Когда музыка смолкнет, выключи свет

      Кинотеатр он выбрал случайным образом. Фильм тоже.       На входе не у кого было купить билет. Он отсчитал пару мелких купюр и положил их в сколотую фарфоровую тарелку. Сеанс начался двадцать минут назад. Зал пуст: пара одиночек, компания из трех человек на пятом ряду.       Он сел на предпоследний, с краю, где кресло вместо ручки ограничивалось стеной. Сел спиной к стене, вытянул ноги через другие кресла и смотрел, как итальянская девица не слишком умело играет в застенчивую невинность.       Потом он глядел в потолок через пучок света, распадающийся на длинные полосы разной яркости. Жгут лежал в кармане, он приподнялся, чтобы достать, и тут он увидел.       Он увидел её ногу, бледно выделяющуюся на темном фоне. Нога была упёрта в ручку, меж передних кресел, согнута в колене, и она была обнаженной настолько, насколько он мог видеть отсюда.       Он подался вперёд.       Первой реакцией был смех. Он не рассмеялся, только почувствовал, что хочет рассмеяться. На самом деле ему совсем не казалось смешным то, что открылось. Сильное волнение охватило его. Настолько сильное, что оно пощекотало разом все нервные окончания. Он почувствовал, как вспотела ладонь, сдавившая обнаруженный жгут, вытащил руку из кармана пиджака, встряхнул ей. Наклонился еще немного через кресло. Он не переставал при этом смотреть.       Она была тоненькой, вся покрыта волшебным голубоватым светом. Одной рукой она поглаживала себя между ног, а на вторую оперлась щекой, чтобы удобно было смотреть кино. Она не пряталась. Она не пыталась скрыть, что ласкает себя. Она делала это лениво, будто даже не желая себя удовлетворить, а просто для развлечения.       Он поднялся, потому что просто не мог остаться на месте. И медленно стал спускаться к её ряду. Медленно, так чтобы она заметила его издалека, а не когда он подойдёт. Он свернул в её ряд, замер, она слегка повернула голову, освещение изменилось, теперь остриженные до плеч волосы отливали розовым, она поглядела на него, с холодным бесстрашием человека, умеющего дать отпор, потом её взгляд вернулся к экрану.       У него бешено билось сердце. Он не знал, зачем приближается к ней. Он не знал, что ей сказать. Он не знал, чего хочет от неё. Он просто мягко ступал по ковру, шаг за шагом, а она больше не поворачивалась. По её обнаженной коже метались цветные блики.       Лица он не рассмотрел. Едва ли она могла быть некрасива. Некрасивые женщины так себя не ведут. Или же они незамедлительно обращаются красавицами. Он подошел и колебался секунду: сесть через кресло от неё, или на соседнее, но, ещё даже не решив, почувствовал, как опускается на соседнее. Он коснулся плечом её макушки.       — Проваливай, — сказала она. — Или пожалеешь.       Она не знала, что он и так беспрестанно жалел. Ему некуда было идти. Нигде не было ему места. Даже сюда ему не продали билета. Он какое-то время заставлял себя смотреть в экран. Он даже уловил нить повествования: итальянка ехала куда-то в автобусе. И ему вдруг стало интересно, куда она едет, зачем? Что будет дальше? Потом он чуть повернул голову: сжатые пальцы медленно совершали круговые движения под съехавшими в сторону трусиками. Он всё видел. Её упёртую в переднее кресло ногу, с острым, полным впадинок и теней, коленом. Молочно-бледное бедро. Длинные тонкие пальцы, лениво поглаживающие поверхность половых губ. И он только теперь решился чуть изменить положение, чтобы увидеть её лицо. Она услышала шорох и обернулась. Её глаза были полны гнева. Она могла его убить. Она была способна, ей бы хватило сил.       Она смерила его оценивающим взглядом. Презрительным. Взглядом, познавшим тысячи разочарований. И он, должно быть, по привычке смерил её таким же.       — Ищешь проблем? — сказала она. — Что уставился?       Он ей улыбнулся. Смог заставить изогнуться собственные губы, хотя глаза так и остались застывшими. Он чувствовал, они не мигают.       — Я не помешаю, — сказал он. — Вот увидишь.       — Не свалишь, значит?       Она продолжала его рассматривать. Она его изучала. А он продолжал ей улыбаться. Он продолжал говорить этой улыбкой: мне просто некуда идти, некуда, только поэтому я не уйду.       — Я здесь незаконно, — произнёс он. — У меня даже билета нет.       — Правда? — её глаза прищурились, она подняла откуда-то с пола бутылку и отхлебнула из неё. — Будешь?       — У меня есть кое-что получше.       — Что?       — Буду, — сказал он. — Давай сюда.       Она несколько секунд смотрела на него с той же готовностью убить, потом в одно мгновение это выражение лица рассыпалось, и она усмехнулась, отхлебнула еще из бутылки, а потом сунула бутылку ему в руки и отвернулась. Он её устроил. Она прислонила затылок к его плечу, закинула обратно длинную бледную ногу.       Он взглянул на бутылку и почувствовал себя пьяным, хотя не сделал ещё ни единого глотка.       Фильм был на середине. Правила определились сами собой. Говорить было нельзя. Нет, нет. Трогать? Возможно, позволительно, но руки было единственное, чем он не мог рискнуть, даже теперь. Значит, он мог только смотреть. И он смотрел. Он чередовал просмотр фильма, с созерцанием её самоудовлетворения. Когда она протягивала руку, он вкладывал в неё бутылку, а потом принимал бутылку обратно.       Возбуждение, которое мучило его поначалу, перестало ощущаться так остро, осталась только унылая тянущая боль.       Она гладила себя в одном темпе, лениво и плавно. Она не спешила. Итальянка уже успела выйти замуж и обнаружить, что муж любитель помахать кулаками. Незадолго до конца фильма, затылок сильнее вжался ему в плечо. Он повернул голову. Её ноги разъехались шире. Она окончательно сдвинула трусики, и её пальцы порхали теперь туда-сюда по влажной, мерцающей плоти, потом она погрузила их в себя, и одновременно вцепилась свободной рукой ему в колено, её тело выгнулось, распахнулся рот, пальцы совершали судорожные беспорядочные движения, сдавливали, тёрли, проникали в неё. И он чувствовал, как ногти сжимаются на его колене, и как он сам уже недвусмысленно близок к тому, чтобы кончить, она металась, зажмурив глаза, металась, завалившись на его плечо, резко вдыхая ртом, и вдруг из её горла вырвался низкий стон, разнёсшийся по всему залу, и та рука, которая держалась за его колено, тоже заметалась, вцепилась в его руку и заставила его накрыть ладонью распахнутый горячий рот, а затем вернулась на прежнее место, в глазах у него потемнело, он кончил, крепко зажимая ей рот ладонью, в которую она продолжала стенать, и этот момент, стремительный, бесконечно долгий, каждую секунду которого он прочувствовал через все имеющиеся у него органы чувств, и как будто даже сверх этого, потому что он был счастлив на мгновение, обманчиво счастлив, запертый в дрожащей, зыбкой темноте, сомкнувшейся вокруг его сознания, этот момент показался ему откровением, ответом на вечный вопрос, недоступный смертным, который он почти смог подсмотреть. Он дышал. Дыхание врывалось в горло через разомкнутые губы. Ладонь, влажная от прикосновения к её рту, ощущала другое жаркое дыхание. Было неудобно. Он чувствовал, что ей неудобно, поэтому он придержал ей спину и поднял ручку между креслами, чтобы она могла лечь ему на колени. Она поёрзала, пытаясь устроиться поудобнее, потом ему открылось бледное, кукольно-овальное лицо. Она улыбнулась, глядя на него сверкающими потусторонними глазами.       Он вернулся к просмотру фильма. Его рука изучала вслепую черты чужого лица, поглаживала мягкую кожу. Пока искусительница, которая, вероятно, под конец должна была сожрать его живьём, позволяла приласкать себя, притворялась безобидной. Итальянка снова переехала в другой город, где она снова никому не была нужна. Жизнь её зашла на новый бессмысленный круг, вот-вот по экрану должны были поползти титры.       Она напряглась, отвела мягко от лица его руку. Они поменялись местами, теперь она глядела на него свысока. Она казалась довольно высокой. Он попытался ухватить смысл, придающий красоту сплетению черт её лица.       Она прошла мимо, потершись о его колени, взяла бутылку с соседнего кресла. И он вдохнул, и опустил взгляд на уровень нижней части экрана. Она всё ещё была здесь. Он услышал всплеск. Он ведь так и не сделал ни глотка, и не знал, что там, в бутылке.       — Идём? — сказала она.       — Куда?       — Не знаю. Куда тебе хочется?       Он снова на неё посмотрел. Он не мог сказать ей честно, куда ему хочется. Он чуть не попал туда сегодня. Солгать он тоже не мог. Потому что ложь, это слишком дёшево по сравнению с тем, что у них было. Он обратился всё к той же застывшей улыбке, какая у него осталась из множества доступных ему прежде форм человеческой мимики. Кроме этой улыбки он всё позабыл. Даже она не была утрачена по ошибке.       — Я не могу.       — Почему не можешь?       Её волосы в самом деле были бледно розовые. Она пожала плечами, усмехнулась, и пошла дальше, вдоль поднятых тёмных кресел. Она дошла до самой лестницы. Задержалась там. Потом она вдруг стремительным шагом вернулась к нему.       — Окей, — сказала она. — Поднимайся. Не знаешь, куда хочешь, значит пойдём, куда я хочу.       — Куда же?       — Я ещё не придумала, — сказала она. — Вставай. Ну? Не люблю, когда в зале включают свет.       — Боишься разочарований.       — Разочарований? Что в них страшного? — её смеющееся лицо приблизилось к нему. — Может, это ты их боишься?       — Нет.       Она почему-то перестала улыбаться. Свет в зале моргнул и включился. Её взгляд быстро пробежался по уже измявшемуся костюму.       — Чёрт возьми. Ты кем работаешь?       — Никем.       — Безработный?       — Да.       — Обманываешь меня.       Он молча качнул головой. Костюм её смутил. Она предположила о нём что-то неприятное и теперь обдумывала это, обдумывала, хочется ли ей вляпаться в то, что она себе вообразила. Он мог это прочесть. Или он тоже вообразил, что может? Она, глядя ему в глаза, склонилась ещё ближе к его лицу.       — Ладно. Раз ты безработный, я тебя угощу.       Да, она была красива. Опасной красотой человека, которому нечего терять. Она тоже балансировала на грани. Они сразу поняли это друг о друге. Или он вообразил, что они поняли. Да, вообразил.       — Значит, угостишь?..       — Да.       — Надеюсь, мы думаем об одном и том же.       — Возможно, — сказала она сквозь полуулыбку.