Розовый мир

Цзяоцю появляется буквально через минуту с вещами со все той же хитрой улыбкой. — Ты странный. — Бормочет Моцзэ, когда в него кидают рюкзак. — Это ты странный. Тебе же семнадцать, лучшие годы! — Цзяоцю буквально тянет Моцзэ за руку, точнее за рукав ветровки. А Моцзэ все еще отчаянно не понимает этого человека. Как он может так улыбаться едва знакомому человеку? Как может вести себя так по-ребячески? — И что? — Спрашивает Моцзэ, следуя за Цзяоцю. Семнадцать? Лучшие годы? Звучит как очередное издевательство. Моцзэ не видел в своих годах ничего положительного. Из друзей у него был лишь Дань Хэн, с которым он накануне поругался. И всё. И все же было кое-что ещё. Издевательства в школе и номер триста тридцать пять из триста сорока девяти в списке успеваемости учеников по школе. Все эти драмы в подростковом стиле — не более чем бред сумасшедшего, глядящего на свои юные годы через призму ностальгии. Юность была слишком тяжёлой, болезненной. В особенности у Моцзэ. Он не видел в этом ничего романтичного. Потому все эти глупые слова о «лучших годах» были лишь пустым звуком. — И что? — Переспрашивает, качая головой, продолжая тянуть за собой Моцзэ. — Ты ещё такой ребенок. Почему-то Моцзэ отчаянно задевало это «ты ещё такой ребёнок». Ему хотелось, чтобы Цзяоцю в нём видел взрослого, осознанного человека. Чтобы не смотрел свысока, словно на неразумного, вечно шкодившего щенка. — Я не ребёнок. — Упорно бормочет в ответ, сильнее натягивая капюшон, то ли стараясь скрыть эмоции, мелькнувшие на миг на лице, то ли от сильного ветра, треплющего деревья. — Куда мы идём? — Мы сбегаем. — Но Фэйсяо ведь знает, что мы ушли… — Моцзэ недоуменно бормочет. — Ага. — Подтверждает Цзяоцю. — И что? Это не даёт нам права сбежать? — Тогда мы просто уходим. — Моцзэ всё ещё пытался понять, хотя даже ему уже казалось, что не стоит искать логику там, где её нет. — Нет. Мы сбегаем. — Цзяоцю резко разворачивается. — Улыбнись уже. Жизнь тяжёлая, но хотя бы иногда надо улыбаться. Ведь сейчас всё не так уж плохо, правда? — Широкая улыбка озаряет лицо, Моцзэ вновь на миг зависает, когда его взгляд останавливается на чужих губах. Моцзэ лишь ещё больше хмурится, отбирая руку и пряча её в карман. Он ускоряет шаг, перегоняя Цзяоцю, слыша громкий смех в спину. И короткая улыбка всё же появляется на губах Моцзэ, пусть Цзяоцю этого и не видит. Они приходят в центральный парк, который сейчас обрёл вид заброшенного места: абсолютно безлюдный и слишком темные. Несколько фонарей не давали нужного количества освещения, место выглядело угрюмым. — Ты действительно утянул меня из тёплого кафе сюда? — Моцзэ ноет, оглядывая голые ветки, безлюдные тёмные дорожки, вымощенные камнем, и пустые скамейки, рядом с которыми стояли урны в пепле от сигарет: дешёвых и не очень. Свежий промозглый воздух проникает в грудь, горло колет от порывов ветра. — Да. Именно это я и сделал. — Зачем? — Тебе было некомфортно с Фэйсяо. Мне показалось, что вы сойдетесь характерами. Но я не подумал о том, что это Фэйсяо сама по себе грубая, а ты — нет. — Нет? — Нет. Ты скорее… прячешься за грубостью, тебе просто страшно. — Цзяоцю пожимает плечами. — Так бывает с детьми, которым кажется, что… А, неважно. — Которым кажется, что они никому не нужны? — Моцзэ садится на холодную скамью, доставая пачку сигарет, и улыбка, которую Цзяоцю хотел увидеть, расползается по его губам. Она злая, холодная. Ему не хочется грубить Цзяоцю. Не хочется послать к черту и сказать, чтобы он «отъебался». Отчего-то ему очень этого не хочется. Всё, чего он желает — это чтобы Цзяоцю прекратил видеть в нём нерадивого ребенка. Чтобы увидел взрослого и осознанного человека. Он желал забраться в голову Цзяоцю и оставить там всего себя. Это не было чем-то нормальным. Они едва знакомы. Но Моцзэ никогда не подходил под разряд «нормальных». Так что всё в порядке. Он всегда может заставить Цзяоцю принять его. Увидеть в нём кого-то, в ком Цзяоцю остро нуждался. И пусть Моцзэ ещё не знает как, но он это сделает. Обязательно сделает. — Я не хотел этого говорить. — Но ты об этом подумал. — Моцзэ пожимает плечами, дым сигареты скользит по воздуху. — Неважно, сказал ты или нет. — Моцзэ опирается локтями на колени. — Тебе жалко меня или что-то в этом роде? — Нет. Я не жалею людей, если они того не желают. И в особенности я не жалею людей, которые сами загоняют себя в яму. — Цзяоцю садится рядом, отбирает пачку сигарет у Моцзэ и тоже закуривает, хотя тот был уверен, что старший не курит. — Я не курю, лишь иногда. — Тогда зачем ты тут? — Ты спрашиваешь это уже в четвёртый раз? Мой ответ не изменился. — Кого я тебе напоминаю? Ты сам сказал, что это не Фэйсяо. — Цзяоцю негромко смеётся. Дым слетает с его рта вместе с невеселым смехом. — Меня. — Краткое и простое. Моцзэ вздрагивает, поворачивается на Цзяоцю, но лица не видит. — Что? — В твои годы мне какое-то время казалось, что всё, что я делаю, бессмысленно. Пустая трата времени. Но я не был в затяжной депрессии. — Я не в депрессии. — Цзяоцю хмыкает на эти слова. — Ты думаешь, каждый человек пойдет бросаться с крыши? Нет, Моцзэ. Это депрессия. И, наверное, что-то ещё. Я не психиатр. В любом случае. Мне не жалко тебя. Совсем. Да, и чувства ответственности у меня за тебя нет, даже если я говорил об обратном, какой смысл чувствовать ответственность за едва знакомого человека? — Цзяоцю откидывается на спинку скамьи. Голые деревья качаются из стороны в сторону. — Смотри. Кажется, снег пошёл. Первый в этом году. Так рано. Моцзэ поднимает голову, яркий свет фонаря бьет в глаза. Маленькие мокрые снежинки опускаются на тротуары. Зима в этом году действительно пришла рано. — Ты ушёл с темы. — Выдыхает Моцзэ, поднимая руку с сигаретой. Холодный снег опускается на замерзшую ладонь лишь для того, чтобы превратиться в маленькую капельку воды. — Ага. В любом случае, не думай, что мне тебя жалко. Это не так. — Тогда что ты ко мне испытываешь и почему остаешься рядом, хоть и виделись мы пару раз? — Хочется спросить. Но Моцзэ лишь качает головой и выдает. — Ты странный. — Нет. Я обычный. И ты обычный. Мы оба просто люди, выбирающие совершать глупые поступки. Иногда нам несвойственные. Может, это судьба? — Ты веришь в судьбу? — Да. А ты нет? — Нет. Судьба — выдумка, которую люди придумали для оправдания глупых совпадений или чуши, которую они совершают. Цзяоцю снова смеется. — В твоем возрасте я был куда наивнее. И романтичнее. Снова. Снова Цзяоцю говорит о возрасте. Моцзэ сжимается, пальцы давят фильтр сигареты, которая тут же летит в урну. — Ты меня считаешь настолько ребёнком? — Выплёвывает Моцзэ, пряча замерзшие руки в карманы. Цзяоцю пожимает плечами, усмехается. — Я считаю, что тебе нужен психиатр. Но это не моё дело и не мне тебе советы раздавать. Но на самом деле… ты ведь и есть ребёнок. Тебе семнадцать. Даже школу ещё не закончил. Кто ты, если не ребёнок? — Цзяоцю говорит об этом свободно, даже не представляя, как усиленно работает мозг Моцзэ. «Мне тебя не жалко» — проносится в мыслях. Цзяоцю даже не жалко его. Что если бы Моцзэ привязал к себе старшего жалостью? Он бы остался рядом? А если бы узнал, какие мысли в голове у Моцзэ, он бы остался рядом? Сидел бы вот так на лавочке с сигаретой в пальцах и рассуждал бы о том, что Моцзэ ребенок? Он бы возненавидел его? — Я просто хочу сказать, что… ты должен жить. Даже если больно, тяжело, даже если чувствуешь, что задыхаешься. Рано или поздно, всё равно всплывешь. Будет больно, но жизнь того стоит. Просто живи, хорошо? — Моцзэ вздрагивает, оборачивается на Цзяоцю, его взгляд направлен на тёмное небо, с которого всё продолжал падать снег. — Увидеть выход из ситуации порой тяжело. Но это нужно делать. Иначе… чем ты будешь отличаться от тех, кто абсолютно слеп? Даже люди с неизлечимыми диагнозами отчаянно хотят жить, а кто-то абсолютно здоровый хочет умереть. Как глупо. Цзяоцю едва ли задумывается, какой смысл вложил в свои слова для Моцзэ. Он не мог знать, что сейчас происходит в голове младшего. Не мог помыслить, что своими словами заставляет Моцзэ усомниться в нежелании жить. — Я не собираюсь сейчас умирать. — Бормочет Моцзэ, упирая взгляд в мокрый асфальт. — Уже неплохо. — Ты сказал, что я напоминаю тебе тебя. Почему? — Моцзэ упрямо сверлит лицо Цзяоцю, тот крутит фильтр между пальцами. Поднимает голову к небу, вздыхает, и облако пара вылетает с его рта. — Я сталкивался с похожей на твою ситуацией. Конечно, не совсем. Причина буллинга у меня, вероятно, была другая. — Цзяоцю хмыкает. — Люди ненавидят тех, кто хоть ненамного отличается от них. А ещё ненавидят, если чувствуют страх. И силу. Меня ненавидели, потому что я отличался. — Отличался? Чем? — Моцзэ жадно поглощает новую информацию о Цзяоцю, пытаясь впитать её в себя, словно старая иссохшая губка для посуды, про которую вдруг вспомнили. — Это неважно. — Резко прерывает его Цзяоцю, бросая предупреждающий взгляд. Говорить он не собирался точно. — В тот момент, мои отношения с родителями рухнули. Точнее с отцом. Если до они хотя бы притворялись, что любят меня, то после… — Цзяоцю снова упирает взгляд в тёмное небо, сжимая кулаки на коленях. — В общем, это дела минувших дней. И было это давно. Шесть лет назад. Какой смысл сейчас об этом думать? — Поэтому ты решил… — Моцзэ запинается, не понимая, как объяснить их странные взаимоотношения. Они не были друзьями, даже просто приятелями они не были. Но Моцзэ уже казалось, что они очень близки. Цзяоцю уже стал для него центром вселенной, вокруг которой потерявшийся школьник собирался строить свою личность. — Поддержать. Я уже сказал ранее, что ответственность или жалость — не те чувства, которые я к тебе испытываю. Скорее я просто вижу в тебе себя и мне не хочется, чтобы кто-то повторял мои ошибки или тем более мою жизнь. Даже если у нас с тобой всё же разные ситуации, в конце концов, мы просто люди. Мы все похожи, и судьбы у нас тоже крайне похожи. — Ясно… — Моцзэ не успевает договорить, когда откуда-то слышится до тошноты знакомый голос. — Ой, кто у нас тут. — Моцзэ вздрагивает, поднимается, и вслед за ним поднимается Цзяоцю. — Ха, блять. Неужели других парков в этом городишке нет? — Бормочет устало, разглядывая два знакомых силуэта. — Это ведь центральный, все тут. И кто это? — Вопрос остаётся без ответа. — Вам стоит сразу отъебаться. — Угрюмо говорит Моцзэ, убирая руки в карманы. Они стояли под фонарём, так что обоих было видно отчётливо. Лоча останавливается в метре, переводит взгляд с одного на другого. — Ну что ты, Моцзэ. Мы ведь друзья. — Моцзэ хочется заорать и ударить Лочу. Он не хотел сейчас позориться перед Цзяоцю, отчаянно этого не желал. Короткий взгляд на мужчину рядом заставляет сжать кулаки. — Ха. Черт, время идет, идиоты-школьники не меняются. — Цзяоцю ухмыляется, снова закуривая. — Эй, детишки. В курсе, что то, что вы делаете, уголовно наказуемо? — Моцзэ удивленно вздергивает брови. — Чё, нахуй? — Лоча подходит ближе. Глаза Цзинлю почему-то бегают туда-сюда, и она до сих пор не сказала ни слова, хотя была обычно той, кто всё это начинал. Моцзэ чуть двигается вперед, желая то ли закрыть Цзяоцю, то ли пытаться показаться бесстрашным. Ему абсолютно не хотелось выглядеть в глазах Цзяоцю запуганным ублюдком. — Ну, я ведь не ребёнок, чтобы не понимать очевидных вещей. — Цзяоцзо выходит вперёд, тушит сигарету об урну и хмуро оглядывает Лочу с Цзинлю. — Травля, буллинг, всё это уголовно наказуемо. Как и разжигание ненависти. Не в курсе были, или считаете, что ваши отцы всё уладят? — Цзяоцю, не надо. — Почти испуганно просит Моцзэ, хватая за кофту Цзяоцю. — Что за хуйню ты несёшь, пидорас?! Какой, блять, буллинг?! — Рявкает Лоча. — Этого придурка просто надо научить хорошим манерам! Вот и всё! Моцзэ стискивает зубы, сильнее впивается пальцами в кофту Цзяоцю, когда тот глумливо ухмыляется. — Хорошим манерам это каким? — Вкрадчиво спрашивает Цзяоцю. — Ну, а насчёт пидораса… что же, не сильно вы ошиблись. Моцзэ резко дёргает Цзяоцю назад, ему не нравится, что здесь сейчас происходит. Он хочет уйти или врезать по мерзкой блондинистой физиономии. — Блять, да ты! — Лоча, нам надо уйти. — Цзинлю бросает странный взгляд на Цзяоцю. — Да схуяли?! — Цзинлю, а твой отец вообще в курсе, какой хуйней ты занимаешься? Считаешь, он бы одобрил травлю? М? — Цзяоцю склоняет голову к плечу, скрещивая руки на груди. Моцзэ застывает и только теперь осознает, что все эти беглые взгляды Цзинлю были не просто так. — Я… никого не травлю! — Моцзэ усмехается, качая головой. — Да, ты ебнутая. — С улыбкой бормочет Моцзэ, не выдерживая. — За словами следи, уебок! — Лоча сплевывает на дорогу, размашисто подходя ближе. Моцзэ сжимает зубы, стискивает кулаки так, что ногти впиваются в загрубевшую кожу ладоней. — Почему тебе за ними самому не последить? — Устало спрашивает Моцзэ, пока агрессия внутри закипает всё сильнее и сильнее. Мысленно он сотни раз представлял, как разбивает лицо Лочи в кровь, оставляя огромные гематомы и кровоподтеки. В его сознании Лоча уже давно был мёртв от руки самого Моцзэ. Его останавливало лишь разбирательство с полицией, мама, которой будет от этого тяжело, и слова отца, сказанные слишком давно, чтобы быть важными. — Чё?! — Лоча заносит руку, но не успевает сделать ничего, Моцзэ, решившийся впервые продемонстрировать силу, оказывается быстрее. Он резко хватает запястье парня, удерживая его от нанесения удара. Злость внутри скапливалась, а унижение, испытанное перед Цзяоцю, выливалось в ещё большую агрессию и ненависть. — Угомонись! — Рявкает Моцзэ, удерживая чужое запястье. Лоча пытается выдернуть руку, но её сжимают слишком сильно, чтобы даже попытаться это сделать. Наверняка там останется синяк. Глаза Моцзэ горят ненавистью и холодом. — Да ты ахуел! — Цзяоцю отходит подальше, сильно хмурясь. Это явно не то, что сейчас должно было происходить. Моцзэ откидывает руку от себя, стряхивая запястье. — У тебя что, зубки прорезались? Боишься перед старшиком выглядеть ублюдком?! Моцзэ выдыхает, стискивает кулаки, отдалённо слышит, как что-то говорит Цзяоцю, чувствует чужую руку на плече, однако он просто скидывает её. Он едва успевает что-то понять прежде, чем кулак приземляется на чужое лицо. — Моцзэ! Моцзэ не слышит чужого крика, размашистые движения приходятся на лицо Лочи, который упорно пытается увернуться и оттолкнуть от себя взбесившегося одноклассника. — Я так много раз представлял твою смерть. — Шипит Моцзэ. — Что это даже приятно. Тебе больно?! — Рявкает Моцзэ, цепляясь за горловину куртки и крича в лицо Лочи. Из носа текла кровь, он явно был сломан. Под глазом сильный кровоподтек, губы разбиты в кровь, на щеках красные следы. — Моцзэ! Блять, успокойся, что ты делаешь?! — Цзяоцю тянет его на себя, пытаясь оттащить от еле дышащего Лочи. Конечно, среднестатистический ученик старшей школы едва ли способен даже ответить человеку, когда-то занимавшемуся единоборствами. К тому же, Моцзэ был намного крупнее и массивнее. — Цзинлю, забирай его и сваливайте! До твоего отца обязательно эта ситуация дойдёт. — Рявкает Цзяоцю, всё ещё держа Моцзэ за плечи, не позволяя даже двинуться. Моцзэ тяжело дышит, его грудная клетка высоко поднимается и опускается. Разбитые костяшки ноют, трудящиеся пальцы сжаты в кулаки. Что он, блять, натворил?!