Vermilion

На следующий день, ближе к вечеру, они, как ни в чем не бывало, чинные и пристойные, Чимин — с клубничным милкшейком, Юнги — с привычным холодным американо, оба — со сложными лицами, сидят в крошечном сквере через дорогу от больших белых ворот. — Напомни мне, птенчик, что мы тут делаем? — бормочет Юнги, впрочем, даже без крохи раздражения, но с явным желанием разобраться. — Хочу увидеть проблему лично, — отвечает Чимин. — Чтобы понять, что делать. — Прости, все еще не улавливаю связь. Обе твои проблемы обычно ездят с тобой по расписанию. Зачем мы здесь? — Те свои я почти каждый день вижу, и с ними все ясно. Теперь мне нужно добраться до причины их проблем. — А ты не думал, что этот процесс может быть бесконечным? У причины их проблем, очевидно, имеются собственные проблемы, из-за которых она сама является проблемой. Все подростки — это вообще целый букет с проблемами по умолчанию, лезть в который себе дороже. Чимин с любопытством и предвкушением непечатных открытий скашивает на Юнги глаза из-под кепки, подначивая: — Это ты, хён, на личном опыте делишься? — Кто знает, — тянет Юнги, — тот никому не скажет, если ему дорога его репродуктивная функция. Вон… — кивает он в сторону ворот. — Длинный шкет — наша цель. Чимин немедленно переводит взгляд туда, куда указывает Юнги, и… прислушивается к себе. Что вот он собрался здесь найти? Чимин и сам не знает, не то что может объяснить кому-то еще. Почему брат Намджуна спотыкается или неосторожен со своими вещами? Быть может, он просто знает, что в его возрасте это не грозит никакими катастрофическими последствиями, потому что на быстром наборе всегда есть мир взрослых, который волшебным образом все и всегда разрулит. — А вот там кто? — уточняет Чимин, мотая своим прозрачным пластиковым стаканчиком. — Где? — Вон, правее, у автобусной остановки, светленький. Наш брат на него смотрит. — Во-первых, с каких это пор он стал нашим братом? А во-вторых, Чимини, они оба на другой стороне улицы в толпе таких же детей. Как ты разглядел, кто куда смотрит? Там еще табло с расписанием автобусов, если что, рядом. Чимин с возмущением оборачивается и открывает было рот, но, разглядев всерьез озадаченное лицо Юнги, передумывает ехидничать про очки и возраст. — Так знаешь или нет? — Само собой, нет. Зачем это нам? В этот момент к остановке подъезжает автобус, отчего Чимин подрывается с места, утаскивая Юнги за собой. А тот на удивление без вопросов покорно утаскивается. Вот, вроде, мелочь и обыкновенное дело, но приятно каждый божий раз, просто пиздец. Впрочем, на автобусе с частью ребячьей толпы уезжает в итоге только тот, «светленький», о котором Чимин спрашивал, а вот брата вдруг поблизости не оказывается. — Не понял, — бормочет Чимин в замешательстве, — он что, сбежал от нас? Думаешь, нас раскрыли? У вас, агентов ноль-ноль-семь, что ли, и родственники соответствующие? Учите их своим приемчикам? — Ох, птенчик, — мягко приобнимает его за плечи Юнги, они все еще перед школой, и любое «больше» здесь ни к чему и ни к месту. — Я обожаю твою фантазию и то, как ты продолжаешь приписывать мне супергеройские способности, а делов-то, — указывает он на переулок между домами, который ведет на соседнюю улицу. — Не удивлюсь, что они там курят с пацанами подальше от глаз и, — тыкает в косматый от проводов фонарный столб над их головами, — камер. Чимин чувствует себя немного глупо, хотя гораздо больше — впечатленным таким молниеносным решением задачки и еще сильнее очарованным. То, что для Юнги кажется простым и очевидным, для Чимина часто — удивительное и новое. И наоборот — то, что с первого взгляда ясно Чимину, Юнги, бывает, слушает и усваивает, как какую-то отдельную науку. Тот факт, что оба эти мира знаний способны не просто уживаться, а сейчас с комфортом живут под одной крышей, на общей кухне и спят в одной мягкой взаимной постели, все еще кажется для Чимина магией, неподвластной никаким логическим объяснениям. — Я тогда одним глазочком загляну и пойдем, — бормочет он. — Загляни, — хмыкает Юнги, — а потом поедем ужинать. Нас, между прочим, дома собственный «ребенок» ждет. А мы тут по переулкам чужих собираем… Да когда же это закончится, вот бы никогда, улыбается Чимин под маской, пока идет до бреши между домами. Ну вот как этот человек, бессовестный, не иначе, умудряется одним своим словом о совместных «детях» кинуть Чимина под сокрушительный поезд возбуждения. Как эта тема вообще может вызывать такой противоестественный внутренний отклик, она же вовсе не про похоть, а про быт и обязанности, для обычных людей сложные и скучные. Что вот с Чимином не та… — Хён, — напряженно выдыхает Чимин, и Юнги вмиг оказывается за его плечом. — Так, нет, — останавливает он дернувшегося было Чимина и, распушая волосы, стягивает с его головы кепку. — Оставайся здесь. Можешь снять на телефон, но сам не подходи. Чимин только кивает болванчиком. Ему еще в школьные годы хватило напоминаний про щеки, вес, голос, одежду, характер, «тупые» видео, как и про все остальное вместе взятое, чтобы он до сих пор с ужасом и сочувствием наблюдал за подростковыми разборками. А тут даже и разборок никаких нет — «их» брата просто бьют. Так бесхитростно и так близко от освещенной солнцем улицы и еще галдящей голосами автобусной остановки, прямо под глухим школьным забором. Меж тем Юнги натягивает кепку, надвигает ее пониже на лицо, и ему достаточно глухо отчеканить: «Ну-ка разбежались», — как клубок тел и вправду резко рассыпается на отдельных участников, которые застывают в сомнении, объединяться против нового, очевидно, более сильного противника, или выгоднее дать деру. — Камер тут нет не только для вас, для меня тоже, — помогает им с выбором Юнги, вполне себе эффективно. Так что уже в следующее мгновение может подать оставшемуся подростку руку и помочь ему подняться с асфальта. — Хён, — шипит тот, — а ты чего тут делаешь? — Мимо проходил, — отвечает Юнги, вид у него мрачный, кожа на напряженной челюсти натянута, и Чимин вдруг с кристальной ясностью улавливает, как сильно тот зол. — А ты? Часто у вас такие внеклассные занятия? А то, может, я бы тоже почаще заглядывал. — Ой не-ет, нет, не нужно, это просто… недоразумение. Я в порядке. А… ты не один? Юнги бросает на Чимина взгляд, будто взвешивает в голове какую-то мысль. И Чимин, кажется, догадывается, какую именно, поэтому отвечает первым, чтобы не ставить никого перед ненужным выбором: — Я Чимин, друг твоего хёна. Вообще-то обоих твоих хёнов — Намджуна тоже. Приятно познакомиться. Правда, я еще не знаю, как тебя зовут… — Хён-джин… — медленно выдавливает парень. Он то ли судорожно что-то соображает, то ли еще не отошел от стычки, его лицо чудесным образом не пострадало, зато одежда в полном беспорядке, словно старались обойтись без следов на видных местах. Невольно закрадывается подозрение — а в первый ли раз? И Хёнджин это подозрение только подогревает, вскидывая на Юнги глаза с паникой на дне: — Блин, хён, Джун-хён не должен об этом узнать. — А как ты собрался ему объяснять… — Юнги замолкает, хмурясь. — Ты не будешь ничего объяснять, верно? Ты ему вообще не скажешь. Черт… — он еще пару секунд что-то обдумывает, а после тянет зашипевшего Хёнджина за локоть за собой. — Значит, поедешь с нами. — Что? Нет, у меня дела! — У тебя может быть ушиб ребер, мелкий, я должен посмотреть, это не обсуждается. Либо с нами, либо к Намджуну. — Но я не могу, меня ждут. — Позвони и отмени, — жестко отрезает Юнги. — Ни одна гребаная встреча не может быть важнее твоей безопасности, Хёнджин. У Чимина по спине сыпятся холодные колючки от тона его голоса. Юнги еще ни разу не разговаривал с ним подобным образом, несмотря на то, что поводов для этого, если подумать — вот ровно таких же, недоговорок, то есть, — было сразу несколько. Прежде чем сесть в машину, Хёнджин, отворачиваясь, шепчет кому-то в трубку: — Прости, я не смогу… У меня возникли… м-м, обстоятельства. Я позже перезвоню, ладно? И только после молча забивается на заднее сидение, утыкается в стекло, прикрывая глаза, и время от времени морщится, если машину встряхивает на кочках и лежачих полицейских. Такой маленький стойкий солдатик, про себя обзывает его Чимин, разглядывая в зеркало заднего вида. Однако почти сразу сам себя поправляет — Хёнджин далеко не маленький, последний или предпоследний класс перед выпуском. Породистый и белокожий, высокий и миловидный. Жаль, внешность не всегда имеет значение в школьной иерархии, были бы желающие, а повод, чтобы быть крайним, всегда отыщется. На светофоре Чимин ловит взгляд Юнги. Тот снова спокоен, хотя между бровей под надвинутой кепкой упрямо теснится хмурая складочка. Будь они наедине, Чимин уверен, Юнги бы давно протянул к нему руку, чтобы переплести их пальцы или поцеловать. Но они не одни, и Чимин чувствует укол сожаления за то, что опять придумал какой-то аттракцион, навел суету и полез, куда не следовало. К счастью, дома ничего криминального под школьной формой Хёнджина они не обнаруживают. Юнги вручает подростку стопку чистых вещей и отправляет в душ, а сам уходит на кухню. Чимин уже прежде обращал внимание — Юнги часто делает это, словно в качестве медитативного упражнения, когда хочет о чем-то подумать и переварить или, наоборот, когда не хочет ни о чем думать, полностью сосредоточившись исключительно на процессе, от готовки чего-то мудреного до простого заваривания чая. Чимин приходит следом, но сразу приблизиться не решается. Его самого крутит от того, что он в одно и то же время бесконечно доверяет Юнги и вот так глупо сомневается в его всепрощающей щедрости. — Хён, — шепчет Чимин, когда наблюдение за перемещающейся по кухне спиной начинает причинять ему боль, — ты сердишься на меня? Юнги оборачивается не сразу. Поначалу он несколько мгновений стоит, уперевшись обеими руками в раковину, и только после глубоко вздыхает, обходит стол, чтобы привлечь к себе Чимина, и касается губами его брови. — Одного маленького пиздюка, — бормочет он вполголоса, — за которого я, между прочим, тоже в ответе, как старший и как друг его брата, сегодня почти вхолостую отметелили за школой. Почему я должен сердиться на тебя? — Потому что вместо того, чтобы быть твой единственной заботой, я принес тебе проблемы Джин-хёна, а через него — проблемы Намджун-хёна, и в конечном итоге — проблемы его брата. Хотя ты с самого начала предупреждал меня, что против. — Я не был против, птенчик. Я просто подозревал, что во что-то такое это и выльется. Главная же загвоздка знаешь в чем? В том, что даже если мы с тобой устраним школьный междусобойчик Хёнджина, это не решит проблемы Намджуна; если мы каким-то чудом поможем с проблемой гиперответственности Намджуну, не факт, что это удачно разрешит их ситуацию с Сокджином; и даже если Намджун с Сокджином в конце концов все-таки окажутся вместе, это не станет завершающей точкой, всегда есть что-то еще. Да и в целом нет совершенно никаких гарантий, что наше вмешательство хоть чем-то кому-то будет полезным. Но. Мы уже влезли в это. Давай хотя бы поймем, что происходит у нашего горемычного брата. Взрослые меня в этом отношении гораздо меньше волнуют, у них, по крайней мере, с критическим мышлением получше будет, хотелось бы надеяться. — Ну как ты можешь быть таким… — ворчит Чимин, но хочется ему скулить. — Не злишься и всегда готов помочь… — Ты делаешь меня таким, — как само собой разумеющееся произносит Юнги. — Потому что такой я для тебя. А для других — какой-то еще. — Хён. — М? — Я хочу переехать к тебе. — Мне казалось, мы уже решили этот вопрос. Разве нет? — Нет. Я хочу сказать тебе это без намеков, осознанно. Что хочу жить с тобой и взять на себя всю ответственность за то, во что тебя втягиваю. — Лучше давай делить, — целует его Юнги, на этот раз в губы, пусть тоже ненадолго. Правда, потом целует еще, на подольше, а потом они и вовсе увлекаются… И отскакивают друг от друга, когда в коридоре раздается щелчок двери в ванную. Юнги тихо фыркает, приглаживая футболку, и, кидая искоса взгляд, снова уходит к раковине, от которой его отвлекли. Чимин же решает ненадолго улизнуть из кухни, прогуляться в поисках Холли и слегка остыть, но тормозит почти в дверях, потому что не нарочно слышит чужой разговор. В тишине коридора и голос Хёнджина, и голос в его трубке звучат довольно отчетливо, чтобы особо не гадать, о чем речь. Чимин думает, что подслушивать подло: если Хёнджин захочет, то сам все, что нужно, расскажет. Однако тут Хёнджин говорит: «Но ведь это я тебя поцеловал, почему я должен думать о тебе как-то не так?» — и Чимина примораживает к месту. Неужели таким ну слишком очевидным образом вселенная собирается дать им понять, что весь круговорот их проблем по итогу зациклен на одних лишь взаимоотношениях? Чимин едва не пищит от неожиданности, когда ему на плечо ложится подбородок подкравшегося Юнги, который с интересом прислушивается с ним заодно. — Что ты делаешь, хён? Подслушивать нехорошо, — шепчет Чимин, улыбаясь. — Разделяю с тобой ответственность, птенчик, — мурлычет Юнги. — Чтобы все было по-честному. Ну или по обоюдно-нечестному. Если с тобой заодно, то меня все устраивает. И вот так, вовсе не стесняясь, глаза в глаза, он встречает вывернувшего из-за угла Хёнджина. Даже более того… — А теперь расскажи нам то, чего мы не услышали, — говорит Юнги. — Ну чтобы охватить полную картину. Осмелюсь предположить, что твои мальчики-налетчики и тот, кто тебе звонил, как-то связаны, я прав? Хёнджин стоит ни жив, ни мертв, только прижимает к груди телефон и, как рыбка в аквариуме, без звука шевелит красивыми губами. На сейчас голых руках видны отпечатки чьих-то пальцев, под футболкой с плеча Юнги Чимин видел ссадины на спине и сизый туман синяка на боку. Отчаянный, отважный и… уязвимый все еще ребенок. — Хёнджин, — мягко подает голос Чимин, потому что ему становится жаль их гостя, — что такого страшного произойдет, если ты нам расскажешь? Мы не твои родители и не твой брат, мы не планируем ни с кем это обсуждать или учить тебя чему-то. Но ведь просто поделиться ты можешь? Ты не обязан решать это в одиночку. Сделать тебе чай? — А чего-нибудь покрепче нельзя? — вздыхает Хёнджин. — Нельзя, — отвечает за Чимина Юнги. — Можно чай, обезболивающее и потискать нашу антистрессовую собаку. Хёнджин смотрит как-то странно. «Нашу» — вдруг ослепительно вспыхивает в сознании Чимина. Он, как может, держит лицо, словно это ничего не значит. И Хёнджин тоже решает не заострять на этом внимание. Мало ли, показалось. — Ладно, — медленно кивает, — хоть что-то. На собраться с мыслями у него уходит какое-то время. Пока он медитирует над своей чашкой, не притрагиваясь ни к одной из сладостей, щедро выставленных Чимином, а вместо этого грызет дольками нарезанное яблоко, на телефон ему продолжают приходить сообщения. И лицо Хёнджина от них становится все несчастнее и несчастнее. — Мелкий, — зовет его Юнги, — давай, залпом — за что бьют? — За него, — кивает на телефон Хёнджин. — Светленький мальчик на остановке, — тыкает наугад Чимин и попадает в точку, судя по чужим округлившимся глазам. — Он тебе нравится? — Что? Н-нет! Он нравится девочке, которая очень хочет нравиться ему. Она развернула целую рекламную кампанию на тему, в каком все будут выигрыше, если… вернее, когда, — морщится Хёнджин, — они с Феликсом начнут встречаться. — Но поцеловал его ты, — подытоживает Юнги. — Зачем вы должны были встретиться? От его неотвратимой прямолинейности Хёнджин сжимается на своем месте и шепчет как-то совсем горестно: — Хён, только не говори брату, что я гей. Следует немая сцена. Чимин на всякий случай прикрывает ладонью рот, чтобы вдруг не поспешить с ответом, а для начала хорошенько подумать. Само собой, первым делом ему хочется утешить подростка, который, наверняка, сейчас чувствует себя одиноким и «не таким». Сказать, что он не один, поделиться, что Чимин такой же, но ничего, руки-ноги не отсыхают, и, вон, даже любимый мужчина есть, а еще любимое дело, дом и собака. С другой стороны, Хёнджин — чужой ребенок и совершенно не его, Чимина, зона ответственности. Что принято в чужой семье и как она может отреагировать на подобные утешения и приободрения от мало знакомых людей «с сомнительными моральными принципами» — большой вопрос. Давать рецепты без знания анамнеза в такой ситуации жестоко и безответственно. Но есть в этом списке противоречий и другие пункты, которые касаются не только и не столько Хёнджина. Например, то, что партнер Чимина — Юнги. Даже говоря только за себя, Чимин автоматически ставит его в радиус возможного удара от реакции и последствий. Да, Чимин представился всего лишь его «другом», к несчастью, это не является гарантом того, что Чимин не бросит на Юнги своим признанием и соучастием ненужную тень. Это первое. И второе — пока он остается публичной персоной, любая информация о них с Юнги, которая выходит за пределы их дома, становится потенциальным поводом для скандала, разоблачения и скандального разоблачения. Гипотетически Чимин и готов был бы встретить этот удар один, но сделает все, чтобы не втягивать в это Юнги. Так же как Юнги ограждал и продолжает ограждать Чимина от посягательств на его честь, так и Чимин пообещал себе хранить его имя незапятнанным никакой посторонней грязью. — Ты считаешь, Намджун бы осудил тебя за это? — прерывает его мысли голос Юнги. — Не знаю, — дергает плечом Хёнджин и куксится от новой вспышки боли. — Но я вижу, сколько он всего делает, пока родители лишь машут ладошками по видеосвязи. И меня совсем не радует идея отплатить ему за это лишней головной болью. — Но ты не головная боль, Хёнджин, ты семья, — возражает Чимин. — Намджун-хён делает все для того, чтобы у тебя было лучшее, а не для того, чтобы ты скрывал от него свои синяки. В этом нет никакой логики. — Почему ты, кстати, не даешь сдачи? — спрашивает Юнги. — Ты же можешь. — Чтобы не донесли директору. Тогда это стопудово дойдет до Джун-хёна. — А этот Феликс что? Он знает, что тебя бьют? Хёнджин качает головой и смотрит на телефон, который продолжает вибрировать на столе, но снова не предпринимает попытки взять его в руки. — Думаю, что после того, как я не явился сегодня, он решит, что я поцеловал его ради интереса или шутки, и не захочет иметь со мной дела. Возможно… так будет лучше. Для всех. Если он перестанет обращать на меня внимание, то незачем будет подсылать вышибал. В конечном счете, если вы ни о чем не расскажете, то никто ни о чем и не узнает. Вы же не расскажете? Пожалуйста, хён. Чимин смотрит на Юнги с ожиданием и в эту секунду надеется на другой ответ, но Юнги молча качает головой. Все внутри Чимина сопротивляется такому решению, хотя он понимает его, признавая право Хёнджина на собственный выбор, как и право Юнги — принять нейтральную сторону. Наверное, они поступают правильно, потому что Хёнджин заметно разжимает напряженные до этого плечи, выдыхает с шумом, превращаясь из сгустка нервов в обычного долговязого подростка, любопытного, но измотанного. И почти сразу кидает нерешительный взгляд в сторону коридора: — Хён, а можно я у тебя немного посплю перед уходом? Голова немного трещит… — Конечно, — кивает Юнги, — где угодно. Квартира в твоем распоряжении.