Vermilion

Чимин возвращается домой дотошно зацелованный, надышавшийся водой, пузырьками шампанского и запахом Юнги, само собой, переполненный от счастья и легкий, как воздушный шарик. Такое ожидание «сладкого» вовсе не тяготит его, они с Юнги будто бы играют в игру, которая заключается лишь в том, что они якобы ждут ее завершения. На деле все, что доставляет им взаимное удовольствие, уже в их руках — сама игра, как повод притворно повздыхать, но гораздо важнее — возможность говорить друг с другом, открыто прикасаться, соблазнять и отзываться на соблазнение. Возможно, Чимин хотел бы продлить этот эффект и подразнить Юнги тем, что он передумал насчет третьего свидания, а хочет дождаться пятого или даже десятого. Если они будут такими, какие у них уже есть, Чимин определенно ничего не теряет, только растягивает предвкушение с не меньшим удовольствием от процесса. «Исполнено», — говорит ему вселенная вместе со звонком Юнги на следующее утро. — Хэй, птенчик… — Ау? Хён? — Как думаешь, — вздыхает Юнги, — мы можем перенести нашу встречу на завтра? Или, быть может, даже на послезавтра? Я точно буду с тобой по расписанию во вторник, а до этого времени у меня есть важное дело. Тот факт, что за столько времени их работы — и вообще знакомства — Юнги впервые выбирает что-то еще, кроме Чимина, пусть даже если прежде так лишь удачно складывались обстоятельства, ввинчивается в сознание Чимина резким уколом неуверенности. Что если он, летая в своих белых облачках, всего-то принимает желаемое за действительное? Да, не исключено, между ними есть «взаимно», но «крепко» ли? Или что если Чимин как-то успел разочаровать Юнги? Ну глупостью какой-нибудь бестактной — спал не на той стороне кровати, выпил утром чай вместо кофе, надел синие трусы вместо белых. Или Чимин все же торопится, показывает себя легкодоступным. Юнги в моменте взял, что дают, а потом поехал домой, подумал в тишине и без посторонних помех, и понял, что ему такое даровое не нужно, что воспитание и уважение к себе — это не пустые слова. В общем все это, опутавшее Чимина за секунду, легко заставляет вчерашний воздушный шарик счастья начать неизбежно сдуваться с мерзким протяжным звуком, прибивая Чимина к земле, а вчерашнюю эйфорию — растаять без намека, что была. — Ко…нечно, — произносит Чимин и старается звучать спокойно, ну чтобы случайно не разочаровать еще больше. — А… Все нормально? — Да, — хмыкает Юнги, — ну почти. Мой пес почему-то решил, что попытка выблевать свои внутренности — отличный презент к беззаботному воскресному завтраку. Так что мы уже третий час в ветеринарке. Выясняем, что могло пойти не так, под аккомпанемент капельниц, узи и прочих четвероногих пациентов. — У тебя есть пес? — машинально переспрашивает Чимин, это тоже отзывается внутри неприятным дребезжанием — как много он не знает, такого важного, из-за чего (или кого) Юнги может отменить все свои планы и покорно сидеть в ветеринарной клинике, дожидаясь результата. — Ага, как-то не пришлось к слову. Но вы бы все равно познакомились рано или поздно. Это был лишь вопрос времени… От слов Юнги немного отпускает, с другой стороны, Чимин предчувствует третью волну тревоги и разочарования, потому что так глупо и слепо поддается своим страхам и комплексам на самом что ни на есть ровнейшем месте. Юнги не дал ему ни одного реального повода, чтобы сомневаться в своем отношении, Чимин придумывает и сомневается за него. — Хэй, ты расстроен? — зовет Юнги на его затянувшееся молчание. — Прости. — Ох нет, хён, нет, я просто задумался… Какой он… — опоминается Чимин и придумывает прямо на ходу: — Наверняка, такой же представительный, большой и черный… — И вовсе нет. Маленький и рыжий, как недоразумение. Скорее, ты с ним похож, чем я. И мне важно присмотреть за ним эти дни, пока он будет приходить в себя. Но во вторник я буду точно по расписанию, обещаю. Чимин вешает трубку с неудобной тяжестью на душе — за все уже надуманное и за очередные «рабочие» флешбеки — сегодня не могу, а по расписанию буду. Следующие два дня, хоть они с Юнги и переписываются, и даже перекидываются мемами и голосовыми, Чимин проводит, как на иголках. Сам себя корит за это и не может по-другому. Из-за волнения он не в силах толком подготовить свою речь для выступления во вторник. Ничего не может, если уж быть совсем точным, измотанный морально и физически своим же настроением. И маленький, но упрямый огонек света пробивается к нему, лишь когда рядом появляется Юнги: легко перешагивает порог и с той же легкостью обнимает Чимина, целуя по очереди в складку между бровей, скулу и ямочку рядом с губами. Чимин со стыдом пытается спрятать от него взгляд и находит глазами такое, от чего ощущает внутри миксер, который закручивает и перемешивает все его органы в одно скулящее нечто: в нагрудный карман привычного пиджака Юнги заправлен маленький белоснежный платок. Чимин жует губы, а спрашивать, прав ли он в своих догадках или нет, не хочет и не собирается. Для Чимина и без вопросов это знак, что он слишком много думает, а Юнги — вот он, рядом, как и обещал. — А что ты сегодня надел для меня? — мурлычет Юнги на ухо и покачивает Чимина в своих объятиях, словно слышит бурю внутри него и хочет ее укачать. — Мой костюм утвержден агентством до самой последней сережки, — жалуется Чимин, оттаивая в спокойствии, которое, словно по щелчку пальцев, распространяется в орбите Юнги. — Только если положить в карман что-то… — У меня есть идея получше… Юнги освобождает Чимина из своих рук и расстегивает с запястья часы на черном кожаном ремешке. Не «Патек Филипп» и не «Ролекс», но вполне себе уверенные рабочие лошадки «Омега», которые, если знать, кому они принадлежат, дороже любых денег и чьего-то еще признания. — Снова тратишь на меня свое время, — шутит Чимин, наблюдая за тем, как Юнги сам оборачивает ремешок вокруг его руки и вдевает язычок в прорезь, но на деле ему хочется плакать от того, каким маленьким и жалким он чувствует себя рядом со своим уверенным, спокойным рыцарем. — Ни разу не тратил, — произносит Юнги и целует запястье, на котором остаются его часы; чем-то напоминает то, что Чимин фантазировал когда-то за завтраком под аккомпанемент из белого фарфора и жемчужных браслетов, но гораздо более зрелое. — Я здесь, потому что хочу проводить его с тобой. Чимину приходится от души так проморгаться, чтобы уберечь макияж, подводку и последние крохи самоуважения. Все это время он смотрит на карман Юнги с белым платком и не может решить, хочет ли засунуть его поглубже, чтобы спрятать от чужих глаз, или, наоборот, оставить все как есть, чтобы видеть его и знать, для кого он, и чтобы другие тоже видели, даже если не знают. Как это часто бывает в неподходящие моменты, в его голову приходят странная мысль. — Третье свидание, хён… — бормочет Чимин. — Я хочу увидеть твой дом. И собаку. — А как невинно звучит… — тянет Юнги с маленькой усмешкой. — Ты опередил меня, птенчик. Снова. — Это плохо? Волнуешься за свое достоинство? — Гораздо сильнее — что не смогу за тобой угнаться. Ты такой легкий и быстрый, улетишь вперед и не заметишь, что меня нет рядом. Чимин поднимает на него глаза и вдруг думает, глупость, конечно, несусветная, но вдруг: что если Юнги тоже может чувствовать это беспокойство за их «да, взаимно, но крепко ли»? Чимин обхватывает шею Юнги руками, гладит на затылке, ощущая непривычную тяжесть чужих часов, и она дарит ему новое заземление, не то, которое прежде пригибало к земле, а то, которое позволяет твердо на нее встать. — Если я вдруг буду спешить, просто скажи, и я обязательно вернусь к тебе. Юнги мягко на выдохе целует его и в поцелуй же бормочет: — Договорились. Стоит одному беспокойству утихнуть, навстречу проворно выступает следующее, что до этого пряталось в чужой тени — за два прошедших дня Чимин так и не домучил свою речь до нормального состояния, чтобы не улыбаться беспомощно на тех местах, где он позабыл текст. Так что если в машине Чимин еще плавает в розовой пене своей воспрявшей из пепла жизнерадостности, то по приезде к студии, в окружении толпы и вспышек, крепко вцепляется в рукав ведущего его за собой Юнги. Не помогает ни Тэхён в обозримой близости, который, впрочем, оставляет им с Юнги возможность не расходиться, а машет издалека; ни Сокджин, который без вопросов, как настрой, хлопает Чимина по плечу — «все будет хорошо» — и тут же просачивается куда-то мимо, он в этом царстве связей и договоренностей давно чувствует себя как рыба в воде. Прибегает ассистент, цепляет на Чимина микрофон, что-то проверяет и убегает дальше. — Как думаешь, с ним можно ходить в туалет? — кивает Чимин на петличку. — Я же не знаю, работает он или нет. Юнги прослеживает тянущийся от нее провод пальцами, со стороны, наверное, выглядит профессионально и обыденно, это только у Чимина не все в порядке с дыханием, но он упорно молчит, потому что все еще не уверен по поводу записи, что можно, а что не стоит. — Когда он включен, горит тут, — показывает Юнги на маленькой коробочке, которую сунули Чимину карман. — Если хочешь совсем отключить, сдвигаешь здесь. В туалете, само собой, лучше выключать. Как и в любые другие моменты, которые ты бы не хотел выставлять на чужое обозрение. И вообще лучше такое включать перед выходом на сцену, чем все время думать о том, записывают звук или нет. Как бы то ни было, безопасность никогда не бывает лишней. Чимин послушно выключает транслятор и убирает обратно в карман, прикрывая глаза. — Волнуешься? — спрашивает Юнги и почти незаметно касается Чимина плечом, но так тепло и надежно просто стоять с ним рядом, даже в толпе. — Возможно… — мычит Чимин, тоже прижимаясь к Юнги плечом и тоже лишь едва-едва. — …Я не выучил свои слова, а теперь уже поздно метаться. — Да? И что же тебе помешало? Чимин шевелит плечами, прислушиваясь к шороху ткани их костюмов друг об друга, но тут тоже — мечись, не мечись — правда одна: — Волновался о твоей собаке? Хоть и не вся, далеко не. — Попросил бы фото. И знал, что этот баловень судьбы два дня со всеми удобствами провалялся кверху пузом у меня на коленях. Видит бог, Чимин благодарен сам себе, что не попросил. Так бы он не просто лез на стену, а залез все ж таки и там, как истинный птенец, свил бы гнездо, чтобы кричать миру о своем голоде и одиночестве. — Чимини, — тихо зовет Юнги, — ты зависаешь. Я чем-то могу помочь? — Поцелуешь меня? — Здесь? — Ты прав… — Разве я сказал нет? Юнги ловит кого-то из персонала с вопросом об уборных, но до них они с Чимином так и не доходят, им оказывается достаточно глухого тупика перед техническим выходом. Где Чимин утыкается в Юнги с таким облегчением, как будто они не виделись месяц или год. — Хён, давай ты не будешь отрабатывать последнюю неделю. — Так не терпится от меня избавиться? — О да, очень сильно, сплю и вижу, как ты мне не звонишь и не пишешь. В кошмарах. — Пте-е-енчик, — зовет Юнги, и тон его голоса ниже и глубже, чем еще секунду назад. — Разве я заслужил твое недоверие? — Я тебя тоже не заслужил, — вздыхает Чимин, — но вот мы оба здесь. И что с этим делать? Юнги подцепляет его подбородок, заставляя посмотреть на себя, и осторожно ведет под нижней губой большим пальцем, чтобы не смазать макияж. Хотя они оба догадываются, что все равно его смажут и придется поправлять. — Как жаль, что так мало времени, — шепчет Чимин. Глаза Юнги, тем более, когда они так близко, всегда роняют его в — когда легкий, когда не очень — транс. — Как хорошо, что его так мало, — отвечает Юнги. — Чем быстрее ты начнешь, тем быстрее мы закончим. И будем свободны. — Э, хён… ты о чем? — застывает Чимин. Юнги моргает, а затем в уголках глаз появляются маленькие ехидные морщинки. — О твоем мероприятии, Чимини. А ты о чем подумал? И вот опять, Чимин в своем алом стыде по самую макушку, барахтается и хватает воздух, которого нет. — Какой ужас, какой кошма-а-ар, — воет он тихонько. — Ты, наверное, думаешь, что я озабоченный какой-то, и у меня идея фикс сделать с тобой что-нибудь эдакое. Расприставался тут и во всем вижу одни намеки, но я просто… Я… Его неловкую исповедь Юнги останавливает своими губами и поцелуем, сразу жарким, немного жестким и влажным. Под такой не выживает ни одна тревога, ни сожаление, ни крохотный отголосок мысли. Шарик Чимина снова наполняется воздухом, сейчас горячим и дрожащим, и готов лететь к ослепительному свету человека, который стал для него солнцем. — Я, конечно, очень извиняюсь, что отрываю вас… друг от друга, но там кое-кого ждут, — раздается над ухом голос Сокджина. Так блядски не вовремя, что Чимин хочет хлопнуть рукой по кнопке будильника, а потом и сам будильник отправить в стену. Не будильник и был. Но это не сон, и Юнги вон тоже стоит и выглядит пристыженным и смущенным. Чимину невольно хочется его прикрыть, хотя именно Юнги первым на него набросился. Не исключено, что он просто сделал это на какую-то долю секунды быстрее Чимина… — Мы просто поправляли микрофон, — врет Чимин. — Ах ну конечно, — Сокджин с независимым видом убирает телефон в карман и отталкивается от стены, на которую опирался. О степени их безрассудства прекрасно говорит тот факт, что ни Чимин, ни Юнги даже не слышали, как он оказался рядом. И как долго тут пробыл — тоже. — Губы вытри, Юнги-щи, этот оттенок тебе не идет, микрофон они поправляли… — ворчит Сокджин, пока разглядывает возможный ущерб макияжу или на одежде Чимина. — И в штанах у себя поправить не забудь, а то вдруг там в зале дети… — Хён, — хрипит Чимин, — ну прекрати. Или тебе доставляет удовольствие это унижение? — Надеюсь, ты уже уволил его? — хмыкает Сокджин. — За харассмент… Чимин ловит краем глаза, как напрягается челюсть Юнги, и все-таки заступает перед ним, а еще прижимается к нему спиной, обхватывая рукой. — Уволил, теперь он официально мой парень, доволен? — Замену на вакансию найдет, я надеюсь? — спрашивает Сокджин, а смотрит в этот момент на Юнги, и лицо у него вовсе не сердитое и не с претензией, все четко и по делу, с ма-а-а-аленькой такой искоркой сарказма, чисто приятельского и его — Сокджина — коронного. — Разумеется, — отвечает Юнги. — И что, обойдемся даже без лекции о том, как я посмел растлевать твоего птенчика? — Он теперь твой птенчик, Юнги. Достаточно осознанный для того, чтобы самому выбирать, с кем проводить личное время. Но рушить наше многолетнее дело не позволю: на работе — работа, а все шуры-муры — только за пределами и в строгой конфиденциальности. Скажем, что у Чимина теперь два охранника, и к вашим совместным появлениям в дальнейшем будет меньше вопросов. Но, блин, не соситесь вы на публике-то, чего как маленькие? Нам вот точно не нужны лишние хейтеры, мы и с особо рьяными фанатами-то не всегда знаем, что делать. Десятиминутная готовность, а Чимину еще лицо надо поправить, — с этим Сокджин указывает пальцем на дверь в конце коридора и, не оборачиваясь, уходит в ее сторону. Чимин было тоже шагает за ним, однако останавливается зачем-то. Смотрит еще раз на Юнги, на его черный пиджак с белым платком в нагрудном кармане, на небольшое сияние своего же блеска на его губах, крошечную родинку на щеке и в темную заводь его глаз. — Твой парень, — произносит Юнги без вопросительной интонации. В первый момент Чимин чувствует вину и хочет спрятаться от ответа и взгляда Юнги, но во второй — встречает его прямо и немного упрямо, пожимая плечами: — Я снова поторопился? Сокджин же сказал, что Чимин достаточно осознанный, надо как-то соответствовать, хоть сколько-то. Однако Юнги качает головой, наклоняется и сам ради Чимина нарушает какое-то из правил осознанности, то, которое запрещает целоваться в рабочее время и посреди коридора, где их могут застукать. Чимина уже лишь от одного этого захлестывает цунами из восторга и благодарности. Но вдобавок к ним он думает, что это их с Юнги последний раз — рисковать так безрассудно, а дальше стоило бы соблюдать правила и рамки, потому что это в их же интересах и в профессиональном плане, и в личном. Поэтому Чимин хочет взять от этого момента по максимуму — жмется к Юнги, урчит в поцелуй и шепчет, дробя слова на слоги, в коротких перерывах: — Так ты согласен? Юнги выдыхает хриплое «да», чмокает его в нос и, продолжая поглаживать где-то в районе пояса, щурится с мягкой улыбкой: — Знаешь, что я нахожу в тебе совершенно восхитительным? Несмотря ни на что, ты всегда угадываешь то, что я хочу сказать. И говоришь это первым. — Думаешь, это может быть знаком, что мы хотим одного и того же? — мурлычет Чимин, наконец-то полностью и официально счастливый. Юнги отпускает его, тянется к волосам, чтобы поправить, а Чимин непроизвольно тянется к нему обратно, но Юнги останавливает его, упираясь пальцем между бровей: — Я уверен в этом. А теперь, будь добр, иди. Давай попытаемся завершить мой последний рабочий день без скандалов.

⟡ послесловие ⟡

Себе на замену Юнги рекомендует Ким Намджуна. Собеседование с ним — чистой воды формальность, у Чимина нет ни одной причины сомневаться в выборе Юнги. Скорее, Чимин уже витает в мыслях об их ужине и гадает, какой сегодня будет белая вещь на Юнги, потому что на Чимине… — Приятно было познакомиться, Чимин-щи, — улыбается Намджун на прощание, светло и очень красиво, правда, в этот момент Чимин почему-то вспоминает об улыбке Юнги, совсем не такой широкой, а маленькой и очень личной и, возможно, поэтому такой пронзительной. — Мне тоже, Намджун-щи, — кланяется Чимин. — Прошу, позаботьтесь обо мне. Когда Намджун выходит на лестничную площадку, то пересекается в дверях с Сокджином и с невозмутимой галантностью придерживает дверь. Сокджин потерянно оглядывается ему вслед, но дверь на мягком доводчике уже щелкнула, и даже шлейфа туалетной воды за собой не оставила. — А к-кто это был? — Наш новый охранник, Намджун. Прости, я совсем забыл тебе сказать, они служили с Юнги, берем же? Сокджин почему-то молчит, покусывая губы, пока со вздохом не спрашивает: — Ты мстишь мне, птенчик, да? Чимину не сразу выплывает из глубины своей сахарной мечты о вечере, но ему приходится, чтобы выяснить, о чем речь. А потом он замечает алые сигнальные костры на щеках Сокджина и очень не по-дружески хрюкает от смеха. Этот оттенок чужого смущения рождает в Чимине безумную идею: у него есть помада — алая, как самое настоящее блядство. Чимин планирует захватить ее с собой и заклеймить ей своего неприступного рыцаря везде, где ему захочется (не исключено, что целиком). Они уже не дети, чтобы демонстрировать миру собственнические метки, те будут выглядеть неуместно на лощеной стати Юнги, и пошло — поверх лебяжьей мягкости Чимина. Но Чимину жизненно важно отпустить все свое алое на свободу, и он очень рассчитывает, что Юнги примет его. — У нас завтра утром… — говорит Сокджин. — Ничего нет, я уже все проверил, трижды, осознанно. Поэтому я останусь у Юнги, а ты, если захочешь, можешь ввести Намджуна в курс дела, его телефон я пришлю. Разглядишь, так сказать, удостове-е-еришься… На его откровенное ребячество Сокджин закатывает глаза и не спорит. Эта сделка выгодна им обоим (а может, и всем четверым), и нет смысла препираться, даже в шутку. Чимину немного смешно, хотя не слишком, или даже совсем нет. Стать, благородство, достоинство, сдержанность — этими словами он внутренне описывает и в своих мыслях обласкивает Юнги, таким Чимин представлял его себе до какого-то момента. До того, как Юнги не сдержался в первый раз и во второй… И уж точно до того, как он приезжает, чтобы забрать Чимина на их третье свидание, на мотоцикле. В Чимина же белой футболке, к которой прилагаются простые синие джинсы, серьги колечками и умопомрачительно непристойная кожаная куртка. Как самый настоящий рыцарь дорог, он ставит своего хромированного коня на подножку, стягивает шлем с подшлемником, вскользь приглаживает волосы и наклоняет голову, прищурившись на замершего столбиком Чимина: — Возьмем твою машину? Я побоялся, что пробки, и на своей не успею к тебе вовремя. Чимину требуется время, чтобы выгнать из головы очень настойчивую и возбуждающую мысль о том, как он мог бы посреди бела дня оказаться так близко к Юнги, принадлежащий ему и зависимый, спрятанный у всех на виду и вместе с тем нагло выставленный напоказ. От этого алое в Чимине вьется, бьется растревоженными одичавшими кольцами и с неудовлетворением воет. — В следующий раз мы поедем на нем, — разлепляет губы Чимин, облизываясь. — И только потому, что сейчас у тебя нет второго шлема. На лице Юнги появляется та самая маленькая, но очень личная улыбка с обещанием больших и вкусных неприятностей. Алое послушно застывает и принимает охотничью стойку, готовясь к прыжку. — Кто сказал, что у меня его нет?