Vermilion

К счастью, ночь проходит спокойно. Чимин не вожделеет заполучить Юнги в свою постель немедленно, однако у него моментально согревает в груди от знания, что Юнги так близко, и что если вдруг Чимина прижмет острым приступом тревоги или грусти, то он будет не один. И даже не просто не один — человек, от которого у Чимина все внутри дрожит и переворачивается, сам сделал свой выбор в пользу его спокойствия и комфорта. А еще у них было потрясающее первое свидание, и Чимин совершенно точно влюблен. Утром он, не скрываясь, наблюдает за тем, как Юнги умывается и чистит зубы. Юнги сам не закрывает дверь, лишь смотрит с любопытством, когда Чимин проскальзывает в оставленную щель и забирается на стиральную машину за его спиной. — Все хорошо? — уточняет Юнги. — Очень. Но… — Но? — У меня есть для тебя подарок. Юнги вытирает полотенцем лицо, откладывает его в сторону и оборачивается, упираясь руками в раковину: — А почему «но»? — Потому что. Не спрашивай. Чимин высовывается за дверь и тянет из коридора простую матовую белую коробку. — Белая рубашка? — тянет Юнги, в его лице мелькает задумчивость. — А что? — кряхтит Чимин и идет в наступление, чтобы ненароком не отступить: — Почему тебя это так удивляет? — Тебе не нравятся мои рубашки? Или… Ну же, скажи мне, Чимин-и. Чимин мнется, ему все еще не по себе: рубашка, само собой, не бондаж и не ошейник, чтобы попытаться истрактовать ее как-то не так. Однако для Чимина — это именно не так и есть. В довольно невинной форме, и, тем не менее, со своим личным смыслом. Чимин отдает Юнги на суд полуправду: — Ты всегда в черном, такой строгий… Я с тобой рядом, как белая ворона. — Прямо-таки и ворона. Я бы скорее сказал воробушек. И разве это плохо? Тебе идет белый. Ты в нем чистый и нежный, такой, какой есть. — Тебе он тоже пойдет, — гнет свое Чимин. Сейчас его уж точно сложно сравнить с белым, он скорее алый, и дело тут ни в какой не в страсти или в смелости, а в самом обычном жарком, душном стыде за все свои смыслы. Чимин не может найти в себе стойкости просто взять и сказать, почему он хочет видеть эту рубашку на Юнги, как и то, почему сам каждый раз немного умирает, стоит Юнги укутать его во что-то из своих вещей. — Хорошо, — отмирает Юнги и тянется к Чимину. Забирает из его рук коробку, а заодно прихватывает и тянет на себя пальцы, чтобы потереться о них носом и прижать к губам. Это уже становится их маленькой немного сказочной традицией. Интересно, размышляет Чимин, ну так, в порядке бреда: после третьего свидания Юнги останется тем же немного старомодным джентльменом, или можно будет ожидать от него версию два-ноль, ту, которой он может Чимина и скушать, как грозился? — Тебе же будет приятно? — меж тем произносит Юнги, не спуская с Чимина темных глаз. Это он про что? А, про рубашку… Если честно, Чимин боится представить, как ему будет. Но уже ждет очень сильно. Белая рубашка делает Юнги визуально мягче, а Чимина превращает в раненое зависимое животное. Юнги замечает его состояние: приобнимает будто невзначай за пояс, когда усаживает в машину, смотрит в зеркало заднего вида не в глаза, а чуть ниже, где Чимин безрезультатно проводит языком по горящим губам — они едва не опоздали, пока пытались отпустить друг друга в прихожей перед выходом. Юнги не может не догадываться, что каким-то образом, хотя бы отчасти, дело именно в рубашке, которую Чимин с нажимом и довольным урчанием собирает ладонями, словно присваивая и заряжаясь. Это гораздо изящнее засосов на видном месте — тайный знак только для них двоих. Вернее, только для Чимина, который сам его изобрел. Однако Юнги тоже чувствует отдачу от его шторма: берет руки Чимина и кладет поверх подаренного им белого, словно говорит «твоя» = «твой». Чимин немного жалеет, что на нем сегодня нет в ответ ничего фирменно-черного в цвет его рыцаря, чтобы закольцевать эту связь. Однако внезапно за него это делает тема их съемки. У продюсеров там то ли падшие ангелы в опере, то ли городские демоны на охоте. Когда Чимину показывают полный антураж и предназначенный «боекомплект», он нервно хихикает и, наконец, ловит за хвост идею, как объяснить Юнги и свой подарок и свой смысл, каким бы странным тот ни был. Стоит ассистентам отпустить его с долгожданным «готово, а теперь, пожалуйста, поосторожнее», Чимин по стеночке и задниками декораций выскальзывает из общей толпы в сторону непримечательного угла, где устроился Юнги, и, дождавшись его поднятой головы, расправляет плечи. «В.А.У», — без звука произносит тот. Чимин последнюю секунду сомневается, но все же говорит: — Каждая черная вещь на мне для тебя… Поначалу Юнги зависает в попытке осмыслить. Затем его глаза расширяются и плавно соскальзывают от лица вниз, сантиметр за сантиметром ощупывая всего Чимина и его сегодняшний образ: хрупкое, как вечерние сумерки, мерцание полупрозрачной блузки, тугой глянцевый корсет, обтягивающие брюки, а еще почти вызывающий контраст между светлым сиянием скул и подводки с густыми тенями — все с переходами и подтонами, но в конечном счете неизбежно собирается лишь в сотню оттенков черного. За исключением одной-единственной детали. От тревоги своего разоблачения Чимин подъедает остатки полуматового блеска с губ вместе с самими губами, и от этого они измученные и… алые. Как все то, что теснится в Чимине к Юнги. Юнги кидает будто бы незаинтересованный взгляд по сторонам, а в следующий момент выпрямляется, чтобы притянуть Чимина к себе, загораживая от возможных взглядов тенью и широкими плечами. И только в самую последнюю секунду останавливается у самого лица, едва коснувшись носом: — Очень красиво, мне нравится, — шепчет он. — Не доедай губы, птенчик, оставь и мне немного. Я заберу тебя после, и… Как насчет второго свидания? Такими темпами две недели приличного поведения им, кажется, не грозит. А версия Юнги два-ноль все ближе и все реальнее. На свидание к нему Чимин подло и вполне умышленно сбегает прямо в «сценическом» образе. Что звучало бы страшно легкомысленно и безответственно, если бы до этого Чимин, как самый порядочный кьюти бой, не «выкупил» у ассистентов такую возможность угощением, улыбками, автографами и совместными селфи. И Сокджину тоже перед уходом большими глазами подмигнул, что так надо, что он не один уезжает, а с кем — тот сам может догадаться, и все под контролем, это не точно, но, по крайней мере, в безопасности. Зато какое великолепное алиби: если кто-то посторонний заметит, как Чимин чуть ли не с разбегу ныряет в машину, за рулем которой его ждет его же охранник, то максимум сможет предположить, что они отправляются на следующую встречу по своему расписанию, но уж никак не то, что Чимин отменит сейчас любые встречи, если те вдруг рискнут забрезжить на горизонте, в пользу вечера с этим самым охранником. — Куда едем? — спрашивает Чимин, ему не терпится… не узнать, а вообще — внутри огромное море нетерпения, которое он уж хочет приложить к Юнги где бы то ни было. — К реке, — коротко мычит Юнги. — В прошлый раз лес не состоялся, и поэтому теперь ты везешь меня топить? — Вообще-е-е… я не фанат садомазо. Но если тебе такое нра-а-авится… — Что? Нет! Ты шутишь? — Само собой. Как и ты, разве нет? Или, пока я на службе, мне нельзя. — А, так ты на службе? — ежится Чимин. — А до какого момента? Чтобы мне понимать, когда можно начинать распускать руки. — Не пока я за рулем, птенчик. Давай довезем приключения до какой-то безопасной точки. Это нам обоим выгодно. Больничные прелюдии — такое себе. — И долго везти? Мои руки соскучились. — Что-то я с трудом представляю, что тебе там сегодня было скучно. Возможно, имело смысл уточнить, не устал ли ты, прежде чем влезать со своими предложениями. — Я устал, — соглашается Чимин и сразу добавляет: — Но смотря с какими предложениями. Если не бежать марафон, то посидеть с тобой, а еще лучше… — Чимин, вовремя спохватившись, проглатывает «на тебе». — В общем, вариант провести вечер с тобой мне нравится намного больше, чем без тебя в мнимом отдыхе. — Так и быть, обойдемся без марафона. Я предлагаю вместо него катер, который побежит за нас. А нам останется только сидеть и получать удовольствие. Два часа огонечков и шанс пообниматься под шорох воды и одним на двоих пледом. Шампанского хочешь? — Тебя хочу. Юнги фыркает, хотя, спасибо, даже вид не делает, что возмущен или раздосадован: — И это взаимно, но у нас есть цель — третье свидание, это только второе, не спеши, а то мы можем успеть куда-то не туда. — Ла-а-адно, — тянет Чимин, хотя ни черта не ладно, опять его оставляют без торта. — Но ты вот не боишься, что я буду приставать к тебе, под одним-то пледом? — Считаешь, я должен быть против? Отговаривать тебя и отбиваться? Губами. — Это что такое, Юнги-щи, двойные стандартики? Дразнить меня вздумал? Твое «возбудим и не дадим», между прочим, и без этого работает на ура: ты вон просто волосы со лба сдуваешь, а у меня уже трусы мокрые… Юнги не выдерживает и все-таки тихо смеется, очень соблазнительный обезоруживающий звук, сладкий и грешный. Примерно настолько, что даже мокрые трусы способны задымиться. — Ты убиваешь меня, птенчик. С такими сравнениями я чувствую себя не меньше чем героем дамских романов. И мне, конечно, лестно, что я могу вызывать в тебе такие эмоции, но как-то сложно соотнести их с собой реальным. — Ты как будто не воспринимаешь меня серьезно, — бубнит Чимин. — Мы разные, это так, — Юнги пожимает плечами и тянется заправить прядь Чимину за ухо, ну так выглядит, а на самом деле — погладить за этим самым ухом, Чимину годится и то, и другое. — Но ты все равно нравишься мне, а я — тебе. Разве это не единственное, что важно? — Нет, — тут Чимин уже откровенно вредничает и провоцирует, потому что его не останавливают, а сам он останавливаться не собирается, — еще важны поцелуи. Плед будет достаточно большой, чтобы накрыться им с головой в случае экстренной необходимости? — Я тебе из этого пледа палатку соберу, если пожелаешь, Чимини. А если серьезно, то капитаном будет мой знакомый, и он обещал притвориться слепо-глухо-немым на весь вечер, так что по этому поводу можешь не волноваться. — С таким зеленым светом, хён, тебе повезло, что я достаточно хорошо воспитан, чтобы не вести себя непристойно даже в обществе слепо-глухо-немых знакомых… — Конечно-конечно… — соглашается Юнги как-то слишком рассеянно. Они как раз съезжают с основной дороги в небольшой карман под стоянку, на уровне колес мелькает подсветка указателей, которая напоминает взлетно-посадочную полосу, и ведет машину к небольшому причалу, где уже покачивается небольшой катер. Чимин думает, что ответ Юнги передает его скепсис по поводу высказывания про воспитание, а не то, что под пледом он первым затащит Чимина к себе на колени и, не спрашивая разрешения, примется распутывать шнуровку корсета на его спине. — Хён, — пищит Чимин, вжимаясь красными щеками ему под челюстью, — ты что? Так сразу? — Это чтобы тебе было, чем дышать, птенчик, а не то, о чем ты там подумал. Мне, разумеется, очень красиво, я оценил. Но будет еще лучше, если тебе будет удобно. — А с коленей потом слезать обязательно? Ну когда ты развяжешь… Мне тут, знаешь ли, очень удобно, если тебе не мешает, сидел бы и… — Можешь не слезать, так даже теплее. — А целоваться можно? — Все, что пожелаешь. — А что желаешь ты, хён? — с нажимом возвращает Чимин. Юнги мягко выдыхает ему в висок, он как раз заканчивает ослаблять затяжку — отчего по ребрам Чимина растекаются счастливые освобожденные мурашки, — однако внутрь, где беззащитно и голо, не лезет. Вместо этого Юнги за бедро подгребает Чимина широкой ладонью к себе, до той степени близости, при которой Чимин может почувствовать весь спектр из взаимности, фактически и физически. Сам Юнги при этом не рвется тут же одержимо его целовать и по-прежнему никак иначе не распускает руки, лишь обнимает и держит. Это громче любых слов. Чимин немного сползает в его руках и там пристраивается носом в щеку, едва-едва клюнув в немного вздернутую верхнюю губу. — Ты мне очень нравишься, хён. Я желаю, чтобы наших свиданий было в сотню раз больше, чем три. Пусть даже без сюрпризов, а просто дома за скучной пиццей и телеком, лишь бы вдвоем. Как думаешь, получится? — Все зависит от нас, — мурлычет Юнги. — Давай пробовать.