Необычный (Ремейк)

Прошёл месяц. Месяц долгого, бездомного скитания. Промозглые порты Азии, гнилые гаванские стоки, умирающие деревни Японии и затонувшие причалы Окинавы. Кенши шёл вперёд, будто вгрызалcя в саму планету — ногами, сердцем, разумом. Он не позволял себе остановиться. Он не имел на это права. Вслед за ним — ребёнок с застывшим в глазах страхом, которого уже не вытеснить слезами. Мальчик не говорил. Почти не ел. Только сжимал в руках короткий кинжал с выгравированным иероглифом — и спал, свернувшись в плаще, как в своём гнезде. За ними — горстка уцелевших. Последние из Ширай-Рю. Изнурённые, покрытые ожогами, прострелянные, но стоящие. Молчаливые фигуры, которые уже давно не спрашивали "почему". Только "куда дальше" и короткие переговоры, когда воины Ширай-Рю нападали из тени на отряды Лин-Куэя И Кенши нёс это бремя. Бремя руководителя и воинов За трёх оставшихся чуджинов. За сына брата по клану. За сына Ханзо Хасаши. За то, что не успел спасти своего брата по оружию. — Он ещё не ест? — послышался сиплый голос от борта, в одну из очередных ночей, где солёный ветер трепал выгоревшие повязки на лице и окровавленные ткани. — Только ночью. Иногда совсем перед сном — тихо ответил Кенши. Он смотрел, как Антон сидит, завернувшись в плащ, будто в панцирь. — Ему три года, а он уже убил человека......Я совсем предал своего друга — Это не ваша вина мастер Такахаши. Это Лин-Куэй — отозвался второй воин, не глядя на Кенши. Его взгляд был устремлён куда-то в водную гладь, пока где-то вдалеке плыл пограничный корабль очередной страны — Они не воины. Никто из них. Не с тех пор, как они кинулись на наших братьев и сестёр. Все молчали после данного заявления. Кто-то отплевался в море. Кто-то отвёл взгляд — не от отвращения, а от чувства вины, которое преследовало, как зловонный дым. Каждый считал себя главным виновником в смерти Ханзо. Каждый чувствовал ненависть к себе Иногда, в гнилой каюте под палубой, воины перешёптывались. Отчаяние закралось в их сердца и высасывало остатки самообладания — Мы тени мёртвого клана, — бросал один, шевеля полураспадшей повязкой на груди. — Ханзо был пламенем. А мы — пепел и люди, что пытаются укрыть наследие Мастера Хасаши. — Лучше быть пеплом, чем пылью, — отозвался чуджин, старый, с белесыми глазами. В последнем бою воин повредил руку и после ампутации, вытачивал из поломанного клинка себе новый протез — Пепел хоть что-то обжигает. Пыль — только глотку сушит. Глупо было отрицать, что Кенши с воинами не плыли без перерыва.Они искали помощь. Но с каждым новым берегом, с каждой попыткой, мир становился холоднее и чёрствее. В первом храме их встретили со склонёнными головами, но глаза уже отрёкшихся войнов были пусты. Кенши был хоть и слеп, а потому видел мир через Сенто и другие чувства, но понял, что всё сказанное было лишь лицемерием — Мы оплакиваем Скорпиона… но у нас есть дети. И нет воинов. Простите. Им дали две воды. И молитву на прощание. В долине Кюсю аванпост был безжизнен. Стены покрылись мхом, и только зазубренные пики выглядывали с башен. Кенши стоял у ворот, пока небо не окрасилось в багряной оттенок. За его спиной кашляли, падали на колени, ругались — но ждали. Как ждали однажды, когда Ханзо возвращался с битвы. Наконец с башни крик: — Больше не принимаем беженцев. Не в этот год. Простите, брат. "Брат", — подумал Кенши. — "Мы стали братьями только в боли. А теперь — и её стыдятся." Где-то в китайской глуши старик с седыми, как пепел, бровями дал им еды и бинты. — Огонь умирает, когда за ним не следят, — сказал он, глядя на Антона. — И тогда дым душит даже своих. Кенши ничего не ответил. Он знал: дым уже здесь. Они все в нём. Иногда ночью кто-то срывался. На корабле происходил бунт. Кенши прекрасно понимал почему: войны Лин-Куэй были везде и атаковали без разбора. Им было достаточно формы Ширай-Рю и резкой команды, чтобы атаковать на поражение. Спешиться с корабля означало одно: верную смерть. Оставаться на корабле было всё равно, что играть в русскую рулетку - сегодня тебе везло на побег, но уже завтра тебе могли обстреливать, пока в руке был лишь меч и пару кунаев — Надо бросить мальчишку, — выдохнул один, прикладываясь к фляге и жадно испивая воду. — Он не говорит. Не ест. Только смерть за ним ходит и мучает нас. — Он — сын Мастера Хасаши — бросил чуджин с перебинтованной рукой, но уже в его взгляде оставалось сомнение и вопрос верности — Ханзо мёртв. А мы скоро следом. Не потому ли? Старик с белесыми глазами произнёс: — Ты можешь забыть Ханзо и его учения. Но он тебя не забыл. Он дал тебе жизнь, когда ты истекал кровью год назад. Он вытащил тебя вместе с твоим товарищем, когда ты был ранен в ногу и не мог драться. Одной рукой. Выбирай, чем ты хочешь пожертвовать, но даже близко не трогай мальчишку. Иначе я вскрою тебе живот Кенши сидел рядом с Антоном и слушал, как хрипит старик и как тяжело ему было носить броню, но та самая воля до сих пор теплилась в глазах. — Мы не сможем так вечно - согласен. Но и продавать свою честь тоже нельзя — сказал он в темноту. Мальчик молчал, прижимая кинжал. В нём не было боли — только то, что оставалось после: тупое знание, что боль стала основой. — Корабль уже сгнивает. Люди болеют. Запасы на исходе, — прошептал чуджин. — Некоторые больше не верят. Не в Ширай-Рю. Не в тебя. — Я не прошу веры, — ответил Кенши. — Я прошу шаг. Один за другим. Я уверен, что скоро мы получим поддержку... Он развернул карту прямо на палубе среди ящиков и войнов, под светом тусклой керосиновой лампы. Старая, потемневшая, пахнущая солью, пеплом и временем. Линии на карте стерлись, но в одном месте точка горела в памяти: Сибирь. Мёртвые земли. Россия. — Там был один человек. Пограничник страны. Ширай-Рю, ушедший в тень. Если мы не получим помощи и там, то.....это конец — Ты думаешь, он ещё жив? — Я думаю, если кто и поможет — это он. Пауза. Шепот ветра в щели. — А если он откажет? Кенши закрыл карту. Долго смотрел на Антона. На руки, сжимающие кинжал. На глаза, в которых не было детства и понимания того, что происходит. — Тогда мы умрём. Он поднял взгляд. Голос стал тверже. — Но не сегодня. И всё-таки среди них, в изломанных душах, что-то жило. То, что оставил Ханзо. Не как оружие — как стержень. Как память, от которой ни бегство, ни смерть не спасали. Кто-то злился. Кто-то отчаивался. Но никто — никто — не ушёл. *** Россия встретила их тишиной. Не лютой яростью, не автоматными очередями на границе, не холодом решёток — а вязким, густым, почти сдавливающим молчанием. Таким, что казалось: сама земля здесь затаила дыхание. Лес был серый, снег — не ослепительно белым, а тяжёлым, будто с пеплом. Смерть лежала тут в каждом сугробе, в каждом повороте тропы, где деревья стояли, как сторожевые великаны, закутавшиеся в чёрные ветви. Деревни попадались редко. Люди — ещё реже. Хмурые, с лицами, в которых будто застыла веками тоска, жили здесь, прятали глаза, не смотрели в лицо чужакам. Они говорили на языке, что резал слух — чужой, будто иной мир, иной код. А Ширай-Рю — не отвечали. Ни слова японского здесь не понимали. И те, в ответ, не понимали ни слова русского. Так что они просто скрывались и выходили в общественные места только по ночам. Уже больше месяца. Пещера, что зевала чёрной пастью в одном из холмов, стала их домом. Убежищем. Могилой. Дым костра здесь пах не уютом, а отчаянием. Камни не грели, а забирали тепло тела. Пища заканчивалась. Кенши, чьи глаза давно не видели света, выходил каждый день. Чуть ли не вслепую, он шагал в чащу, по ветру, по запаху, по звуку. Он охотился — и всё чаще возвращался с пустыми руками. Дичь уходила глубже в лес, как будто сама природа больше не хотела кормить беглецов. Антон худел. Щёки впали. Под глазами — синяки, тени. Он больше не плакал. Он держал в руках амулет отца, вырезанную по кости скорпионью эмблему. Тер её пальцами, шептал. Никто не знал — слова ли это, бред, воспоминания, молитва. Остальные — молчали. Но не были едины. — Сколько мы ещё будем прятаться, как крысы? — прошипел однажды один из старших. — Пока у мальчика не отрастут новые кости? Или пока Кенши не вернётся с замёрзшим трупом вместо еды? Другой — младший, с почти юным лицом — отвечал спокойно, но с глухой болью: — Мы должны исполнить волю мастера Хасаши. Пока хоть один из нас жив — мальчик должен остаться. Он — не просто ребёнок. — Он не солдат, — отозвался третий, сжатый в плечах. — Он не дерётся. Он смотрит, как будто нас здесь нет. Ты видел, как он касается амулета? Он не нас помнит. Он помнит пепел. Он сломлен. — Тогда пусть живёт. Хоть кто-то. — А Мы? Мы умрём. Ты понимаешь? За что? — Мы — Ширай-Рю. Мы умираем, чтобы пламя горело. Это всегда был наш путь. И тогда… они пришли. Не мастера. Не те, кто носит титул. Молодые. Настырные. Жестокие. Лин-Куэй выпустили на след свежую кровь — и те почуяли её. Их глаза горели не ненавистью, а кровожадностью. Желанием доказать. Доказать старшим, что они способны добить. Что они не упустят добычу. Они нашли тропу к их убежищу. На след костра. И Кенши знал это. Он вернулся той ночью — с раной на боку, промёрзший, но живой. И сказал: — Они близко. Завтра нас здесь не будет. Или не будет никого. Совет состоялся без слов. Но решения были внутри каждого. Кенши прошёлся у костра и остановился: — Вы уходите. Сейчас. Ночью. — Мы не оставим тебя, — сказал младший. — Вы исполняете волю Ханзо. Вы несёте его сына туда, где он сможет выжить. Хоть кто-то. — Но он… он не станет воином, — прошептал один. — Он забудет. Ему дадут новое имя. Новую жизнь. Он будет как они. Обычный. — Тогда пусть. Пусть живёт. Он уже потерял всё. Зачем забирать и жизнь? Снег усиливался. Ветер завывал. Лес выл. Они шли молча. Трое. Несли Антона — в плаще, в котором он утопал, будто в саване. Через реку, что сковал лёд. По хребту. К старой деревне. Они нашли дом, в котором теплился огонь. Там жила семья. Женщина. Муж. Новорождённый младенец. Местные. Простые и честные люди. Старший воин Ширай-Рю уложил мальчика на ступени. Рядом — кинжал. И амулет. Постучал не он. Другой. Женщина открыла — усталая, с испугом в глазах на тьму, а потом на ребёнка. А потом увидела свёрток. Не сразу поняла, что произошло, но увидев едва не убитого малыша, то взяла его внутрь. Глядя в её глаза из темноты, чуджин прошептал: — Сбереги его… Она не услышала и лишь захлопнула дверь. Когда Ширай-Рю вернулись — Кенши уже ушёл. Один. Чтобы встретить тех, кто шёл по следу. Чтобы дать время. Далеко, за хребтом, лес дрожал. Там был бой. Там — пепел. Старший смотрел в снег. — Он подарил нам время, — сказал он. — А мы — не заслужили, — отозвался младший. Они не спорили. Никто не просил жить. Никто не выл. Первый снял латы. Преклонился. И медленно, с честью, перерезал себе живот танто. Второй лишь с болью смотрел на труп брата по оружию, а после несколько раз громко выдохнув, неожиданно взял голову руками и резко дёрнул в сторону. Ронин сломал себе шею. А третий… стоял. Смотрел в огонь. Дрожал. Он шептал: — Простите Мастер Хасаши … Я не смог. Я не смог сделать так, чтобы ваш сын продолжил ваше наследие. И он не стал умирать тихо. Он вырвал два ножа из ножен, сорвался с места и побежал в лес. На звук. На запах. На тех, кто убил его братьев. Он шёл как огонь. Как последний. Как проклятый. Его крик прорвал небо. Его глаза горели. Он умер стоя. С честью. Пронзённый кучей ледяных осколков и клинками, воин Шираай-Рю был последним из клана и убил так много, как смог. А где-то в теплом доме женщина закрыла дверь. Прижала ребёнка к груди и звала мужа из второго этажа. И в углу мерцал амулет, будто ещё хранил жар погибшего клана. Ширай-Рю сгорели.