Когда музыка смолкнет, выключи свет

      Если бы красота имела какой-то смысл, кроме причинения боли, то этот день мог бы полностью всё изменить. Сасори никогда прежде не подмечал столько красоты. Когда они вышли на улицу, уже смеркалось. Он обернулся и увидел старую вывеску кинотеатра, а ниже, в окошке, увидел сморщенное лицо пожилой женщины. У него кольнуло под сердцем. Женщина смотрела на него. Он улыбнулся ей, а она ему нет, так и продолжала сверлить его помутневшими глазами.       Его рука была в чужой руке. Вывеска удалялась. Он увидел синеву над низкой крышей, уже подёрнутую розово-оранжевыми разводами. Чёрный прямоугольник кинотеатра и ползущий от него вверх розово-оранжевый градиент. В воздухе застыл неподвижно запах жженого сахара — запах попкорна, вместе с запахом пыли и подцветающей воды. Сасори продолжал смотреть туда, в сторону темного оконца, откуда на него смотрел уже совсем другой человек, пока они не повернули, и прямо вокруг него не выросла улица полная цветных вывесок, мерцающих в серости сумерек.       Где-то рядом шумела железная дорога. Не было тишины, вместо неё стоял гул, образованный тысячей смягченных, далеких звуков. Его тащило вверх по улице. Три полные ампулы звякали на дне кармана, он несколько раз проверял их, ожидая обнаружить вместо них пустоту.       Он просто выжил. Дело было в том, что он всё ещё был жив. И он видел то, что уже не должен был увидеть никогда.       — Ты откуда вообще?       Она обернулась. Она продолжала вести его сквозь потоки неона. Было больно, он не сразу отметил силу, с которой она сжала его руку. Должно быть, это самое грубое, что когда-либо происходило по отношению к его рукам, ведь он не мог ими рисковать.       — Не хочешь говорить? К чёрту. Можешь молчать. Я тоже не из разговорчивых, просто ты еще молчаливей меня… Ах, нет, сегодня такой день! Сегодня мне хочется поговорить! — она рассмеялась. — Хочешь, я угадаю, откуда ты? Например… ты из Чибы?       Снова шумел поезд. Её смех раскалывался на звонкие осколки и дрожал внутри монотонного ритма колёс.       — Нет, можешь не отвечать… Ты не из Чибы… Это видно сразу. Откуда же?.. Явно не здешний… У тебя такой вид, словно ты с луны свалился… Будешь?..       Она протянула ему бутылку. Он хотел ответить, но она как-то поняла без слов, что он не будет.       — Похоже, сегодня я сама себя спаиваю… Обычно это не моя забота… Как тебя зовут?..       Улица, которая неслась по обе стороны от него, притормозила. Она застыла напротив, отхлебнула из бутылки. Её лицо мигало сине-зелёным светом витрины.       — Даже имя не скажешь?.. — протянула она. — Ты, что, в розыске?..       — Это важно?       — Нет. Не знаю. Может и важно. Смотря за что. За что ты в розыске?       Он не отвечал. Ему не хотелось. Ему нравилось всё так, как есть. Она покачнулась на месте, разглядывая его. Он тоже мог теперь изучить её поближе. Но был ли смысл в этом взаимном изучении? Разве есть у них шанс понять хоть что-то друг о друге? Ничего бы они не поняли, даже если бы оба непрерывно разговаривали двадцать лет.       — Чёрт, — выдохнула она. — Ты странный, ты меня пугаешь.       — Чем?       — Не знаю. Не могу понять.       — Только пугаю?       Она снова отхлебнула. Потом она шагнула вперёд, обвила его шею и он, наконец, узнал, что в бутылке. Вкус её рта смешался со вкусом красного вина. Он словно сделал глоток. Улица исчезла. Горячий, настойчивый язык ворвался в его рот. Её язык искал ответы, или, скорее, пытался взять ответы силой. Он не сопротивлялся. Пока её язык грубо прокладывал себе дорогу, он замер, прикрыв глаза, и чувствовал, как в ответ на напористое скольжение, на прикусывание, на горький привкус вина, тело оживает, и наполняется теплом, и как это тепло превращается в возбуждение. Она ужасно целовалась. Это была атака. Желание победить. Чем дольше он ей не отвечал, позволяя целовать себя, тем настойчивей она пыталась добиться ответа. Наконец, она выдохнула, отстранилась, уязвлённо уставилась ему в глаза. Ничего она не получила, но он получил достаточно.       — Ладно, — сказала она. — Не хочешь? Я уйду, — она смотрела на него. — Я ухожу. Ты ведь просто… первый встречный из кинотеатра, — прошептала она, словно он должен был опровергнуть это. Сказать ей, что он не просто первый встречный. Она не уходила. — Ладно, — повторила она, продолжая стоять на месте. Вывеска, мигающая зеленым и синим, превращала и без того живое лицо в калейдоскоп красок и эмоций. Даже в его пустой груди что-то шевельнулось. Какая-то тень. Или это была судорога, от которой словно вздыхает уже мертвое тело?       Она сделала шаг назад, стала оборачиваться. Он схватил её грубо за руку и рванул к себе. Она не вскрикнула, не издала ни единого звука. Он притянул ближе её лицо, как можно поступить с игрушкой, с чем-то неодушевлённым, но она была живой, она давала отпор. Попыталась оттолкнуть его. Он сжал сильнее. Перехватил поудобнее её плечи. Она дёрнулась. Это было не всерьёз. Это была игра. Она смотрела на него ошеломленно, как будто никто прежде не смел с ней так поступать. Он улыбнулся ей в губы, и глядя в её заметавшиеся глаза, втиснул большой палец меж сжатых зубов. Провел им вдоль острого края, туда-сюда, прижал изнутри щеку. Теплое дыхание соскальзывало из одного рта в другой. Она часто дышала. Не сопротивлялась уже. Большой палец выскользнул из её рта, упёрся в подбородок. Он погрузил теперь средний и указательный, скользя ими по нежной мякоти языка. Она не знала, что он щекочет себе нервы, ведь она не могла знать, как он многие годы берег свои пальцы.       — Оближи, — прошептал он.       Губы сомкнулись послушно, обволакивая влажным теплом. Ему было хорошо. Тело приятно напряглось. Он мог просто взять и прижать её ладонь к ноющему члену, она сама бы всё сделала. Но так игра закончится. И ему придется вернуться к кинотеатру, и снова приводить себя в порядок. Они к тому же стояли посреди улицы, так что он пытался сообразить, что можно получить от неё прямо здесь, или куда можно её отвести.       Посасывая его пальцы, она прикрыла глаза. Ресницы веером расходились от трепещущих век. Тонкая морщинка разделила изогнутые брови. Пальцы обдало холодом, он снова заставил её распахнуть рот и скользнул в него языком, глубоко, стараясь заполнить пустоту. Она застонала. Снова обхватила его руками, потянула к себе. И он попытался показать ей разницу, между поцелуем, распаляющим желание, и поцелуем, который силой пытается взять своё.       Она была грубиянка. Не понимала она его осторожных движений. Её рот то сражался с ним, то сдавался от бессилия. Когда они прерывались, она смотрела на него мстительно, точно он намеренно чего-то ей не отдавал. Но он знал уже, что она никуда теперь не денется, и значит можно было не торопиться.       Они целовались. Её тело льнуло к нему. Наконец, поцелуй оборвался.       — Вот это я влипла… — шевельнулись её припухшие губы. Взгляд испуганно скользнул по его лицу.       Он улыбнулся, наклонил голову.       — Да?..       — Да. Ещё как, — сказала она. — Ещё как… — она словно пожаловалась ему на это. Было занятно, что она говорила это вслух. Хотя он уже всякое встречал. И он так и не придумал, где бы её трахнуть поудобнее. Она, конечно, не понимала, что сделала для него. Она не могла знать, что выдернула его с того света. Она сделала для него достаточно и не ждала благодарности, но раз она продолжала предлагать… почему не воспользоваться этим предложением? Да, он был совсем не прочь.       Он осмотрелся, взял её за руку, ожидаемо, она не задавала вопросов, а просто пошла за ним. Он увёл её с мерцающей улицы в темный переулок, толкнул к стенке. Она не взбунтовалась, стояла и глядела на него, дурочка. Он думал, как лучше это сделать. Спокойно задрал юбку, спустил с неё трусики, они сползли к коленям, она свела ноги, трусики свалились на землю, и она просто переступила через них. Как её приласкать он уже знал. Он стал поглаживать её, без особого старания, и одновременно думал, как это лучше сделать? Сзади? Развернуть ее лицом к стенке? Заставить её наклониться?       Он забрал у неё бутылку, поставил на пол, потом взял её за плечи, и она развернулась спиной, и так же послушно нагнулась, прижавшись щекой и ладонями к стене.       Всё было так просто, что ему даже стало не по себе. Но ведь она раздвинула ноги, потому что он смог её завести, значит, всё заслуженно? Это заслуженный приз?       Он аккуратно ввёл в неё пальцы, она зашипела, подалась задом ему навстречу, смазка текла у неё по ногам. Он стал левой рукой расстегивать брюки. И вдруг что-то щёлкнуло в стороне. Он повернул голову и замер.       — Слышите, мы не мешаем? — произнёс темный силуэт. Их было четверо. Четверо юнцов с абсолютно дегенеративными лицами. Ему стало нехорошо, он сразу понял: в лучшем случае их изобьют и ограбят, а в худшем… Он непроизвольно глянул в её сторону. Она, видимо, не понимала, чем это ей грозит, не чувствовала опасности. Она просто оправила юбку.       — Чё, язык в жопу засунул, а? Мы тебе не мешаем?       — Нам не нужны проблемы, — сказал он. — Сколько? Я заплачу.       — Думаешь, всё можно купить, как эту шмару?       Они подходили ближе. У одного в руке был нож. К горлу подбиралась тошнота.       — Можт лучше поделишься с нами?       — Не нужно, — сказал он.       — Нужно, нужно… — сказал один из них, остальные загоготали. — Жалко, что ли?       — Давайте успокоимся. Берите что угодно другое.       Его тело словно коченело от ужаса, ему показалось, что стало холодно, так холодно, что его всего трясло. Они подходили. Подбирались к ним. И он прошептал: «Беги». Он сам это едва услышал. Она не шевельнулась. Она, конечно, была в шоке, была напугана больше, чем он. А он знал, что может что-то и выдержит, но точно не выдержит зрелища, как её насилуют четыре человека.       — Беги! — выпалил он. Уже громко. Так что они тоже услышали и стали ржать. Они были не люди, они были животные, бездумные жестокие животные. Она не бежала. Она просто стояла на месте. Потом она наклонилась, и он решил, что она падает в обморок, но она подняла с пола бутылку и приложила её к губам. Она пила, огромными глотками выхлёбывала то, что осталось. Потом она вытерла рот, как-то наклонилась, пригнулась, как будто ей больно, и он увидел, что она улыбается.       — Идите сюда, — сказала она.       — Зырьте, да она сама хочет!       Один из них шатнулся в её сторону.       А он так ошалел от происходящего, что просто шагнул назад, отступил, как последний трус.       Этот тип подошел к ней, улыбаясь. Она ему тоже улыбалась. Она поманила его пальцем. Потом снова хлебнула вино.       — Будешь? — сказала она. Так же, как ему говорила. Может она нимфоманка?.. И тут он вспомнил про ампулы. Вспомнил, что всё это может быть уже на том свете. Не по-настоящему. К тому же ад вполне мог бы выглядеть именно так. Он запустил руку в карман.       — А раком встанешь?       — Ага, — сказала она. Ампулы были на месте. — Лови.       Она бросила бутылку. Тот, который к ней подошел, поднял руки, поймал. И тут она нырнула куда-то вниз, в сторону, а потом — он даже не понял — раздался глухой звук, и этот тип рухнул, словно подстреленный. Она подхватила бутылку с земли и вмазала ей по стене. Стекло взвизгнуло и разлетелось.       Остальные животные ринулись на них. Сверкнул нож. Он закрыл глаза. Провалился в темноту на долю секунды.       — Ах ты, шмара! — заорал кто-то, а потом взвыл. И он снова уставился туда, где у стены уже валялся второй, закрывая руками залитое кровью лицо. Он чувствовал, как сердце вместо того, чтобы колотиться, застыло, его словно свело спазмом, он прижал к груди руку. Он задыхался.       Она вышвырнула бутылку, осталась безоружна. Глаза у неё были бешеные. Они мерцали, словно увязшие в дёгте светлячки. Двое оставшихся переглянулись между собой. Тот, что с ножом отскочил, а второй замахнулся. Она перекатилась по земле. Они не успевали, не успевали за её движениями, потому что просто невозможно было человеку двигаться с такой скоростью. Животные орали друг на друга матом. Уже не они наступали на неё, а она на них. Тот, что с ножом, принял оборонительную позу, но это ему не помогло, он пропустил удар, один единственный удар и сразу рухнул.       — Ну, давай, — бросила она последнему. — Давай, подходи, сыкло.       — Чё, думаешь самая умная? — рявкнул тот, его рука вздёрнулась, он выхватил пистолет, и сначала хотел в неё выстрелить, но потом вдруг уставился ошалело на него, застывшего в стороне, и вот уже он под прицелом пистолета. Животное расхохоталось. Он поднял руки, он видел это в кино. Не высоко, потому что они были тяжелые, словно налитые свинцом. Он едва смог поднять их на уровень груди.       — Вот та-а-ак, — хохотало животное. — Теперь уж ты точно раком встанешь, тварина. Становись! А не то я шмальну ему прямо в рожу, поняла? Чё, охуела, да?       Она стояла от животного в пяти шагах, а сколько было от него до дула пистолета он не знал. Он знал, что это плохо закончится. Он знал сразу.       Разве это не насмешка? Разве человек не вправе выбрать свою смерть? Почему это должно было случиться так?       Он перестал слышать что-то, кроме гула крови в ушах. Он слышал только этот грохот и больше ничего, хотя животное орало что-то, и она тоже что-то отвечала. Но он знал, что его всё равно сейчас убьют. И ему даже нечего было вспомнить важного. Поле зрения как будто схлопывалось, сужалось, чернота наплывала, улица меркла. Он закрыл глаза. Попробовал вдохнуть и не смог.       — Эй!       Он не мог дышать. Он не мог открыть глаза. Потому что они и так были открыты, просто он ничего не видел.       — Эй! Очнись! Ты меня слышишь? Господи… — она утёрла широкий лоб. Прохладные ладони обняли его лицо. — Очнись… Очнись, я тебя даже по имени позвать не могу! Вот так… смотри на меня… Да. Смотри на меня… Меня зовут Сакура, — она засмеялась, — Сакура. А тебя? Как тебя зовут? Мне жаль, что они тебя напугали… Как же тебя зовут?..       Воздух часто-часто вырывался через его разомкнутые губы. Он привстал, потянулся рукой, чтобы нащупать опору, но вместо этого наткнулся на тепло её тела и на него просто нахлынуло. Это было самое страшное, что происходило с ним в жизни, страшнее этой драки и выстрелов, и смертей, сотен смертей, которые он видел. Потому что его тело содрогнулось, и он вцепился в незнакомую девушку, в эту Сакуру, и почувствовал слёзы, которые катятся по лицу, хотя он никогда в жизни не плакал, и даже не знал, как это. А теперь он плакал. Потому что он почувствовал, он понял, наконец, что с ним произошло, не сейчас, а что с ним произошло на самом деле, и что это нельзя изменить, нельзя исправить, а ведь он хотел успеть уйти до того, как сможет это понять. И он хотел спрятаться, перестать. Хотел деться куда-нибудь от этого, но он не управлял своим телом, оно продолжало цепляться в теплые плечи, продолжало дрожать, и она, эта Сакура, просто обняла его. И ничего больше ему не говорила.