Vermilion

Тэхён сам заводит этот разговор, когда они третий час выбирают костюм для торжественного выхода на выходных и никак не выберут, Тэхён — поскольку без конца отвлекается и шлет соблазнительные и нелепые селфи Хосоку, а Чимин… за что ни возьмется, все, как в той дурацкой песне, «о нем и о нем», о Юнги то бишь, глупо и неуместно. — Ну давай что-то в матч твоему рыцарю подберем, он же тоже с нами, — произносит Тэхён, наконец отрываясь от телефона, и даже для верности отпихивает его от себя подальше в сторону. — Он в темном, тебе возьмем что-то светлое, будете как жених с невестой, м? — Начнем с того, что это нечестно, ни по отношению ко мне, ни по отношению к нему, потому что максимально не соответствует действительности, и зачем тогда? А во-вторых, ты верно подметил: мы как темное и светлое — настолько не совпадаем, что если бы мы были бельем, нас бы даже стирали по-отдельности. Почему мы вообще об этом говорим? По-твоему, мне не хватает собственных мыслей, чтобы чувствовать себя жалким? — Чимини, мне не нравится, что чем дальше, тем больше твои мысли скатываются в трагедию. Если ты продолжишь так напряженно думать о том, что невозможно ни при каких обстоятельствах, любому возможно просто не останется места, чтобы втиснуться. Давай как-то расслабим твое воображение и совершенно без напряга и каких-либо обязательств посмотрим на вопрос под другим углом — тебе нравится умный, привлекательный, надежный, уверенный в себе мужчина, разве тебе не хочется побыть для него красивым? В темных очках, маске и капюшоне он наверняка уже насмотрелся на тебя впрок. Давай попробуем что-нибудь новенькое, раз вы вместе собираетесь в люди. Хочешь, добавим к твоему образу что-то черное, чтобы вы двое гармонично смотрелись. Тем более, ему же не обязательно знать, что… — Нет, пожалуйста, только не черное, — скулит Чимин, под пристальным взглядом Тэхёна зарываясь щеками в ладони, — не спрашивай. Другие идеи есть? — Хорошо, — покладисто соглашается Тэхён. — Тогда… Если мы не берем «ваши» цвета — ты не хочешь черный и против светлого — какой еще цвет возникает в твоей голове, когда ты думаешь о Юнги? — Эм-м, серебряный? — не думая, ляпает Чимин. — Ты врешь. Краснеешь и врешь, Чимини, это бессмысленно. Ну да если не хочешь… — Алый, — сдается Чимин со стоном и утыкается уже полностью горящим лицом в колени Тэхёна, обхватывая те для надежности, ну, видимо, чтобы не унесло на бурных волнах его скорби. — Алый, — повторяет Тэхён над его головой и начинает плавно, будто подшаманивая, вычесывать и перебирать волосы Чимина, которые оказываются под рукой. — Оттенок удачи, крови и пламени. Бесстрашный цвет, чтобы высказаться, если ты не хочешь словами, и, быть может, если в моменте тебе чуточку недостает собственной уверенности. — По-о-ошлый, — шепотом протестует Чимин. — Лишь для тех, кто не умеет его нести, мой милый. У меня есть подходящая случаю рубашка, мы все просто умрем, если увидим тебя в ней. Раз уж ты не хочешь раздеваться перед своим рыцарем, значит, будем соответствующе тебя одевать. Такое тебе подходит? — Почему ты так уверен… — Все мои аргументы я услышал от тебя, но сам ты в них ни капли не веришь. Я устал бороться и противостоять. Поэтому давай заключим сделку — если после сегодняшнего вечера твой рыцарь останется при своем, как ты считаешь, «безразличии», клянусь, я больше и слова не скажу на его счет. Буду продолжать тебя слушать и говорить: «Да, ты абсолютно прав, это действительно ничего не значит», — если тебе так будет легче. Поверь мне, я могу, для тебя мне ничего не жалко. — А если нет? — тихо-тихо шепчет Чимин, однако ведьма-Тэхён слышит его. — А если нет, то ты тоже обещаешь мне, не сходя с этого места: если Юнги даст хоть малейший повод думать, что заинтересован в тебе, то ты тут же хватаешь его за забрало и целуешь, чтобы выяснить наверняка, насколько. — Но это харассмент, — возмущается Чимин, аж приподнимается с коленей. — Ох все, Чимини, мы все отменяем. Я готов закончить прямо здесь. Потому что если ты не готов рисковать ради любви, то тебе это не нужно. А мне не нужно тем более, у меня бойфренд есть, я не скучно живу вообще-то… Под алым муаром Тэхёновой рубашки в итоге с удобством и многозначительным блеском устраиваются, скользя по груди и ребрам, жемчужные нити. И они же, перехватывая в несколько рядов под воротничком, тихо шуршат у ключиц. Все-таки черные брюки, неброский макияж, легкий пудровый шлейф туалетной воды — Чимину все нравится и подходит настроению, но он собирается будто в последний раз — на казнь. Великолепный в черном смокинге, Юнги смотрит на него всего лишь на одну секунду дольше, чем обычно, и отводит глаза, перед тем, как открыть дверь машины. Чимин молча садится в нее и — вдруг — успокаивается. Это ведь Тэхён проиграл, а не он. Чимин с самого начала знал о таком исходе. И, может, теперь ему по силам яснее взглянуть по сторонам в поисках взаимности, может, его безответный алый еще принесет Чимину удачу сегодняшним вечером? Как минимум Чонгук и Хосок с театральной драматичностью хватаются за сердце, и лишь Тэхён, как гордая мать, щурится довольно, сыто и с достоинством. А еще с океаном мягкости и сожаления улыбается, бросая короткий взгляд Чимину за спину и получая в ответ отрицательное покачивание головой. — Ну и к черту его, — шепчет Тэхён, украдкой касаясь губами виска Чимина. — Там ему самое и место, раз ему не по дороге с тобой, мой ангел. Он не первый и не последний рыцарь на этом балу, просто оглянись и выбирай любого. Чимин и вправду оглядывается, но на Юнги, словно прощается — в этот момент тот о чем-то говорит с Сокджином, даже улыбается ему. Чимин такого еще не видел, красивое. И отворачивается, отпуская и это тоже, и его, и себя. Вместе с прощанием в голову Чимина приходит странная мысль: в одной из шотландских сказок, которую он читал в детстве, прекрасная дева, чтобы доказать свое намерение быть с возлюбленным рыцарем, должна была удержать его в объятиях, пока тот превращался то в холодную ящерицу, то в смертоносную змею, то в брусок раскаленного железа… Интересно, как бы повернулся сюжет, если бы дева не выдержала и все же разжала руки, отказавшись бороться? Кто знает, быть может, сказка бы закончилась не хуже, просто с другим человеком. Они сталкиваются с Юнги у уборных. Вернее, когда Чимин выходит оттуда, Юнги ждет его в небольшом коридоре, прислонившись к стене напротив. — Почетный караул? — шутит Чимин, в нем уже пара бокалов шампанского, но не больше, он расслабленный, но не безрассудный. — Между прочим, всегда очень недооцененное с точки зрения безопасности место, — тихо тянет Юнги, разглядывая его, — камеры ставить нельзя, а тревожные кнопки в основном предусмотрены лишь для объектов общественного пользования. Как будто в более дорогой обстановке ничего такого не может случиться по умолчанию. Чимин поджимает губы, ибо все, что первым он хотел бы сказать, будет звучать очень и очень плохо, как совершенно ненужная здесь детская обида и злость. Приходится сначала глубоко вдохнуть, и только после Чимин кивает: — Спасибо, хён. Я ценю твой профессионализм. Надеюсь, тебе хоть немного весело на этой вечеринке, и мы не зря потратили на нее… — А тебе? Весело сегодня? Это впервые, когда Юнги спрашивает что-то такое, и совершенно не очевидно, в рамках какого контекста. — Ну… я, наверное, уже привык к чему-то подобному. Просто вечер, пусть и в более дорогой обстановке, как ты выразился. А почему ты спрашиваешь? — Мне… — начинает Юнги и еще немного колеблется, прежде чем закончить: — Показалось, что ты чем-то расстроен. Боль прошивает Чимина так стремительно и ярко, будто у него в руках без предупреждения оказывается тот самый раскаленный брусок из сказки. И она в прямом смысле ослепляет, потому что Чимина мигом швыряет с места в карьер: — И что? Или это тоже плохо для моей безопасности? Вдруг я не замечу какой-нибудь ступеньки и сломаю себе шею? — Чимин, что происходит? — Да то, что я стою здесь перед тобой, выряженный в пух и прах, а ты заметил только то, что со мной что-то не так. Зато ты выглядишь просто великолепно, я бы… Ч-черт… Чимин все-таки делает эту ошибку — говорит лишнее. И отшатывается назад, чтобы бежать, не оглядываясь. Но Юнги не позволяет ему, удерживает за руку, и силы у него более чем достаточно, чтобы не дать Чимину вырваться, пока он не получит ответ. — В этом проблема? В том, что я не уделил должного внимания твоему наряду, а вместо этого поинтересовался твоим настроением? — Да какая разница, какое у меня настроение? — в сердцах шипит Чимин. — Если оно не имеет никакого отношения к моей, как ты выразился, безопасности. Они оба замирают, а потом пальцы Юнги разжимаются, и он делает шаг назад. — Прошу прощения, что позволил себе лишнего. — Ты н-не… — пробует Чимин, впрочем, уже понимая, что, во-первых, он явно сейчас не в том состоянии, чтобы все исправить, и во-вторых, исправить ничего нельзя. Они не пьяны, чтобы можно было понадеяться на завтрашние провалы в памяти или хотя бы сделать вид, что они имеют место. А еще они с Юнги никто друг другу, чтобы в принципе что-то друг от друга требовать. Чимин просто изгадил своими глупыми чувствами вполне себе хорошие рабочие отношения. — И ты меня прости, хён, — шепчет он, не поднимая глаз, после чего разворачивается и уходит. На переходе в зал его ловит кто-то. Чимин не считывает, кто, ему все равно, в голове бьется только «да-да-да, забери меня кто угодно куда-нибудь, тут я уже наворотил». Чимин с этим кем-то говорит, даже улыбается, возможно, пьет, что вкладывают ему в ладонь, и старается не смотреть по сторонам, чтобы не дай бог не заметить одного конкретного черного смокинга: Юнги все еще обязан быть где-то поблизости, а Чимин должен выдержать это хотя бы до конца вечера. Его спутник о чем-то рассказывает и уверенной рукой между лопаток провожает Чимина от людей к людям, между столиками с напитками и к красивому виду из окон, ничего из этого Чимин просто не видит. В какой-то степени он благодарен этому неясному кому-то за то, что все это время он почти что разговаривает сам с собой, поскольку для Чимина их общение — белый шум, который худо-бедно не дает остаться наедине с собой и собственными сожалениями. В конце концов это играет с Чимином злую шутку, поскольку, отдав неизвестному кому-то на откуп все внешние решения и действия, Чимин упускает момент, когда с ним оказываются наедине, слишком — нежеланно — близко, и настойчиво ведут куда-то с явным намерением забрать с собой. — Стоп, — выставляет Чимин руки и упирается ими в чужую твердую грудь, а разогнуть локти уже не может, потому что его крепко держат за пояс и неуклонно тянут обратно. — Я против. — Разве? Ты должен был сказать об этом сразу, а теперь уже поздно, не находишь? — Я против прямо сейчас, отпусти, — шипит Чимин, чужие руки делают ему больно, но больнее от того, что Юнги не придет, Чимин сам все сделал для этого во всех возможных смыслах. — Боюсь, теперь ты не вправе выбирать, — шепчет кошмар без лица, потому что Чимин жмурится, зная, что не выберется, а кричать… стыдно… или этого дерьма он сегодня обязан выхлебать полную чашу? — Значит, я сделаю выбор за него, — раздается голос за спиной. — Ты тоже можешь сделать свой: отпустить его здоровыми руками или сломанными. Жесткое кольцо вокруг Чимина колеблется, а затем Чимина куда-то тянут, и он, как еще осоловелый после рождения птенец, вслепую утыкается в ткань и знакомый запах — Юнги. — Возможно, мы могли бы договориться, — не отступает ужас. — Нет такой суммы… — Он не продается. И я тоже. Будь добр, съебись по-хорошему… Вон! И когда ненавистный голос уходит, Юнги накрывает плечи Чимина ладонями и в тишине гладит его, по затылку, шее и маленьким перекатывающимся под рубашкой жемчужинкам вплоть до самого пояса. — А на собеседовании говорили, что я буду ограждать тебя от девочек-подростков, — бормочет он. — Я еще подумал, какая скука, ни тебе нормальных задач, ни профессионального роста… — Зачем же согласился? — Сначала Сокджин-хён уговорил, а потом тебя увидел. И решил, что ничего страшного не будет, если я немного посижу смотрителем в вашей картинной галерее. Если бы не понравилось, я мог в любой момент найти кого-нибудь себе на замену. — Понравилось? Вместо ответа Юнги сжимает Чимина в своих руках чуточку крепче, это так приятно и надежно, что Чимин, не удержавшись, тихо мычит от удовольствия, чем, кажется, слегка пугает их обоих. Однако ни один из них так и не предпринимает попытки выпутаться из получившегося клубка, привыкая к нему и принимая. — Я бы без тебя не справился, — признается Чимин. — Спасибо, что пришел, несмотря на то… — Я все еще здесь ради тебя, — напоминает ему Юнги. — Я бы пришел, что бы ты ни сделал. — Верно, я твоя работа, будь она проклята… — Так в этом проблема? В моей работе? А я-то все не мог взять в толк, почему мой трогательный работодатель пытается оградить меня от моих же прямых обязанностей. Все зачем-то печется о моих выходных и отдыхе, а о сохранности своей маленькой задницы — нет. — Хён! — возмущается Чимин. Он даже голову вскидывает, чтоб заглянуть распоясавшемуся рыцарю в его оборзевшее лицо, а тот цепко ловит его глазами, потому что на это явно и был расчет. — Чимин, давай озвучим это вслух, чтобы быть точно уверенными, что мы верно друг друга понимаем. Ты нанял меня, и быть рядом в любые неудобные моменты — моя обязанность. В идеале я не должен в принципе допускать, чтобы эти моменты возникали, раз уж я за это взялся, ни с девочками-подростками, ни вот с такими бессмертными дядями, ни как тогда в клубе, что бы там ни было. Но… Посмотри на меня и дослушай, есть второе. Если бы ты не был моей работой, я бы был совершенно не против оказаться ровно на том же самом месте, и чтобы никто не смел даже посмотреть косо в твою сторону, не то что дотронуться пальцем. Если бы ты позволил, разумеется... Не дай этой формальности встать между нами. Господь, думает Чимин. Помимо сути сказанного, он в жизни не слышал от Юнги столько личного. Возможно, он слышал примерно столько за все то время, что они знакомы, и большую часть из этого полагал ничего не значащими помехами, которые лично к нему, Чимину, не имеют никакого отношения. И это точно перебор. Чимина едва вытянули из котла с ужасом от едва не случившегося похищения и тут же с головой сунули в котел с трепетом и откровениями его персонального греха. А еще рассчитывают, очевидно, что Чимин будет соображать и что-то сможет ответить. — Ты бы правда хотел? — мычит он, не замечая, как бессознательно разглаживает, да и просто гладит без того идеальные лацканы пиджака Юнги. Юнги отпускает его плечи и накрывает ладони на своей груди: — Но я уже здесь, почему ты все еще сомневаешься? — Ты… Ты уволен, вот, — вырывается у Чимина, хотя он почти сразу же прикусывает язык и все вокруг тоже в панике прикусывает, потому что вдруг он не так понял, что Юнги имел в виду, и сейчас своими руками доламывает то, где по неосторожности и так уже треснуло. Юнги застывает, подбирается весь, и на дне его глаз мелькает болезненное, хрустящее, как стекло, сожаление, которое пугает Чимина еще больше. — Не понял, — напряженно уточняет Юнги, и его пальцы, которые еще за секунду до этого бережно гладили, застывают вместе с ним. Тогда Чимин сам тянется навстречу, переплетая их пальцы, и касается этим замком уже собственной груди, ровно посередине, там где по-заячьи колотится сердце: — Если ты хочешь быть рядом, то будь просто так, хён, пожалуйста.. Мне не жалко денег, но я не хочу сомневаться. Никакой работы и твоей скуки, я возьму другого охранника, а с тобой мы пойдем на свидание. Давай? Юнги не без труда отмирает и фыркает, хотя вид у него все еще ошалевший: — Надо же, меня первый раз увольняют до окончания контракта, интересное чувство. — И еще… — М? Чимин рывком притягивает Юнги к себе и прижимается к его губам. Он же поклялся Тэхёну, а еще сам вибрирует от нетерпения… — Вот вы, молодежь, шустрые… — мурлычет Юнги в это целомудренное посягательство на его честь, а отодвинуться уже не дает, давит на затылок и легонько кусает с приглашением приоткрыть рот.