепле усталости, то ли от путанного сознания из-за ещё не выветрившихся из крови тёплых напитков, как они привычно цензурят алкоголь ради спокойствия стаффа. Кончики его растрепавшихся волос щекочут висок, и Минхо, вжимая голову в плечи, ёжится. Хёнджин наседает, подталкивая его в глубь темной комнаты и, судя по ворчливой возне позади, которую удаётся уловить, не с первой попытки закрывает дверь подошвой ботинка.       Делая вперёд серию парных несуразных шагов по инерции, они остаются в шуршащей верхней одежде, впитавшей в себя немилосердную позднюю осень, и в смертельно сытой кондиции, разморенные затянувшейся прогулкой. Вдобавок ко всему продрогшие до костей. Вот Хёнджин и хватается за его плечи, безуспешно стараясь сомкнуть ладони в замок на его груди, и утыкается носом куда-то в затылок, глубоко и пьяно дыша. Это щекотно, тесно и немного влажно, но успешно разгоняет по венам кровь. Минхо спотыкается об угол ковра, инстинктивно хватаясь за хёнджиновы согнутые локти, имитирующие диковинное ожерелье на его собственной шее, и смеётся — хрипло, но искренне, от всей души.       — Это не твой номер, дурак, — ворчит Минхо, но в голосе ни издёвки, ни стремления уколоть, чистая констатация факта. — Твой дальше по коридору.       — Там Джисон-и по соседству. Я вряд ли доберусь бесшум… ик!       Минхо сыпется сильнее, утягивая их на кровать. Они заваливаются на бок, как два мешка с картошкой — громко и не грациозно, расцепляя руки. Пару секунд они лежат молча, неторопливо просачиваясь в прогретый полумрак в качестве двух не очень качественных элементов интерьера. Хёнджин утыкается макушкой в его позвоночник и продолжает говорить-говорить-говорить, будто предыдущие десять часов они провели в исповедальном молчании.       — ... и тогда он мне голову открутит или начнёт битбоксить про то, что я пьянь несусветная, а потом, на утро, в отместку зажмотит таблетку от головы, и…       — Да понял, я понял, Хёнджин-а, — Минхо успокаивающе хлопает ладонью по кровати и, приподнявшись на локте, уточняет. — Сильно замёрз?       — Только руки, — выдыхает он сонно.       Минхо приходится перекатиться на другой бок. Теперь они лежат лицом к лицу, но так не симметрично, что Минхо, если подастся вперёд, уткнётся губами куда-то в линию роста чужих спутавшихся из-за токийского ветра волос.       — Давай их сюда, — говорит он и обхватывает ладонями его, дрожащие и ледяные, накрывая ими свою шею. Электрический разряд, порождённый разницей температур, пронзает Минхо от макушки до пят и выбивает глухой стон. Округлившиеся глаза Хёнджина любопытно моргают, упуская из зрачков фокус, и он с облегчением выдыхает, когда пальцы постепенно начинают оттаивать. У него покалывает подушечки, из-за чего Хёнджин невольно двигает ими, поглаживая разгоряченную кожу Минхо.       — Так хорошо, — бубнит он, прикрыв глаза, и Минхо в иррациональном полушаге от того, чтобы согласно угукнуть, но сдерживается. Минуты, проведённые в тишине с Хёнджином, странным образом всегда его успокаивают. — Хён, ты знаешь, что такое «Коморэби»?       Приходится напрячь мозг.       — Звучит красиво, но честно, не припомню ничего такого. Услышал от местных?       За плотной завесой штор подкрадывается холодное голубоватое утро. Часы показывают около половины пятого. Они с Хёнджином обошли, по ощущениям, весь город, и сейчас оба существуют то ли на энергосберегающих батарейках, то ли на чистом упрямстве.       Он сонно клюют носом плечо его дутой куртки, но, судя по ласково почёсывающим его шею пальцам, не спит.       — Не-а, вроде в тиктоке вычитал или где-то ещё. Неважно, — хмурит брови. — «Коморэби» означает солнечный свет, пробивающийся сквозь листву деревьев, представляешь? У них есть специальное слово для этого. Разве не красиво?       — Очень красиво, — соглашается Минхо.       — А ещё в голове крутится «Бэцубара», но я не помню, что это значит, — Хёнджин заходится в гневном шёпоте и переворачивается на спину. Он стискивает пальцами переносицу, массажируя её, а вторую руку перемещает, цепляясь пальцами за его воротник. — Ах, мой мозг так сильно мне сопротивляется в такой важный момент!..       Минхо усмехается.       — «Бэцубара», говоришь? Если попытаться перевести, получается что-то вроде… Э-э, — Минхо напрягается, расчищая помутнённый рассудок силой воли.       — Я уверен, что это тот ядерный сётю строит козни, — фыркает Хёнджин.       — Точно! — смешливо кивает Минхо, теряя остатки сна. — Он так горло обжёг и сейчас продолжает над нами измываться, но потом… от него всё-таки стало так тепло в желудке. О!! Точно! «Бэцубара» это типа ещё один желудок или вроде того…       — А-а, я вспомнил! Да, хён, всё верно. Боже, ты такой умный. Это место для десерта. Когда ты уже сыт, но тут приносят тортик, и ты думаешь: «О, с ним я точно справлюсь!» Это мы с тобой, хён. Только в нашем случае был не тортик, а сашими, такояки и всё остальное.       — Мне даже думать об этом плохо, — ноет Минхо, ощущая, как тяжело ему двигаться. Если бы чревоугодие из категории греха перевели в номинацию в книге рекордов Гиннесса, они бы с Хёнджином стали добровольцами, стремящимися установить безумный рекорд. — Я знаю одно такое слово. Оно тебе понравится, Хёнджин-а, и оно описывает нас сильнее.       — Это какое же? – Хёнджин ждёт ответа, упрямо отгоняя сон.       — Куидаорэ. Дословно «умереть от еды».       Смех Хёнджина заполняет собой всё пространство. Минхо уверен, он достигает и комнаты Джисона, и стойки ресепшен на первом этаже, и той злосчастной лавки с восхитительной едой, ставшей конечной точкой в их роуд-фуд трипе по Токио, в котором они объелись до отвала и перепробовали едва ли не весь алкогольный ассортимент. И вот последствие. Чужое проспиртованное дыхание, опаляющее его лицо, тяжесть всего тела, помноженная на многодневный недосып, трекер в телефоне на 36 тысяч шагов и умиротворение, пронизывающее каждое их ленивое движение.       Минхо зачем-то цепляется пальцами за хёнджиново тонкое запястье, ласково обводя косточку, а тот, хрипло хихикая, бесцеремонно закидывает на него свою ногу и снова тычется лбом в плечо.       — Мне больше нравится «Икигай», — смущённо шепчет Хёнджин, проваливаясь в полудрёму. Его ресницы слипаются, а пальцы свободной руки нащупывают замок на куртке Минхо и уверенно тянут вниз. Нервный «вжик» разрезает комнату пополам, отчего-то убыстряя бег сердца. — Ты мой икигай, хён.       Он кладёт ладонь на его грудь и, похоже, засыпает. Давление на плечо Минхо усиливается — это голова Хёнджина бессильно заваливается навзничь, а рука, наоборот, стекает на покрывало между ними безвольной плетью.       — И что же это значит?       Минхо хочет полезть в карман, достать телефон и отыскать ответы, но проигрывает накатывающей сонливости, которая больше с ним не церемонится, накрывая одной большой безжалостной волной. Он успевает только уткнуться лбом в чужую макушку и закрыть глаза.