Недоказанная теория

« — Прими себя, прими себя… Это же звучит так легко!

Это должно быть легко! Так почему я не могу просто?..

Мне надо читать меньше маминых книг по мотивации

и психологии. Никакого Карнеги. Прости, планшет,

я не хотел тебя ударить, просто слишком много

событий сейчас происходит. Я определённо не в норме»,

— отрывок из видеодневника Лаврентия Семёновича Тимошина

(по-видимому, именно после этой записи в левом нижнем

углу экрана появилась длинная глубокая трещина).

… Лавр рад выйти из черноты допросной, рад, что ещё кто-то кроме него почувствует на себе праведный гнев его мамы — простите, старший следователь Светлов, но вы сами на это напросились, — однако ещё больше он рад тому, что спасать его пришла не только мать. Приятно увидеть здоровую, невредимую и вполне жизнерадостную Стальную, которая — удивительно — на самом деле умеет улыбаться и говорить забавные фразочки. Но даже на этом обнадёживающем фоне видеть наконец выспавшегося Даню, который до смешного серьёзен рядом с госпожой аудиторшей, это… Великий Циолковский, они встречались считанные часы назад, во время похорон Мадам Кюри, но Лавр чувствует такое чертовски мощное облегчение в грудной клетке, будто видит его впервые за неделю. Неужели раньше тоже такое было, просто он не замечал или запрещал себе замечать? До Алисы, до КРАБа, до всего этого. Они ведь знакомы годами, наверняка же эти, м, чувства не появились в один день — такие сильные, глубокие и… …И да, Даня всё ещё не вылезал из его снов. Всегда об одном и том же, но каждый раз с разными деталями. В этот раз он почти придушил Лавра своими невыносимо пожирающими поцелуями, в то время пока сам долго, нестерпимо долго не давал ему кончить, а только изводил и заставлял умолять о разрешении сделать хоть что-то. Так, как никакая Алиса в жизни бы не смогла, и в тот момент Лавр даже не мог вспомнить никакого другого имени, кроме всепоглощающего: ДаняДаняДаня. Это было считанные часы назад, ночью, во сне, и это определённо не то, о чём Лавр должен думать посреди полицейского участка, рядом со следователем, его мамой и, чёрт побери, самим Даней. В паре шагов впереди. Который ещё и улыбается украдкой с этим своим лицом «у меня всё под контролем, сейчас всё наладим». Улыбается персонально Лавру, разумеется, потому что только он из всех присутствующих может считать это немое послание его торжественно-победного взгляда немного сверху вниз. Да, Даня почти на полголовы выше, и, боже, Лавр думает об этом слишком много, но он хочет ещё… Как только следователь куда-то — Тимошин правда не слышал, куда и зачем именно, он был занят, — уводит Регину Порфирьевну, улыбка на Даниных губах расцветает ярче и свободнее, и это не помогает. Не помогает думать о действительно важных вещах, которые Лавр из последних сил удерживает в своей голове. Вчерашний день, Стальная, препарат — точно. — Ты всё записал? Даня будто ждал этого вопроса, он охотно склоняется ближе, почти на уровень роста Лавра, и наклоняется к нему, как всегда, когда они вместе работают в лаборатории над одним экспериментом. — Да! — с готовностью рапортует он, не нуждаясь в уточнениях. — Весь анамнез в институте. — Тогда срочно туда, — мгновенно разворачивает его за локоть Лавр и готов уже рвануть с места, прямо отсюда и обратно в НИУ к родным исследованиям, потому что первые испытания КРАБа на человеке, нулевой пациент, абсолютно бесценные данные! — но ему не дают. В последний момент Лавр чувствует, как его перехватывают за свободную руку, перебивая всё его только разошедшееся научное пламя. Конечно, это мама. Конечно, она не позволяет ему этого сделать. В горле поднимается негодование, возмущение и желание вырваться ещё до того, как она произносит своё: — Какое «срочно»?! Нет, Лавруша, никуда ты срочно не пойдёшь, кроме как домой! От тебя тюрьмой несёт! — суетится женщина, пытаясь оглядеть его одновременно со всех сторон. — Мам, да я даже в камере не был, только в допросной. — Всё равно! Никуда я тебя не отпущу после такого, душ нужно принять! — стоит она на своём, а последнее проговаривает на полтона ниже, словно секрет, вот только эти полтона особой погоды не делают, и Лавр как никогда остро ощущает рядом стесняющее Данино присутствие. И, кажется, тот это понимает, потому что аккуратно выпутывает свою руку из хватки друга — которую Лавр так и не подумал разжать, какой ужас, — и неуверенно перекатывается с мыска на пятку, пытаясь отойти в сторону. — Ну ладно, я тогда пойду, наверное… И здрасте, тёть Тань, — он вежливо кивает Татьяне Тимошиной, и та тут же отвечает ему широкой улыбкой. — Здравствуй, Данечка! Кстати, если хочешь, ты тоже заходи к нам, чай попьёшь, давненько я тебя не видела. Это правда, мама Лавра испытывала довольно явную симпатию к единственному человеку, который на протяжении нескольких лет мог терпеть её гениального сына. Она периодически приглашала Логинова на всякие праздники, а тот отказывался всего лишь в половине случаев. И обычно Лавр был рад видеть его в стенах своего родного дома, где Даня смотрелся до странности уместно и комфортно. Но сейчас. В нынешних несколько изменившихся обстоятельствах. «Не надо», — как можно ярче выражает он одними предостерегающими глазами, когда Логинов по привычке ищет его взгляд и безмолвно спрашивает мнение, как делает это всегда. Вот только обычно он принимает во внимание это самое мнение. А не улыбается широко и слегка фальшиво, поворачиваясь к маме Лавра и дружелюбно заявляя: — А знаете, я с радостью, тёть Тань. Та мгновенно расплывается в одобрении, радуется и тает настолько, что даже позволяет парням идти на несколько шагов впереди перед ней, что и даёт Лавру возможность притянуть друга обратно за локоть, когда они уже выходят из полицейского участка и направляются к дому Тимошиных. — Ты что творишь? — недовольно шипит он даже не в половину, а в четверть громкости голоса. — А почему нет? — кажется, почти искренне недоумевает Даня так же тихо, но не пытается вырваться. — Я, вообще-то, тебя спас, приведя Стальную, поэтому не запрещай мне выпить прекрасного жасминового чая, который так хорошо заваривает твоя мама. Лавр, может, и хотел бы возразить. Но. Но Даня правда помог ему, а жасминовый чай и правда хорош. Поэтому приходится сглотнуть комок, состоящий из едва ли рационально объяснимого протеста и желчи, и кивнуть, принимая эти аргументы. Чем быстрее они это начнут, тем быстрее закончат и окажутся в НИУ, где то, что так необходимо их исследованию. … Лавр уже несколько дней не принимает никакого иного душа, кроме холодного, потому что… Ну, потому что. Но даже это радикальное охлаждение не может подготовить его к тому, что мама не постесняется стоять под дверью ванной, не постеснявшись даже присутствующего тут же гостя. Это же как минимум невежливо, даже Лавр это понимает. Он игнорирует её, закутываясь плотнее в банный халат, который никогда ещё прежде не казался таким открытым и, блять, неудобным, и проходит мимо на кухню, где и его тоже уже ждёт чашка чая. Игнорировать сидящего буквально напротив, в углу за их кухонным столом Логинова не так же легко, но Лавр старается изо всех сил и вместо этого обращается к матери как можно нейтральнее, будто всё в порядке: — Ты хотела поругаться? Уж открытую ссору она точно не посмеет при госте устраивать, даже если очень хочет. — Почему? Не собиралась я тебя ругать, — удивляет сына мать. — Зачем тогда под дверью стояла? — Слушала, плачешь ты или нет. Блять. Чуть не поперхнувшись глотком чая, Тимошин идеологически отказывается чувствовать на себе удивлённо-вопросительный взгляд Дани через весь стол. И он никогда не признает, что в этот момент у него самого лихорадочно покраснели кончики ушей от ужасной неловкости. — С чего это я должен плакать, мам? — недовольно почти огрызается он. — Ну, ты, кхм… Стал ректором, в полицию попал, с девушкой непонятно что, — женщина невнятно взмахивает руками от переживаний. — Я подумала, стресс навалился. Лавр знает, что мама его любит. Что она хочет ему самого лучшего и счастливого. Вот только прямо сейчас она правда не понимает в полной мере весь масштаб происходящих в его жизни событий. И да, «с девушкой» у него не «непонятно что», а дружба. Вот только вряд ли мама это поймёт. Особенно не поймёт настоящую причину того, почему Лавр не может полюбить Алису в том самом смысле, которого от него ждут. Это всё одна огромная проблема, и её он объяснять в жизни не будет. Вместо всей этой пронёсшейся в мыслях нервно-гневной тирады Лавр только выдыхает и старается слегка улыбнуться для более удачного внушения, заглядывая матери в глаза. — Я в порядке. Правда, — ровным тоном убеждает он. На секунду даже кажется, что этого вполне достаточно. Что родительское беспокойство удовлетворено полностью и на время больше никак не даст о себе знать. Лавр целую секунду наивно надеется быстро допить свой чай и сбежать в НИУ творить историю. Но. Но мамино лицо сразу после спокойствия снова меняется и загорается какой-то подростковой лукавой хитростью, и тогда дело катится в пропасть. — Да? Тогда это надо отметить, — слишком серьёзно заявляет она, широко и гордо улыбаясь. — Мой сын наконец возмужал! Даня, ты же в курсе? — Логинов, на которого тут впервые обратили внимание, только как-то заторможенно кивает, а мама радуется этому ещё больше и решительно хлопает ладонью по столу. — Ну конечно же ты в курсе, ты же его лучший друг! Слушайте, а давайте купим шампанского, соберёмся все вместе, позовём твою девушку, Лавруша, а? Ну, это просто… Абсолютно кошмарная идея, которая ужасает, хотя и не до удушья, как бывало раньше. Лавр обычно не хочет расстраивать свою маму, но это заходит слишком далеко, и он вынужден. Они с Алисой не встречаются! Потому что нельзя встречаться с прекрасной и заслуживающей всей любви мира девушкой, если на самом деле хочешь завалить в постель своего друга-парня, которого знаешь уже много лет! Это было бы обманом по отношению к ней! — Мы с Алисой несовместимы… определённо не в романтическом плане. Наши отношения бесперспективны! Мама, забудь об этом, пожалуйста, — почти умоляет он убитым тоном. Мама недоверчиво, с искорками смеха в глазах встречает этот крик души и переглядывается с Даней, кажется, с одинаковой понимающе-насмешливой эмоцией. Лавр с ужасом читает это как: «слишком драматизирует!». — Ой, глупости какие, — мотает головой мама, подтверждая его опасения. — Мы с твоим отцом были, что ли, совместимы? Нет! А посмотри, какого гения родили! Она настойчиво треплет его ладонью по плечу, а Лавр выворачивается и почти злобно возмущается: — Мам! В поисках поддержки он поворачивается к другу. Даня должен понимать, что между ним и Алисой уже ничего нет, кроме дружбы, что это было то разовое помутнение, которое пришло и ушло, оставив после себя только товарищество. Даня же всегда так хорошо его понимал, он должен понять это и поддержать его сейчас! Однако вместо этого Лавр натыкается на нечитаемо отстранённый взгляд. Такой, будто Логинов сейчас вообще не здесь, а где-то слишком далеко. И думает о чём-то совсем ином, явно нерадостном, потому что Лавр видит опущенные уголки его губ и этот холод в глазах, и он никогда прежде не видел, чтобы Даня смотрел на него так. Будто случилось что-то очень-очень печальное в его жизни, о чём Лавр не имеет ни малейшего понятия. Это траурное выражение исчезает с его лица так же быстро, как появляется, и в следующую секунду Даня уже, дрогнув губами, улыбается, поднимает в его строну чашку так, будто это бокал с качественным шампанским, и со смешком хмыкает: — А что, я подтверждаю. И правда, гений, — и подмигивает. Да он издевается. Жгучие непонимание и обида вскипают в горле за секунду, и Лавр злится, на самом деле злится. Правда, больше всё же на маму, которая вообще начала эту несчастную тему, чем на друга. — Даня, и ты туда же! — негодующе вскакивает он. — Поймите вы, любовь — это вымысел эпохи романтизма, а биология — это настоящее! Мне нужно, чтобы было всё идеально или не было совсем, мама, а Алисе я не подхожу никак иначе, кроме как друг! Дань, пойдём, нам давно пора! Логинов моргает немного удивлённо, но на этот раз послушно следует словам друга и поднимается, не забыв наскоро благодарно кивнуть маме Лавра, прежде чем следом за ним выйти из кухни. А у самого Тимошина тяжело в груди бухает сердце от сложной смеси эмоций, и он понимает, что всё это время думал только о том, что на самом деле оправдывается перед матерью за то, что влюбился не в того, в кого стоило. Какая-то его часть хотела встать в полный рост и просто хладнокровно и уверенно заявить: «Мама, я никогда не буду с Алисой или с какой угодно другой девушкой, потому что на самом деле я до боли влюблён в Даню. Да, вот этого самого Даню, который сидит рядом с тобой прямо сейчас и которого ты так часто приглашала к нам домой на протяжении этих лет. О, да, кстати, Дань, ты мне в эротических снах снишься, ты в курсе? Прекрати быть таким добрым и заботливым по отношению ко мне, я не знаю, вдруг поможет». Пиздец. Лучше ещё ближайшие десять лет все экспериментальные препараты на себе проверять, чем такое вслух ляпнуть. Особенно почти буквально в лицо Дане. Который даже сейчас не возражает, а поддерживает, и Лавр слышит его размеренные шаги за своей спиной. Он оборачивается, как только чувствует, что достаточно успокоился. Они замирают друг напротив друга возле входной двери. — Слушай, ты прости за это: мама, и я… — начинает Лавр, хотя даже не знает, что хочет сказать, и просто мнётся на одном месте. Даня улыбается ему — почти нормально, почти как всегда, только немного кривовато. Не знающий его человек и не заметил бы. — Да ничего, всё в порядке, я понимаю, семейные разборки, — отмахивается он, а потом почему-то смотрит чуть более странно и вопросительно. — И, м, ты же не собираешься прям так в НИУ топать, да? Перехватывая этот взгляд, Лавр непонимающе оглядывает себя сам. — Что? — На нём грёбаный банный халат и мягкие тапочки, в которых он всегда ходит по дому. Конечно. — А… Чёрт, да. Тогда до встречи там, — машет он. Кивнув, Даня сам открывает дверь, переступает порог и на прощание нагло, уже совершенно точно в своём стиле, ухмыляется и насмешливо скалится: — Бывай, без пяти минут семьянин! — а потом за ним захлопывается дверь. — Ой, будто ты не знаешь, что мы с Алисой просто друзья, — уже просто устало и про себя тихо бормочет Лавр, пока идёт в свою комнату. Это же очевидно. Между ним и Алисой была всего лишь одна ночь по ошибке и ничего более. Они друг другу не подходят. Даня должен это знать, он не может не знать об этом. И шутки по этому поводу уже совсем не смешные. … Чего не ожидает Лавр увидеть в своей комнате — так это Алису, снова тайком туда пробравшуюся. А с другой стороны, в окружении этих стен она кажется совсем домашней, понятной и дружелюбной. Пусть хоть каждый день приходит через чёрный ход, если ей так лучше. — Что ты тут делаешь? — опережает Лавр её вопросы. — Вера сказала, что тебя взяли под арест, я волновалась. Как ты? Встревоженная девушка подлетает к нему, ласково касается щёк, осматривает на всякий случай и заглядывает в глаза, и от такого внимания Лавру уже становится лучше. Гиперопека матери обычно немного раздражает, но исходящая от Алисы забота воспринимается совсем иначе. — Ничего, всё хорошо, — качает он головой. — Нужно как можно скорее оказаться в НИУ, меня там ждёт работа. — О, отлично, — отступает успокоенная Алиса и улыбается своей красивой мягкой улыбкой, пока по-хозяйски присаживается на его кровать. — А Вера там такую панику разожгла. Сразу Дане позвонила, чтобы он Регину Порфирьевну нашёл, и не успокоилась, пока я не пообещала, что сама дождусь твоего возвращения тут и всё проконтролирую. — Правда? Она настолько обо мне переживала? — удивлённо интересуется Лавр, пока ищет сменную одежду в шкафу. — Ага, говорю же, нас двоих сразу на ноги подняла, — с нежным смешком утверждает Алиса. — И советую ещё Ловкому отзвониться, а то он тоже беспокоится: от нервничающей Ганеши всё узнал и, кажется, сразу пошёл взламывать камеры полицейского участка, если я правильно услышала его намерения. Это дико непривычное чувство — когда о тебе заботится такое количество людей, а не только мама и лучший друг. Лавр ощущает, как у него в груди над сердцем раздувается это согревающее тепло и даже руки начинают подрагивать от переполняющих эмоций, которые он никогда прежде не чувствовал. Приятно. — Э-эм, а ты не могла бы?.. — он неуверенно прожестикулировал в воздухе. — Выйти из комнаты?.. Мне вроде как переодеться надо. — Ой, да чего я там не видела, — смешливо щурится Алиса, но всё же отворачивается и продолжает говорить, немного повысив голос. — Мы активно засуетились после того, что произошло с Мадам Кюри, начали выяснять, что там случилось… — «Мы» это кто? — выдыхает Лавр, пока застёгивает рубашку на все пуговицы и параллельно ищет свои брюки. — Я, Вера и Илья по дистанционке. Ну и Ганеша, разумеется, — охотно, с теплом в голосе поясняет Алиса. — Оказалось, мы вместе составляем отличную команду, справляемся даже без твоего гениального мозга. — Не сомневаюсь. Особенно приятно то, что Алиса, кажется, окончательно помирилась с Ганешей, несмотря на их ранние, хм, разногласия. Возможно, отчасти это произошло потому, что Лавр всё-таки в итоге полностью стёр из памяти ИИ все результаты наблюдений за их сексуальным актом. Эти данные всё равно были больше не нужны, если действовал тогда на него не КРАБ, а всего лишь плацебо, так зачем продолжать этот конфликт. Девушка тем временем продолжила рассказывать о том, как они обнаружили это и быстренько расследовали, кто виноват в смерти подопытной крысы. Оказалось, что яд использовал один из охранников, и помогла это выяснить это та же Ганеша, которая постепенно вытесняла их с рабочих мест. Весьма неоднозначная ситуация, но таким поступком он только подтвердил, что ИИ в этом плане был лучше и ему правда стоило бы хоть частично заменить людей, которые готовы убить невиновное животное, служащее на благо науки и общества, просто из мстительности. — Вряд ли мы сможем организовать это как подсудное дело, но мы ещё постараемся. Я юрист, Илья просто чертовски хорошо разбирается в любых скучных бумажках, а Вера пообещала быть свидетелем, если понадобится, и предоставить все химические данные, — подытожила Алиса, когда Лавр уже снова разрешил ей повернуться. — Так вот почему я никого из вас не видел всё это время. — Ага. Не думал же ты, что мы так просто оставим смерть самой Мадам Кюри? Мы знаем, как она была тебе дорога. Идиллию разбивает внезапный звонок на телефон Алисы. И оказывается это Стальная, которая наверняка только что выбралась из полицейского участка после дачи всех показаний и теперь вспомнила о своей работе. — Она хочет меня уволить, — уверенно, но с панической дрожью в голосе заявляет Алиса, как только вызов завершается. — Я знаю этот тон, она всегда веселится, когда кого-то увольняет. Лавр даже моргает в непонимании пару раз. Страшная женщина, возможно даже пострашнее его матери. — За что ей тебя увольнять? — Все думают, что у меня роман с тобой! Весь НИУ в этом уверен, — убедительно сокрушается Алиса. — А просто сказать, что это не так, не поможет, да? — Я бы посмотрела, как Регина Порфирьевна внимает словам, настолько похожим на жалкие оправдания. Нет, она точно не поверит. Мне конец… Видеть эту прекрасную девушку такой разочарованной и опечаленной для Лавра почти невыносимо, и как его друзья подняли тревогу за него, так сейчас он хочет ответить взаимностью и хотя бы утешить Алису. — Слушай, не так всё плохо! Я видел Стальную с утра, и она совершенно не выглядела так, будто собирается кого-то уволить. Давай поступим вот как… Они приходят к идее просто не поднимать панику раньше времени. В любом случае справляться с проблемами будут вместе, и это стихийное, полностью спонтанное объединение Лавру с каждой такой деталью нравится всё больше. Пока он привычно едет на самокате к НИУ, в наушниках у него не музыка, а голоса Ловкого и Ганеши по аудиовызову, которые уточняют детали недавнего задержания, рассказывают свои новости в ответ на вопросы и поддерживают так искренне, как только могут. … Даня очень устал от эмоциональных горок, по которым в последние дни так щедро его катает жизнь. Доработка КРАБа, ректорство Лаврика, появление Алисы, внедрение Ганеши, принявшая препарат Стальная — слишком много событий, и каждое требует какой-то реакции. Где там спокойная работа рядом с гениальным Тимошиным под равнодушным приглядом Богомолова, когда дни смазывались воедино, без существенных отличий понедельника от пятницы? Тогда хотя бы нервы так не выматывались, не было происшествий страшнее, чем сбежавшая крыса или случайно разбившая пробирку Вера. Это было хорошо. Хорошо, думает Даня, сжимая до боли челюсти и сглатывая чёртову кислоту, когда тётя Таня упоминает Алису, пусть даже не по имени. «Девушка Лаврика» — это звучит в его голове как… Это просто не звучит, кого он обманывает. Он не хочет, чтобы это звучало вообще. Но, конечно, заталкивает себе свои желания куда подальше и заливает внезапную тоску горячим чаем. Он не впервые присутствует при спорах семейства Тимошиных, но впервые ему так неприятно там находиться. Так тошно на душе. Будто от признания этого романа из уст тёти Тани он стал ещё более реальным и близким. Что бы там о себе ни думал сам Лаврик, он всегда был и остаётся сыном своей матери, и после какого-то времени на сопротивление он обязательно признает её мнение как своё и послушается, если она в самом деле одобрит Алису. Даню она не одобрит никогда, и думать об этом в один момент грустно — по очевидным причинам, — а в другой смешно — Даня что, всерьёз допустил в своей голове, что он вслух скажет о своих чувствах хоть кому-то, хоть раз? Очевидно, поражение мозга куда тяжелее, чем казалось изначально, и он уже сходит с ума и бредит. Но это не становится слабее даже от боли, и поэтому Логинов сооружает видимость нормальности и отвечает на умоляющий взгляд Лаврика. Он знает, что тот ждёт от него помощи, какой-то поддержки против матери, но Даню это всё так задрало. Может, если он увидит собственными глазами его счастливым в отношениях с Алисой, то его наконец и попустит. — А что, я подтверждаю. И правда, гений, — роняет он с улыбкой надтреснутой и насквозь фальшивой. Но он не врёт в эту секунду. В этом непримечательном «гений» такое количество его нереализованной, запертой внутри насмерть и причиняющей боль любви, что впору идти топиться. Слово обжигает гортань и рот, вылетает наружу с искрами пламени того, что он никогда и никому не покажет. Как пламени для его горения нужен кислород, так и Даня иногда может дышать только одним с Лавриком воздухом. Остальной его душит и лишь позволяет кое-как протянуть до новой встречи. И чёрта с два это изменит хоть ингибиторы, хоть Алиса. Вот только жаль, что Лавр принимает его комплимент, признание в самых глубинных и отчаянных чувствах, крик души и сердца, за насмешку — снова, в который раз. Огрызается в ответ, распаляясь сильнее, блестя разъярёнными глазами, выглядя как правда разъярённый чем-то важным ангелок. Мило, но сердце всё равно ноет. Да, Даня знает, что у него с Алисой отношения и секс, но разве нельзя не расставлять об этом напоминания на каждом шагу? А то он тут немного страдает и заживо загибается от этого. Ещё немного такой собачьей жизни, и Логинов превратится в запойного трудоголика, окопается наглухо в лаборатории и не выйдет оттуда до тех пор, пока не изобретёт и сам что-то революционное, — то есть никогда не выйдет. … Он не хочет помогать Алисе. Он понимает, за что она понравилась Лаврику, как и более чем половине мужского состава НИУ (он просто слышал некоторые слишком громкие шепотки), но он никогда не разделит это мнение в полной мере. Не сможет просто из-за своих отягчающих обстоятельств. — Подыграй мне. Пожалуйста, ну что тебе стоит? — упрашивает его Алиса, а Даня мысленно заливается нездоровым, истеричным смехом. Ты ещё спроси, что мешает. То, что мне парни нравятся. Только один парень, точнее, ладно. Которому ты дорога. Циолковский, за что… Он не может не помочь той, кто так дорога Тимошину. Поэтому — побыть почти рыцарем в сияющих доспехах, подбодрить, пару раз приобнять на людях и по-джентльменски руку поцеловать? Похуй, Даня ничего от этого не чувствует. Нет, он любит девушек. Просто Лаврика он любит больше, чем любую из девушек, и длится это уже настолько долго, что он просто не реагирует на касания нежной женской кожи, запахи приторных цветочных духов и взгляды, полные кокетства или обещаний. Всё не то, не так и не для него — вот так просто. И завистливые взгляды парочки студентов-парней в столовой, где он спокойно приобнимает Алису, он игнорирует тоже. Потому что это просто смешно, будто он правда заявляет на неё свои права, чему никогда не бывать. Возможно, лишь где-то в очень далёком участке недоказанной, но бесконечной мультивселенной, где вся его преданность и вся безнадёжная любовь не принадлежат Лаврентию Семёновичу Тимошину без остатка, они даже смогли бы подружиться. Однако определённо не здесь и не сейчас. В следующую их встречу спустя пару часов Даня без энтузиазма интересуется: — Ну что, план сработал? — Нет! — несдержанно всплёскивает руками Алиса. — Оказывается, интрижки в командировках — нормальная практика. Какая досада. — А-а… — по-прежнему невпечатлённо тянет Даня. — А я думал, у вас с Лавриком любовь, страсти выше крыши. Краем глаза он замечает, как Алиса дёргается и теперь смотрит прямо на него. — У нас с… Что? Нет, у нас ничего нет, мы просто… — с замешательством в голосе начинает она, но Дане просто невыносимо в который уже раз за день слышать подтверждения этому. Что она могла сказать? «Мы просто ебёмся»? Прекрасно, ничуть не больно. «Мы просто не подходим друг другу», как это говорил недавно Лаврик со свойственными ему преувеличением и тревожностью? Глупости: это очевидно, что они до омерзения прекрасная пара. «Мы просто друзья»? Очень смешно. Аж минимум дважды друзья по постели, согласно скромным Даниным подсчётам. — У вас, ребята, всё в порядке! — с едва сдерживаемым гневом отрезает он и не знает, кого убеждает в этом больше: себя или её. — Сейчас главное — понять план Богомолова. — Причём здесь Богомолов? — мгновенно вскидывается девушка. — Ты думаешь, он Лаврика просто так на своё место назначил? — риторически переспрашивает он. Алиса задумчиво кивает, быстро отвлекаясь от предыдущей темы, и этим проявляет одну из черт, за которые Логинов не может не уважать её на личном уровне: Алиса, кажется, заботится о Тимошине не меньше, чем он сам. Ему больно это признавать, но он теоретически может доверить его в её надёжные руки. То есть это неотвратимо произойдёт и без его одобрения, разумеется. Между ними повисает молчание, наполненное немым звучанием имени гениального ректора, и это даже почти приятно. … — Лаврентий Семёнович, можно вас? Вера отрывает его в довольно неподходящий момент, прямо посереди объяснения следователю Светлову правил добровольных испытаний на людях, в которых он изъявил желание принять участие. Но Вера правда редко тревожит его по пустякам, и Лавр хочет ей доверять. — Ганеша, закончишь объяснять за меня? — Конечно, дядя Лаврентий! — Спасибо, милая, приступай. Изумлённое лицо полицейского неповторимо, и Лавр поздновато вспоминает, что обычные ИИ и правда не должны отличаться такой эмоциональностью и панибратством. Но он любит Ганешу и любит то, как она принимает его частью своей семьи, поэтому просто не сдерживает улыбку, пока следует за Верой на выход из лаборатории. — Так что случилось? — Это, — без лишних предисловий девушка что-то ищет в своём телефоне и поворачивает экран к Лавру. От увиденного у него падает сердце и ощутимо сдавливает грудную клетку, словно заковывая её в ледяные торосы со всех сторон. — Что… Что там происходит? — Это было на обеде в столовой, — кисло поясняет Вера, тоже не отрывая какого-то слишком пристального взгляда от изображения. — Вы как всегда заработались, а они там в это время… Лавр смотрит на фото Дани, с улыбкой целующего в щёку Алису, и едва может дышать. — Твою Нагасаки, — болезненно рвётся из его горла вместо мата, и это ещё хуже. Судя по ощущениям, печень с сердцем пытаются настойчиво поменяться местами, а остальное просто помешивается против часовой стрелки — такое это чувство болезненное и рвущее на части. На мгновение даже перед глазами всё темнеет, и сознание захватывается головокружением. Когда он яростно моргает и возвращает себе зрение, Вера всё ещё сверлит взглядом свой телефон, и от её полной неподвижности Лавру даже страшнее, чем от собственной обиды пополам с чувством, будто его грубо предали. — Мне казалось, вы с Алисой нашли общий язык, — вопросительно начинает он, — и она не говорила ничего о… Вера по-настоящему вздрагивает и очень резко гасит экран, словно вынырнув из транса. — Нет! — странным надломленным тоном выдыхает она, но потом сглатывает и дальше звучит уже как обычно. — Думаю, это было тайной. Ага, тайной. Которую решили раскрыть не честно и прямо ему в лицо, а просто в общей столовой НИУ за его спиной. Прекрасно. Просто прекрасно. Отвлекает Лавра от цикла тяжёлых вопросов звук открываемой двери. Это в тот же коридор выходит Светлов. — Вы подписали все бумаги? — не своим голосом уточняет у него Лавр. Наверное, что-то есть то ли на его лице, то ли во взгляде, что Михаил тоже ведёт себя нервно и дёргано, но показывает белые листы в кармане. — Взял с собой, подпишу и верну вам вместе с нужными справками. Завтра вы свободны? — Угу. — Тогда до завтра, Лаврентий Семёнович. Он уходит. Когда Лавр поворачивается, он видит пустой коридор. Вера тоже куда-то исчезла. На негнущихся ногах он возвращается в родную лабораторию и просто… — Ганеша, позвони твоему отцу. Сейчас. — Слушаюсь! Когда вечно недремлющий программист наконец отвечает, Лавр едва держится. — Илья, ты умеешь хранить секреты? Внимательный взгляд Ильи смеряет его критичным взглядом через камеру, и очень быстро он приходит к каким-то своим выводам. — Я родился с этим умением, — осторожно, но уверенно кивает он, и его акцент выделяется ещё более ярко. — Ганеша, дорогая, отключи здесь запись видео и аудио на ближайшие полчаса. — Принято, папа. — Спасибо, слонёнок. Так что? И Лавра навылет прорывает откровениями. Он взахлёб рассказывает другу всё: о Дане, об Алисе, о препарате, о чувствах, о снах — пока не хрипнет голос. И даже тогда он продолжает, потому что устал от этого жгущего его изнутри невысказанного и утаённого, что нельзя называть, но что становится только сильнее с каждым днём и чему нет совершенно никаких сил противостоять. Впервые Лавр вслух произносит эти слова, эти мысли, и это похоже на воздушное освобождение пополам с давящим страхом. — Я хочу его… В том самом смысле! И мне теперь кажется, что это было всегда, просто я его игнорировал. Но теперь это чувство уничтожает меня изнутри, — почти воет он от отчаяния в холодную поверхность стола, однако Ловкий каким-то чудом слышит каждое слово и даже присвистывает, как только понимает, что исповедь окончена. — М-да… Сердце моё, тихонько включи какой-нибудь вальс Чайковского на свой выбор. Его голос при общении с «дочерью» совсем мягкий, будто правда для любимого ребёнка, и в другой момент Лавр бы умилился, но только не тогда, когда кажется, что прохладный лабораторный воздух напрямую касается его обнажённого сердца, выставленного всем напоказ. — Включаю, — тем временем отзывается ИИ, и спустя пару секунд пространство заполняется первыми аккордами «Вальса-скерцо», который Тимошина знает, потому что он есть в его плейлисте для тяжёлых моментов жизни. — Не издевайся, Илья, — вымотанно просит Лавр, чувствуя себя совершенно выжатым этим длинным, перегруженным, гиперэмоциональным откровением. Программист в ответ поджимает губы и говорит более серьёзно и рассудительно: — Я всего лишь хотел сказать, что среди гениев такое не редкость и как минимум в моих глазах ты остаёшься тем же человеком, каким был. Ты по-прежнему друг для меня и дядя для Ганеши. Ты же не думаешь, что ориентация разрушит твою жизнь? От самого озвучивания этого слова его потряхивает: «ориентация»… Никогда Лавр не хотел думать об этом. Его не привлекал раньше вообще никто, пока он не встретил Алису и благодаря ей не узнал, что это никогда не смогут быть девушки. Да и парни, наверное. Только один. Он сначала собирается спросить у Ильи, почему тот так спокойно это воспринимает, но потом до него и так доходит. Недаром студент по обмену и с Алисой на английском говорил как на родном. Даже без «как». Но в их стране это работает не так легко. — Я думаю, что это может его оттолкнуть, — с тяжёлым вздохом признаётся Лавр. — Поэтому я просто оставлю всё так. Если с ней он счастливее, то… — О Великий Маск, не неси чушь! — яростно возмущается программист за экраном и поправляет слетевшие с носа от экспрессивности очки. — Он твой лучший друг, он в любом случае тебя поймёт! Лавр невесело усмехается, наблюдая за эмоциональным Ильёй, который так горячо и искренне старается его поддержать. Это приятно. Но никак не поможет треснувшему сердцу. — Теперь ты мой лучший друг. И я уже всё решил. Хорошего вечера, Илья, Ганеша, и спокойной ночи. — И вам, дядя Лаврентий! — едва ли понимая суть тонкого разговора, весело желает ИИ. — Да, и тебе, Лавр… — недовольно качает головой Ловкий и напоследок немного повышает голос: — Но я это так не оставлю! Лавр только устало смотрит на горящего праведным гневом программиста и тянется отключить вызов. — Как хочешь. Пока. Прежде чем Илья успевает даже рот открыть для ответа, звонок оказывается сброшен, а сам Лавр остаётся в тихой белой лаборатории совершенно один. Только гудение холодильников и люминесцентных ламп под потолком. И постепенно надвигающийся вечер. …