Vermilion

— Нет, вы издеваетесь… — бубнит Сокджин и яростно скребет что-то пальцем в телефоне, хотя, судя по стеклянному взгляду, возможно, просто гоняет взад-вперед рабочие экраны, известный способ медитации для людей, выросших с гаджетом в руке. — Какого черта он такой… — И не говори, — поддакивает Чимин. Минуту назад Юнги написал ему, что купит на вечер белого вина, а с Чимина по традиции — что-то в ответ. Они так и продолжают свою игру в «шахматы», несмотря на то, что все башни давно пали, кони чаще стоят на общих парковках, чем врозь, а своему черному королю Чимин сдается без всяких угроз, а исключительно по собственной инициативе и с завидным энтузиазмом. — Считаешь, что Намджун охуенный? — шипит Сокджин сбоку. Чимин вскидывает на него глаза от столбика сообщений, в которых с раздражающей разбивкой по строкам перечислял Юнги сотню самых алых непристойностей, о которых думает в данный момент… К счастью, быт публичной персоны железно приучил его ни при каких обстоятельствах не соглашаться с чем-то или c кем-то только ради вида. Поэтому Чимин еще раз прогоняет в голове информацию, которую зафиксировал краем уха, но не обрабатывал, и наконец кивает: — И он тоже. Но вообще я о другом. Не хватало еще от хёна отхватить за несуществующий интерес не по адресу, вон как щурится c подозрением, еще бросится. А Чимину чужого счастья не надо, его и от своего распирает с такой силой, что он боится рассыпаться на миллион маленьких Чиминчиков, которые погребут этот город под волной розовой влюбленной пены и томных вздохов. — Ты тоже бесишь, — ворчит Сокджин. — Лучше бы помог. От такого Чимин с удивлением приоткрывает рот, потому что помочь кому, простите? — Ну-у… — тянет он без уверенности, — хочешь, я попрошу Юнги как-нибудь поинтересоваться у Намджуна между делом, не считает ли он, что ты офигительно горяч? — Между каким-таким делом? — ерничает Сокджин, однако ответить не дает, тут же добавляя: — А что если он не считает? Тут уже у челюсти Чимина просто нет шансов остаться не при делах. И Чимину не без усилия приходится вернуть ее на место, пока он делает вид, что с умным видом трет подбородок. — Тогда мой бар в твоем распоряжении? Почему-то Сокджин вздыхает на такое заявление, словно Чимин страшную глупость сморозил. Но после все-таки смягчается и ворчит: — Птенчик, у тебя там только шампунь. Меня таким не проймешь — как слону дробина. Вместо того, чтобы обидеться за такую пренебрежительную оценку его маленькой, но нежно обласканной коллекции не самых, стоит заметить, дешевых «Кругов» и «Дом Периньонов», Чимин пыхтит чайничком, а еще прихлопывает крышечкой и семафорит щеками в такт своему смущенному ропоту. Правда, повод для его реакции вовсе не в том, как можно было бы предположить сходу. — Хён, давай ты больше не будешь меня так называть… Придумай как-нибудь по-другому. Мало что ли на свете прочих зайчиков и кошечек, рыбка там… Я даже не обижусь, что ты припоминаешь мне губы и память, как у Дори. — Стоп, а это еще почему? — Потому… что… ну. Юнги меня так называет. Теперь. У меня, эм, рефлекс. Сокджин поначалу даже не находит, что сказать. На выручку как нельзя кстати приходит его перезагружающая мысли привычка закатывать глаза. И только после этого мини-обряда изгнания окружающей нелепости Сокджин повторно и как-то обреченно вздыхает: — Говорю же, бесишь. — Хён, — мычит Чимин Юнги на ухо. — М-м, — мычит тот, не отрываясь от помешивания супа в чугунном сотейнике. Ему будто бы совсем не мешает то, что Чимин, как когда-то хотел, прирос к его спине и висит на манер реактивного ранца, который утащит своего обладателя в сторону дивана или спальни, лишь только в последовательности действий появится хоть малюсенький зазор. — Как думаешь, Намджун-хёну может нравиться Сокджин-хён? Юнги тихо хмыкает. — Не думаю, — говорит он, накрывает сотейник крышкой, и Чимин успевает даже загрустить ненадолго, пока не слышит окончание: — Я уверен в этом. Юнги оборачивается к нему, перехватывая в освободившиеся руки, и контрольным —ловит в перекрестье блеснувших весельем глаз: — А что, хочешь подработать сводней? Как охмурить парня за десять дней, с подобным сюжетом для блога ты бы точно ворвался в тренды. Такой он местами зараза со своей улыбкой Джоконды, знает же, что смущает ею и вводит в ступор, но все равно бесстыдно пользуется, а еще явно забавляется эффектом. — Да не, — ворчит Чимин, — если ты говоришь, что у них там все взаимно, то зачем. Сами разберутся, да же? Почему-то вместо того, чтобы согласно кивнуть, Юнги прищелкивает языком и смотрит над плечом Чимина куда-то в сторону. — Или нет, — озвучивает внезапное сомнение Чимин, его мужчина иногда слишком немногословный, и приходится играть в игру «угадай мелодию этого молчания». — Или нет, — соглашается Юнги. — Но повод ли это, чтобы вмешиваться? — Ну Сокджин-хён грустит… — пожимает плечами Чимин, а ладонью поддается своему желанию — гладит Юнги по щеке, и тут же получает в нее небольшой поцелуй. Юнги теперь без конца так делает, когда они наедине и какая-то часть Чимина оказывается от него поблизости: целует, даже если буквально на мгновение, однако не задумываясь, будто печати расставляет — «hands off», «reserved» и «private property». У каждого из них свои причуды, Чимин вон не может отклеиться от своего рыцаря, да и не хочет, раз теперь есть возможность и не прогоняют. По крайней мере, Юнги не выглядит, будто его это как-то тяготит. А Чимин с трепетной благодарностью принимает все его поцелуи-печати. Быть может, когда-то это вибрирующее жадное притяжение пройдет, станет мягче, тише, умереннее, реже. Но пока они постоянно им друг друга отвлекают, теряют нить разговора, куда шли и зачем, что делали, прежде чем их снова притянуло друг к другу. Чимин и сейчас почти забывает, что они обсуждали до этого, если бы не звук пришедшего сообщения за спиной. О его содержании Чимин справится позже, но этот звук всегда первым делом отзывается у него в голове образом Сокджина, который коршуном следит за расписанием Чимина и сложносочиненными течениями его внешней социальной жизни. — Не знаю, как Намджун-хён относится к своей симпатии… — произносит Чимин. — Но мне не нравится, когда Сокджин-хён грустит. Если бы я мог что-то для него сделать, то обязательно бы сделал. О чем ты думаешь? Скажи уже. — Боюсь, с Джуном небольшая загвоздка. — Какая? У него кто-то есть? — Именно, — кивает Юнги, — его брат. Это было в резюме. С тех пор, как их родители перебрались по работе в американский офис, Намджун здесь единственный, кто присматривает за мелким. Он и так-то помешан на ответственности, но в случае с братом это можно смело умножать на десять, если не на все сто. А мелкому в последнее время как назло не везет: то ногу повредит, то со старшеклассниками поцапается, то рюкзак в какой-то ручей уронит. В последний раз спер из «е-марта» копеечный молочный коктейль и умудрился засветиться на камерах. — А если бы не засветился? — зачем-то уточнят Чимин. На что Юнги флегматично хмыкает: — Не пойман — не вор. Чимин про себя делает пометку «двойные стандартики», то есть, вроде как, не совсем идеальный, что не может не успокаивать — можно самому немного расслабиться — и вместе с тем подогревает воображение — а нет ли, случаем, версии Юнги три-ноль для особенно продвинувшихся в отношениях с ним пользователей? — Так, может, он так внимание брата привлекает? — тянет Чимин задумчиво. — Раз все остальное внимание резко ушло. — Все может быть, птенчик. Только дело в том, что на твоего хёна у Джуна просто нет времени. Как бы тот ему ни нравился. — И при этом он работает по тому же, как был у тебя, ненормированному графику. Ты зачем ему такое подложил, друг дорогой? — Во-первых, потому что я ему доверяю. Доверил бы и себя, а доверил тебя, — признается Юнги и коротко прижимается к губам Чимина. «Сказанному верить» — называет это про себя Чимин и тихо хихикает. — А во-вторых, — продолжает Юнги, — учеба в частной школе нынче стоит недешево, а Намджун сам за все платит. Доказывает то ли себе, то ли семье, что орел и что состоялся. Но такими темпами у него кто-нибудь появится, только когда мелкий перестанет быть таковым, а заодно закончит универ, устроится на работу и, было бы неплохо, еще женится до кучи. — То есть очень нескоро, возможно, никогда. — Ты все правильно услышал, птенчик. Не знаю, чем здесь можно помочь, кроме как понять и простить. Причинять добро насильно — не в моем вкусе. Чимина продирает холодком безысходности, когда он представляет еще и такую преграду между ними, на которую бы покуситься точно не посмел, и с жалобным звуком жмется к Юнги под подбородок. — Как хорошо, что у нас с тобой только собака, хён, — шепотом признается он, прекрасно осознавая, как кощунственно и по-детски это звучит. — И даже она иногда умудряется разделять нас. — Потому что пытается спать у тебя на голове. — Она просто не привыкла к тому, что со мной спит кто-то еще. Обычно ее место было где-то под рукой, а теперь там ты во всю длину прекрасных рук и ног. — Сожалеешь? — Горжусь. Увел из вашей галереи буквально центральный экспонат и ушел безнаказанным. — Повезло, — улыбается Чимин. — И ничего подобного, — опасно щурится Юнги и сжимает пальцы на талии немного чувствительнее, чтобы у Чимина дыхание перехватило. — Это мастерство, птенчик. — Я-а-асно, — тянет Сокджин, когда Чимин ему все это рассказывает, вернее, не совсем все, а конкретно про Намджуна с братом. — Теперь, по крайней мере, понятно, почему Намджун так упорно отказывается от ужинов и вообще хоть немного задержаться после работы, а сразу же сбегает. Что ж… И правда, ничего не поделаешь. Ну не приглашать же его, прости господи, на свидание с ребенком. Что ж нам так с охраной не везет-то… — В смысле, не везет? — крякает Чимин от возмущения. — Я бы попросил. Какие вообще претензии? — Такие. Один надежный тебя на руках чуть в закат не унес, а второй — молодой папаша. А если тебе придется полететь куда для съемок или интервью? Мы этому папаше билеты будем вместе с дитем покупать? — Если такое понадобится, мы можем и с Юнги полететь, чего такого-то? — То есть оставим Намджуна с дитем и без работы. А совесть не замучает? — Да я не знаю, хён! Намджун пока не давал повода сомневаться, что наш график его чем-то не устраивает. Мы сейчас просто фантазируем, что бы да если бы. Давай не будем, а? Просто знай, что Намджун-хён у тебя в доступе только в рабочие часы, а дальше будем смотреть, как пойдет. — Ну уж нет, такого доступа мне не надо. Неможно, значит, неможно. То, что для него семья важнее отношений, мне вполне понятно, и это нормально, претензий не имею. Так, наверное, даже проще будет, когда без иллюзий и с обоснуем, переживу, проехали. И Сокджин на самом деле это в себе по-своему запаковывает, словно за неактуальностью складывает в картонную коробку и крест-накрест заклеивает сверху яркой лентой с предупреждающими знаками, а еще по углам для верности проходится, чтобы не дай бог ничего не вывалилось. Чимин такое уже видел в прошлом и не один раз, он прекрасно знает цену легкости и пробивного характера Сокджина, тот исправно платит ее какими-то совершенно дикими и возмутительными неудачами в личной жизни, откладывая эту жизнь — как Намджун, один в один — на туманное абстрактное потом, когда не будет заботиться о Чимине двадцать пять на восемь, то есть «возможно, никогда». Но одно дело, когда ты запаковываешь чувства к какому-нибудь лицемерному хаму или откровенному мудаку, который их не заслужил и не получит по объективным причинам, и совсем другое — к порядочному и привлекательному мужчине, кажется, даже с похожими загонами и взаимной симпатией. Чимин воспринимает это почти личной обидой — видеть, как Сокджин теперь проходит мимо Намджуна с вежливой стерильной улыбкой, чтобы занять себя другими делами вместо хотя бы короткого разговора с ним. Видеть, как Намджун улыбается все так же вежливо и бережно, но уже без надежды, которой ведь и не было. Или все-таки была? Чимину ужасно грустно, хотя его никто не заставляет наблюдать за этим, анализировать и рефлексировать там, где его это не касается. Потому что его касается. Внутри — слишком сильно. За Сокджина Чимин готов на любые усилия или жертвы, это было у них с хёном взаимно. Уволить Намджуна? Если придется. Выставить себя дураком? Если это поможет. Вляпаться в неприятности? Если по-другому никак. — Я буквально слышу, как ты напряженно думаешь, птенчик, — хрипло бормочет Юнги ему в висок, рассыпая по телу искорки-конфетти из нежности, радости и непреодолимого желания замурлыкать. Чимин думал, что Юнги уже уснул, возможно, так оно и было. Но у Чимина есть давняя немного кошачья привычка — перебирать что-то в руках, когда он волнуется или напряженно размышляет о чем-то, сжимая и разжимая пальцы. Не исключено, на каком-то витке своих мыслей он мог по случайности сильно сжать то, что оказалось поблизости, например, руку Юнги, которая сейчас его обнимает, и тем самым разбудить. — Прости, хён, — шепчет Чимин, с извинением оглаживая большим пальцем косточку на чужом запястье. — Все хорошо, спи. — Чимини, ты опять пытаешься меня отстранить, а мы даже не на работе. Разве мы с тобой не говорили об этом? — Говорили, но… Ты не сможешь никак мне помочь, потому что я снова думаю о хёне. Сам знаешь… — И что же разгоняет твой неравнодушный ум? Чимин вздыхает, ему стыдно перед Юнги, но он надеется, что тот его не осудит: — Думаешь, мне стоит найти нового охранника? Ты сможешь помочь с этим? Еще раз. — Вот, значит, как. Мой язык сослужил Намджуну плохую службу. — Нет, хён, все не так. Или так, но я рад, что узнал об этом скорее раньше, чем позже. Сам подумай — вспомни — как не хотел оставаться у меня, когда нам еще нужно было спать в разных комнатах. Помнишь, как это было? Мы тогда хотя бы на свиданиях могли пообниматься или тайком урвать друг у друга поцелуй. А когда нельзя было и этого: напрашиваться к тебе на руки, делая вид, что я боюсь возвращения паука? Ты правда тогда поверил, что дело было в нем? — Если честно, мне было плевать на причину. — Не представляешь, как тяжело было сидеть от тебя на другом конце стола или на заднем сиденье вместо того, чтобы рядом, а в лифте осознанно делать несколько шагов в сторону… Смотреть в глаза и умирать от стыда за собственные мысли и фантазии. — Подозреваю, — бормочет Юнги, прикусывая Чимина за ухо, а заодно и всего Чимина подтягивая ближе, отчего Холли над их головами тоже приходит в движение и с кряхтением пересворачивается в другую форму рогалика. Это такое уже обыденное соседство их троих в одной постели, как самая настоящая семья. Пусть они по-прежнему живут на два дома, в квартире Чимина все еще не заросло пылью только потому, что в его отсутствие Сокджин исправно вызывает клининг. — Так это мучает твои мысли? То, что ты собрался уволить Намджуна? — … — Что, птенчик? Я не слышу. — Или вмешаться, — шепчет Чимин чуточку громче. — То есть будем драться до конца? — хмыкает Юнги. — Скажи вот мне, пожалуйста, а та алая рубашка с жемчугом на вечере… — Да, — перебивает Чимин, не дослушав. — То есть мне не показалось? — Господи, хён, я уверен, что все, что тебе могло казаться, вовсе тебе не казалось. Я, конечно, старался держать себя в руках и от тебя подальше, но у меня это явно плохо получалось. Ты бы слышал, как Тэхён потешался надо мной… — А как по мне, у тебя все волшебно получилось. Если бы на твоем месте был бы кто-то, похожий на меня, то у нас бы точно ничего не вышло. — Почему? — Иногда, или довольно часто, в силе-то и заключается основная слабость — справляясь со всем самостоятельно, мы не оставляем место для кого-то еще, потому что можем сами позаботиться о себе в нужном нам режиме и темпе. И этим обрекаем себя на отшельничество. Пусть и с собакой. — Это что, рыцарь-хён, — задушенно шепчет Чимин, — ты сейчас признаешься мне в том, что был одинок до меня? Достал тебя, такого тихо-роскошного, из твоей маленькой отшельнической ракушки? — Скорее в нее же, такой непосредственный, влез. Или похоже на то, что в этом доме кто-то был до тебя? — Не думал об этом, — врет Чимин, а сверху по науке присыпает правдой: — Зато твоя ракушка мне очень по душе, особенно вместе с тобой в комплекте, и я ни о чем не жалею. Надеюсь, тебе тут не тесно со мной, и даже готов поучаствовать в плате за аренду в качестве моральной компенсации. — Это ты так невзначай намекаешь, что готов переехать ко мне, птенчик? — Если ты против, то просто мог сделать вид, что не понял намека. — А я не против, поэтому и уточняю, все ли правильно понял. На этом Холли наскучивает их возня и разговоры, и он, спрыгивая на пол, уходит на свою лежанку в гостиной. Так что у Чимина наконец появляется полная свобода действий — его немного смущает заниматься непотребствами с собакой почти под самым носом, — и он забирается на Юнги, чтобы приняться зацеловывать его сморщенное от смешков лицо. — Мы не договорили про твоего хёна, — напоминает Юнги, хотя его пальцы уже крадутся у Чимина под футболкой вдоль позвоночника к загривку, собирая тонкий хлопок гармошкой и подставляя голую, горящую от этих прикосновений спину прохладному воздуху спальни. — Это изначально была глупая затея, совсем не то время и место. Но завтра утром мы обязательно к этому вернемся. А сейчас… давай о другом. «Согласовано», — сталкивает их губами Юнги. «Передано в работу», — с издевательской неспешностью спускается поцелуями по шее Чимина. «Принято к исполнению», — мычит Чимин, сам того не замечая, когда чужие губы и руки начинают разматывать его возбуждение сразу с двух сторон.