Розовый мир

В кафе стоит тишина. Полдень, ещё не время обеда офисных сотрудников, школьники и студенты на занятиях. Тусклое солнце поздней осени проникает сквозь окно, свет рассеивается по небольшому помещению, окрашивая его в серые цвета. Моцзэ раздирает себе тонкую кожу вокруг ногтей, мелкие ранки неприятно жжет. Он аккуратно осматривает кофейню в одном из небольших семейных районов, где Моцзэ был очень редким гостем. Рядом стоит пакет с чистой одеждой другого человека, а перед Моцзэ — стакан с айс-американо. Моцзэ терпеливо ждал, листая ленту Weibo. Кожа вокруг ногтя большого пальца покраснела, кое-где кровоточила. Цзяоцю опаздывал ровно на восемь минут, но Моцзэ не мог просто уйти. Это казалось неправильным. Моцзэ написал Цзяоцю на следующий же день после странной встречи в клубе с неловкими выдавленными извинениями и предложением встретиться. Он даже школу пропустил, в которую и без того не было никакого желания идти. Будучи китайским школьником, он постоянно находился под давлением конкуренции, в него вдалбливали желание учиться, вбивали мысль, что образование имеет важнейшее значение в жизни любого человека. Наверное, так и было. Но когда ты стабильно уходишь из школы с ссадинами и бубнишь матери о том, что ты сам влез в драку, значение столь прекрасного места, как школа, уж очень уменьшается. А желания находиться рядом с одноклассниками, сидеть напротив безразличных учителей и вкушать плоды науки вместе с тревожностью, всё меньше и меньше. В какой-то момент это желание испаряется совсем, оно стремительно падает к нулю, пока не исчезает совсем. А если ты не можешь ответить ответной агрессией на агрессию, сил для борьбы и сражения за место под солнцем просто не остаётся. «Ты боец, ты должен сохранять хладнокровие» — та редкая фраза, которую отец ему говорил, ещё когда жил с ними. Это были те слова, из-за которых Моцзэ всё ещё держался и не отвечал Лоче ударом в лицо, хотя, возможно, давно стоило бы. — Ты же должен быть на занятиях, разве нет? — Голос Цзяоцю сверху заставляет вздрогнуть и поднять голову. Волосы были собраны в пучок и заколоты длинными спицами. Обыкновенный серый свитшот смотрелся странно рядом с персиковыми волосами. — Наверное. — Соглашается Моцзэ, делая глоток горького напитка. Почему он так многим нравится? В чем прелесть айс-американо? Что в нем вкусного? Разве какой-нибудь айс-латте не будет вкуснее? Цзяоцю садится напротив него. — Ссадины так и не сошли с лица? — Склоняет голову к плечу, прищуривается, качает головой. — Прошла всего неделя. Вы как будущий врач разве не должны знать об этом? Цзяоцю смеется на слова Моцзэ, качает головой. — Да, пожалуй. Но я надеялся, что они сойдут быстрее. Нельзя ходить с таким красивым лицом и синяками, это преступление. — Хмыкает Цзяоцю. Моцзэ лишь брови вскидывает на это. — Ваша одежда. — Моцзэ протягивает пакет. Цзяоцю ловит пальцы Моцзэ, всматриваясь в разодранную кожу. — Ха-а… — Выдох такой безнадежный, что Моцзэ сжимается, отнимает руку и прячет её под стол. Моцзэ был левшой и кожу раздирал вокруг ногтей правой руки, которой сейчас почему-то решил протянуть бумажный пакет с выстиранной одеждой. — Моцзэ, ты ведь знаешь, да, что можешь обратиться в полицию из-за травли? Рассказать родителям о том, что происходит. — Цзяоцю прислоняется к спинке стула и смотрит внимательно, слишком проницательно. Моцзэ прячет взгляд в стол и отвечать не собирается. Ему бы встать и уйти. Но он остается сидеть здесь, напротив человека старше него на несколько лет, исподтишка разглядывает собранные волосы, огромный свитшот, из-под которого проглядывалась тёмная водолазка, рассматривает правильные тонкие черты лица напротив, тонкие пальцы, на которых лежит подбородок. Цзяоцю хотелось нарисовать, но Моцзэ никогда не обладал умением запечатлять что-то на бумаге с помощью карандашей или красок. — Я в курсе. — Резковато отвечает, отводя глаза. Цзяоцю хмыкает. — Ты и с теми ребятами такой злой? М? — Цзяоцю смеется. — Как лисица, которую вытащили из леса и притащили в дом. — Моцзэ очень хочется не согласиться, лисицей здесь был скорее Цзяоцю с хитрой усмешкой на губах и лживо весёлыми глазами. — Я не злой. — Вздыхает Моцзэ, делая глоток всё того же отвратительного айс-американо. — Верно. Ты скорее напуганный. — Соглашается Цзяоцю. Моцзэ тут же поднимает взгляд, чтобы заглянуть в янтарные глаза напротив, но Цзяоцю смотрит в окно. Его голова всё ещё лежит на ладони. — Тебя учили, что лучшая защита — это нападение? Так почему защищаешься не от тех? — Считаете меня трусом? — Моцзэ хмыкает, в один глоток допивает кофе, Цзяоцю поворачивает голову и вновь смотрит прямо на Моцзэ. — Нет. Я считаю тебя агрессивным и потерянным ребенком. — Честность Цзяоцю поражала, Моцзэ хотелось вскочить и вылететь из кафе, но он ожидал продолжения. — Ты мне кое-кого напоминаешь. И от этого я странно себя чувствую. — И кого я вам напоминаю? — Пусть это останется моим маленьким секретом. — Цзяоцю ухмыляется, наконец заглядывает в пакет, кивает. Потом о чем-то задумывается, приглядывается к Моцзэ и чему-то хмыкает. — Надо тебя кое с кем познакомить. — С тем, кого я вам напомнил, сюэчжан? — Вспомнил про уважение? — Цзяоцю смеется слишком громко, привлекая взгляды тех немногих посетителей, что находились в кафе. — Можешь звать меня гэгэ, в конце концов, после того, как я стащил тебя с крыши, я думаю, мы достаточно близки. И я уже говорил про «ты». — Цзяоцю задорно улыбается. — Нет, не с ним. С Фэйсяо вы похожи лишь отчасти. — Так мне стоит называть тебя гэгэ? — Было неловко вот так перейти на «ты», ещё более неловко было называть едва знакомого старшего «гэгэ», но от чего-то Моцзэ был этому рад. Он неловко пожимает плечами, прячет руки под стол, ногти правой руки продолжают травмировать уже покрасневшую кутикулу большого пальца. Дурная привычка, но Моцзэ никак не мог от неё избавиться. — А почему нет? — Зачем? Разве мы не видимся в последний раз, сюэчжан? — Ты прям нарочно избегаешь неформальной речи, да? — Цзяоцю разочарованно качает головой. — Я бы не хотел, чтобы мы виделись в последний раз, Моцзэ. Я же говорил, ты кое-кого мне напоминаешь, и я хочу немного тебе помочь. — Почему? — Потому что когда-то тот человек был в похожей ситуации, и будь рядом с ним кто-то, кто знал бы, что происходит, ему было бы легче. К тому же… — Цзяоцю вновь давит улыбку. Моцзэ становится интересно, улыбался ли Цзяоцю когда-то искренне? Были ли люди, которые видели его настоящим, а не скрытым под маской беззаботности? — Я тебе чужой человек, раз не хочешь открываться тем, кто рядом с тобой давно, почему бы тебе не открыться мне? — Ха-а. Вы странный. — Не удерживается от колкой реплики Моцзэ, устало выдыхая. За что тут же корит себя. Ему отчаянно хотелось разгадать этого человека. Хотелось понять, что спрятано за улыбкой и мёртвыми глазами. Моцзэ не любил загадки, не любил детективы, но в этот момент в нём зажегся интерес. Странный, пока маленький и совсем незаметный, но столь нужный. — Пожалуй. Так что? Моцзэ мнется, заламывает пальцы. — Хорошо… Цзяоцю-гэ. — Слово «гэгэ» с трудом вырывается изо рта, отчего-то слишком сложно это сказать. А связать имя Цзяоцю с уважительным суффиксом — ещё сложнее. Моцзэ натягивает капюшон пониже, чувствуя, как кожа ушей начинает гореть и окрашиваться в красный. Пиликает телефон, и на экране всплывает уведомление. Дань Хэн-гэ: Моцзэ, мне жаль. Прости, мне не стоило это говорить. Я стою около твоего дома. Мы можем увидеться? Сообщения всплывают одно за другим, Моцзэ поджимает губы. Цзяоцю лишь кидает короткий взгляд на загорающийся экран старенького телефона с разбитым углом. — Не хочешь ответить? — Перед Цзяоцю наконец ставят какой-то сезонный кофе с красным перцем, о котором буквально кричала вывеска на входе. Он благодарно улыбается официантке и делает глоток, довольно жмурясь. — Не хочу. — Честно отвечает Моцзэ, переворачивая телефон экраном вниз. Игнорировать друга — плохой поступок. Даже если вы поругались, даже если всё пошло не так, как должно идти. Но Моцзэ не мог ответить на сообщение. Это означало сорваться с места и нестись домой, чтобы поговорить со старшим. А Моцзэ отчаянно не хотелось уходить от улыбающегося Цзяоцю с этими его дурацкими то ли янтарными, то ли медовыми глазами. — Тебе правда нравится американо? Ты с таким мученическим видом пьешь его, что мне не по себе. — Нет. — Честно отвечает Моцзэ, неловко запуская руку под капюшон и трепля собственные волосы. — Но Блэйд утверждает, что это лучшее, что есть в его жизни. Вот и решил взять. — Тот парень с короткой стрижкой и крашеными волосами, да? — Цзяоцю качает головой. — Что ж, он действительно выглядит как тот, кто пьет американо. — Зато ты не выглядишь как тот, кто пьет кофе с перцем, гэгэ. — Качает головой Моцзэ, тут же коря себя за неоправданную грубость, снова. Цзяоцю, однако, смеется. Громко и искренне. Он словно игнорировал все барьеры Моцзэ, переступал через них или просто-напросто ломал, чтобы добраться до искореженных внутренностей, спрятавшихся за глыбой безэмоциональности. — Да? А что я должен пить по-твоему? — Ну, латте на кокосовом? — Моцзэ снова прячет глаза в попытке скрыть неловкость. Цзяоцю смеется ещё громче. — У меня нет непереносимости лактозы, чтобы я любил этот ужас. И я не фанат сладкого. — Признается Цзяоцю, пожимая плечами и делая новый глоток кофе. — Ну, а ты? — Что я? — Что любишь ты, Моцзэ? — Моцзэ склоняет голову к плечу. — Зачем тебе это? — Потому что мне интересно. Этого разве недостаточно? — И снова этот взгляд. Понимающий, пристальный, словно Цзяоцю всё осознавал и принимал. Однако это была лишь ложная надежда Моцзэ, ни больше, ни меньше. Всё начинается с любимого кофе, а заканчивается обязательным предательством. От малого к большому. От любимого напитка к самой большой тайне, шкаф с которой открывать не хотелось. А перед Моцзэ был огромный шкаф-купе с отвратительно кривыми зеркалами, в которых отражалась его уродливая суть. В этом шкафу, под кучей окровавленной одежды вперемешку с потушенными дешевыми сигаретами, было похоронено множество больших и маленьких секретов, которые Моцзэ собирался навсегда оставить там и никогда более не заглядывать в злачное место с дерьмовым металлическим привкусом. Чего Моцзэ не хотел уж точно, так это позволять кому-то другому заглядывать туда. — Чего завис, сюэди? — Цзяоцю склоняет голову к плечу. — М, я не знаю, что люблю. Не думал об этом. Пью то же, что и все. — Буркает Моцзэ, отводя глаза в окно. Ветер противно выл и трепал ещё не до конца голые ветви тонких корявых деревьев. Люди кутались в кофты, спешили по уродливым серым тротуарам. И несмотря на это, мир вдруг остановился. Была лишь тихая кофейня, навязчивая музыка с топ-чартов на KuGou, запах кофе, что пропитал всё вокруг, и яркий улыбающийся старший, казавшийся не от мира сего. Было слишком странно. — Ужасно. Нельзя жить без любимого напитка, Моцзэ. — Цзяоцю качает головой, выглядит серьезно. Словно не о напитке он говорил. Но Моцзэ ему не отвечает, замявшись, он лишь вздыхает. А Цзяоцю ждет. Смотрит внимательно и явно пытается понять ход мыслей Моцзэ. Однако его отвлекает телефонный звонок. Цзяоцю быстро переговаривается с кем-то по ту сторону телефона, качает головой. — Прости, мне надо идти. — Цзяоцю улыбается, и в этой улыбке прослеживается короткое извинение, неловко откидывает челку со лба. Моцзэ прослеживает за коротким движением и безразлично пожимает плечами. — Я надеюсь, что ты не станешь вдруг меня игнорировать, правда, Моцзэ? Я напишу. И я действительно всё ещё очень хочу познакомить тебя с Фэйсяо. Мне пора. — Цзяоцю встает, кладет руку на плечо Моцзэ и, кажется, почти искренне улыбается. — Ты действительно чувствуешь ответственность за меня? Откуда такое внимание? — Я же уже сказал, что да. — Цзяоцю хмыкает. Моцзэ остается один, провожает старшего тяжёлым взглядом и выдыхает. Отчего-то он был расстроен, но природу своих чувств не понимал абсолютно. Хотелось сидеть в этом кафе дольше. Сидеть напротив Цзяоцю, разгадывать его, словно ребус или дурацкий замудренный шифр правителей древности. Моцзэ хотел забраться под кожу этого человека, впитаться в кровеносные сосуды, проникнуть в мозг, словно дешевая синтетическая дурь из тех мест, о которых порой говорил Дань Хэн с презрением в глазах. Хотел увидеть нутро со всеми внутренними органами и гематомами на них, угадать ритм сердца. Моцзэ хотел влезть к нему в голову, он отчаянно желал этого. Возможно, это было желание понять человека, которого Моцзэ не мог прочесть совсем. Возможно, это было странное выражение благодарности за спасение от фатальной ошибки. Хотя едва ли Моцзэ был ему за это благодарен. Но не теперь. Теперь ему было ради чего пытаться вести нормальную жизнь. Он хотел ответов. Ответов от Цзяоцю. Ничего более. Праздное любопытство, которое хотелось утолить. Даже ценой открытых ран другого человека. Осенний холод забирался под тонкую ветровку, возможно, уже стоило достать куртку. На телефоне висело два непросмотренных чата. Блэйд и Дань Хэн волновались. Если первый написал всего пару сообщений, то второй… Казалось, что он готов оборвать старенький телефон Моцзэ. Но тот не собирался ему отвечать. Он шел по сырой промозглой улице, наблюдая за падающими листьями, что устилали ещё не убранные тротуары багровыми, оранжевыми и жёлтыми пятнами. Некоторые хрустели под грубой подошвой ботинок. Когда впереди показался собственный дом, Моцзэ захотелось свернуть в переулок и остаться там навсегда. Там снова было пусто. Мама снова на работе. И тёплые ковры под нагими пальцами совсем не радовали. В холодильнике пустота, как и в желудке, где со вчерашнего дня был лишь сегодняшний американо со льдом. Тяжёлые ноги с трудом ступали по ступеням на второй этаж. В тихую маленькую квартирку, где стояли вечный холод от всегда открытого окна и уже застоявшееся одиночество, к которому давно пора было привыкнуть. И Моцзэ привык. Оно его больше не трогало. Стало его покоем и наслаждением. Пусть сердце всё ещё ныло, а живот скручивало. Квартира действительно встречает тишиной. Не той, где кто-то мирно спит, а на кухне искрится масло от кинутых на сковороду овощей или мяса. Не той, где был слышен шум живой квартиры. Нет. Тишина была мертвой, липкой. Лишь шум холодильника разбавлял гнетущую атмосферу только с виду уютной квартирки на окраине. Моцзэ скидывает рюкзак в коридоре. Стоило перестать пропускать школу, а то скоро начнутся проблемы, и маму вызовут на ковер к классному руководителю. А ей и так нелегко. Не стоит усложнять ей жизнь ещё больше. Последняя сигарета в пачке бьет Моцзэ по голове. Стоит ответить Дань Хэну, чуть-чуть надавить на чувство вины и выбить из него пачку. Дань Хэн совершеннолетний, взрослый, купить может. А Моцзэ — нет. Это грязно, но Моцзэ ничего больше делать и не оставалось. Не было выбора. Запах сырости, осени и ещё чего-то проникает в комнату через распахнутое окно, превращая её в ледяную обитель, как обычно. Моцзэ устал. Ему хотелось спать, а лучше уснуть навсегда. Или распластаться на асфальте в уродливой позе со всеми внутренностями наружу. Но он не мог. Не мог больше этого сделать. Руки, едко пахнущие сигаретами, разбитое лицо и рассеянный взгляд. Вот что представлял из себя семнадцатилетний школьник по имени Моцзэ. Он словно был вырезан из плохого сериала с известного онлайн-кинотеатра, где подростки вели не самую лучшую жизнь. Только в его жизни не было наркотиков, ярких вечеринок и безудержного секса. Ведь он не в фильме. Он всё ещё заурядный китаец с такой же заурядной жизнью. Из пучины самобичевания вместе с докуренной сигаретой, снова полетевшей в окно, его вырывает настойчивый стук в дверь. Моцзэ устало поднимается с кровати, перебирая ватными ногами, подходит к двери, не глядя распахивая. — Моцзэ. — Дань Хэн как-то больно облегченно выдыхает и, не спрашивая разрешения, врывается в квартиру. Скидывает обувь и проходит в гостиную. — Почему ты здесь, гэгэ? — Усталый тон, уважительное обращение и голова у косяка. — Я волнуюсь за тебя. Мало ли ты делов натворишь. — Выдыхает Дань Хэн, качая головой и протягивая пачку сигарет Моцзэ. — Не здесь, пошли ко мне в комнату. Мать почует запах, проблем не оберусь. — Моцзэ устало бредет в свою комнату, Дань Хэн семенит за ним. Чужой взгляд прожигает спину, Моцзэ неловко переминается с ноги на ногу, падает на кровать и закуривает сигарету. — Почему ты здесь, гэгэ? — Серый дым вылетает в лицо Дань Хэна, тот прислоняется к стене. Один и тот же вопрос, словно Моцзэ ничего больше и не волнует. — Я уже говорил тебе, почему я здесь. — Качает головой, зарывается пальцами в волосы. — Я хочу знать, что происходит с тобой. Хочу помочь. Моцзэ горько ухмыляется. Злые слова рвутся наружу, но он их проглатывает. Сжимает фильтр сигареты, устало качает головой. — Зачем мне помогать? У меня всё нормально. Я не нуждаюсь в помощи. — С нажимом произносит последние слова, где-то вдалеке сверкает удар молнии. — Ложь всегда давалась тебе легко, да? — Дань Хэн хмыкает. — Кем был тот человек у бара? Я знаю, что не хочешь отвечать… Но не заставляй меня говорить твоей матери о некоторых вещах. Моцзэ вздрагивает, резко поднимается с кровати. Это последнее, чего он мог ожидать от старого друга. В глазах Моцзэ это становится настоящим предательством и реакцию влечет соответствующую. — Что ты несешь, Дань Хэн? — Уважительное обращение потонуло в приступе ярости. Глаза сверкают обжигающим холодом, сигарета оказывается смята в кулаке, кожа пальцев жжется от горящего пепла. Но Моцзэ не обращает внимания. — У меня нет выбора. Не хочешь сам думать о себе, подумают другие. — Шипит Дань Хэн. — Я не собираюсь тебе позволять творить херню и загонять себя на дно. Так что ты либо расскажешь сам… — Сам? Ты вынуждаешь меня, гэгэ. — Моцзэ выплёвывает уважительную приставку, разжимает кулак, и пепел сигареты падает на пол, оставляя пятно ожога на ладони. — Моцзэ, ты знаешь, я один раз предупреждаю, второй делаю. Так что выкладывай. И без вранья. — Моцзэ зло усмехается, обожженная рука безвольно свисает по линии тела. Дань Хэн стоит со скрещенными на груди руками, холодный твердый взгляд направлен прямо на Моцзэ с уставшими, напряженными глазами. — Я позволил тебе не рассказывать о синяках на лице, но тут… Этот человек явно старше тебя лет на шесть. И ты должен рассказать, кто это. — Ха-а. Ты ведь не отъебешься, да? — Моцзэ устало заваливается обратно на кровать, игнорируя обожженную руку. Кожу печет, она вздувается мелкими волдырями, покрывающими те места, где касался пепел раздавленной сигареты. Ветер воет за окном, новая молния сверкает в пасмурном небе, леденящий холод проникает в комнату, забираясь под одежду, оставляя колючие синяки на бледных ребрах. Первые клочья тумана спускаются на землю, стелются по асфальту, обнимая трещины, забивая их пустоту собой, чтобы на утро исчезнуть с лучами солнца. — Нет. Выкладывай, Моцзэ. — Холодно бросает Дань Хэн, закуривая. Моцзэ мнется, сжимает губы, скрепит зубами. Ему не хотелось говорить, мозг лихорадочно подбирал подходящую ситуацию, в которой его мог бы спасти Цзяоцю, где при этом не упоминалась бы крыша и желание Моцзэ помереть, быть раздавленным силой притяжения. — Ты раздул из мухи слона, гэгэ. Я просто не смотрел по сторонам, когда переходил дорогу. — Моцзэ придумывает на ходу. Ложь всегда давалась ему легко, в особенности когда речь шла о его состоянии. Дань Хэн прищуривается, в синих глазах недоверие. — Цзяоцю-гэ дернул меня назад. Всё. Вот и всё спасение. — А что насчет его одежды у тебя? Как ты это объяснишь? — Шел дождь, было темно. Он дал мне свою одежду и отправил домой. — Это уже было почти правдой. Чтобы хорошо соврать, нужно смешать ложь с правдой, перепутать их настолько, чтобы собеседник поверил. Жесты, мимика, всё выдает ложь. Но если смешать вранье с истиной, то и мимика не выдаст. — Верить или нет — твоё дело. Но и врать мне незачем, с учетом того, что ты маме собрался говорить. — Хорошо. Допустим, всё так, как ты сказал. — Дань Хэн кивает. — Лишь допустим, Моцзэ. Что насчет всего остального? Ты раздавил горящую сигарету у себя в руке и никак не отреагировал. Ты считаешь, что всё нормально? — Дань Хэн грустно усмехается, устало проводит ладонями по лицу, словно скрываясь от рассеянного взгляда Моцзэ. — Я просто… Эм… — Мозг не нашелся, что ответить. Зубы впиваются в щеку, металлический привкус расползается во рту, оседая на вкусовых рецепторах. — Я просто разозлился и не заметил этого. — Не заметил? Не заметил ожог на ладони? Ты смеешься? — Дань Хэн смеется, серый дым вылетает изо рта вместе с горьким смехом. — Ты хоть понимаешь, как это звучит? А? Моцзэ пожимает плечами. Их обоих отвлекает уведомление на телефоне Моцзэ. Дань Хэн вздергивает брови. Моцзэ не писал никто кроме него и, изредка, Блэйда. Блэйд написать сейчас не мог. Он знал, что вместе с Моцзэ сейчас Дань Хэн. Мама была на работе и написать не могла по простой причине — телефон на рабочем месте был запрещен. Он склоняет голову к плечу, следит за тем, как Моцзэ тянется к смартфону, чтобы ответить. Неизвестный: Ты подумал насчет моего предложения познакомить тебя кое с кем? Фэйсяо забавная, вы с ней сойдетесь       

Вы:

Да.

Хорошо.

Неизвестный: Когда тебе будет удобно?

Вы:

Мне без разницы.

Выбирай время сам.

       Моцзэ убирает телефон, косится на ожидающего Дань Хэна. Его брови оставались вздернутыми, а в глазах стоял немой вопрос.        — Дань Хэн, ты ведь узнал, что хотел. Почему ты всё ещё здесь?        — Потому что я не получил ответов на все свои вопросы.        — А ты так уверен, что получишь их?        — Нет. Я не идиот. — Дань Хэн хмыкает. — Знаешь, что самое противное, Моцзэ? Я с тобой, сколько себя помню. И я абсолютно упустил момент, когда ты стал… таким. Ты не доверяешь мне и демонстрируешь это всем своим видом. Ты мой лучший друг, и я готов на многое для тебя. Не на всё, нет. Но на многое. Но ты отрекаешься от меня с каждым блядским разом всё больше и больше. Это ранит.        Моцзэ зажимает зубами щеку сильнее, не смотрит в хмурое и уставшее лицо. Он знает, что это были лишь слова. Глупые, пустые и никому не нужные. Лучшая защита — это не нападение. Это молчание. Никому ничего не рассказывай, не показывай, не доверяй. Так будет лучше. Так не будет больно. Так не будет ожиданий.        — Тебе пора, Дань Хэн. Скоро мама придет. Мне стоит убраться. — Бросает Моцзэ, отворачиваясь к окну, где гроза разошлась уже вовсю, начинает накрапывать дождь под аккомпанемент ярких молний, освещающих город.        Дань Хэн громко хмыкает, хлопает дверью. И почему-то Моцзэ кажется, что она отрезает от него Дань Хэна навсегда.