Необычный (Ремейк)

Антон резко открыл глаза. Он сидел на кровати, тяжело дыша, прислушиваясь к темноте: комната ещё не проснулась, но за окном уже брезжил серый рассвет. В висках пульсировало, будто кто-то стучал пальцем изнутри. Сон, с которым он просыпался почти каждую ночь, не отпускал сразу. Всё ещё стоял перед глазами тот человек или не человек вовсе — корчился в огне, выл от боли, вытягивал руки, словно умолял о помощи. На нём была неизвестная и поношенная роба, а в руках словно были остатки догорающей смеси плоти и крови. В ушах Антона тем временем ещё звенело, как будто кто-то оставил включённым телевизор на пустом канале. Антон провёл ладонью по лицу: мокрое от холодного пота, словно во сне сыграл адреналин. Сердце колотилось, как будто он бежал, хотя не сделал ни шага. Было трудно понять, где сон закончился, а где снова началась будничная реальность. «Опять этот чёртов огненный призрак…» — подумал он, устало вытирая лоб. — То-о-оша! — крикнула из коридора сестра. — Мама зовёт! А то сейчас опять начнётся... — голос стал тише, будто обладательница этого звонкого голоса испугалась. Петров моргнул и немного тряхнул головой. Голос Оли выдернул его обратно в квартиру, где скрипели полы и всё держалось на небольших зарплатах родителей и самого Антона. — Иду — хрипло отозвался он и встал. Движения были автоматическими: заправить одеяло, подоткнуть подушку, выровнить угол одеяла. Не для мамы или кого-то ещё. Просто так было надо. Так было по ощущениям "правильно". В ванной Антон включил холодную воду, подставил руки и потом умыл лицо. Несколько раз прохладная и ещё не прогретая вод ополоснула лицо, пока кожа не покрылась мурашками. Сон начал рассыпаться, как пыль на ветру. В зеркале — всё тот же он. Чёрные волосы, (которые были постоянно взъерошенные), очки, съехавшие на нос и чуть треснутой у края линзой. Бледное лицо, под глазами мешки. На шее и на корпусе свежие синяки. Ещё не пожелтели. Тело жилистое, как у мальчишки, который с детства знает: если себя не защитишь — никто не защитит и загрызут с концами. Антон сплюнул зубную пасту и, глядя в зеркало, процедил: — Уёбки... Вчерашняя драка всплыла резкими обрывками. Трое старшаков со школы. Один с сигаретой, другой с каменным лицом и несколько глуповатым лицом. Самый младший из троицы смеялся без остановки. Гопники хотели отжать рюкзак. Антон не позволил и драка завязалась, как по сценарию. Первый удар самому борзому был под дых. Потом, как всегда — вспышки, кулаки и крики с матами. У кого-то хрустнула челюсть, у Петрова заболели пальцы и корпус. Один решил уравнять шансы в битве и достал нож. Антон не растерялся и как будто ждал этого, достав уже свою "игрушку" из внутреннего кармана: кастет из старой пряжки и гайки, обмотанный традиционной синей изолентой. Один упал в нокаут после пары ударов такой подделкой, другой заорал от паники и сразу получил серию, а третий убежал и видимо вспомнил цитату про быстрые ноги. Как всегда — резко, грязно, без лишних слов. А Антон выжил и даже смог забрать немного денег со всяким хламом, типа не вскрытой пачки сигарет, которую Петров сразу продал одноклассникам, решившим побаловаться никотином. Снова очередная драка. И снова Антон смог взять немного выгоды, пусть и синяки этого почти не стоили. Бок болел очень сильно с левой стороны. Он тронул синяк под рёбрами. Цвет — синий, с фиолетовым оттенком. — "Будет держаться неделю, не меньше" — подумал растроенно Петров и с явным дискомфортом, нацепил старую майку. После умывания Антон вытер лицо, выключил воду и пошёл в коридор. Пол скрипел под ногами, воздух пах пылью, жареными яйцами и чем-то молочным, будто разглашая сегодняшнее "меню", если так можно было назвать редкое разнообразие завтраков Из кухни доносился злой голос матери, которая в очередной день ворчала и ругалась на весь мир: — Если он сейчас не сядет, я... я... — Всё, я здесь, — отозвался Антон, поправляя футболку в области синяка под рёбрами: каждый раз он отдавал яркой и сильной болью, что мешало. Оля — младшая сестра Антона восьми лет — стояла в дверях, довольная, будто сама только что спасла своего брата не от гнева матери и возможного подзатыльника, а будто от какой-то опасной кары или от смерти. — Мама в бешенстве, — прошептала она за столом с пустой тарелкой каши, хитро глядя. Потом улыбнулась и добавила: — Опять синяки? Антон едва заметно усмехнулся наблюдению и опустил глаза, проговаривая очередную реплику, которую Оля слышала не один год. — Опять жизнь, — сказал Антон, слегка улыбнувшись. Последние месяцы именно этот жест отдавал какой-то чрезмерной неприязнью и дополнением, чтобы его избегать. На кухне тем временем уже стоял терпкий запах подгоревшего молока, слабый дымок стелился вдоль потолка — будто утро само не хотело приходить в квартиру Петровых. Сквозь замызганное окно пробивался робкий, осенне-серый свет. Он делал краску на шкафах ещё более облупленной, посуду — тусклой, а лица — бледными, как в старом фильме без цветокоррекции. Антон плёлся на кухню, волоча носки по линолеуму, будто надеясь, что, если идти достаточно медленно, можно будет избежать неизбежного — завтрака. В дверях он остановился. Карина стояла у плиты, обернувшись в старый зелёный фартук с пятнами от соуса и краски. Спина у неё была напряжена, плечи приподняты — она уже с утра была на взводе и наверняка всыпала всем плохого настроения за те немногие часы утра. — Садись, — не обернулась она, но голос Карины прозвучал резко. — Остынет и будешь есть остывшую. Она черпала манную кашу, густую, как клей и со странным оттенком жёлтого. — И без твоих фокусов. Всё равно есть будешь. Антон сел. Табурет скрипнул — то ли из старости, то ли в знак протеста. Он уставился в тарелку, словно перед ним лежал яд. Манка. Так ещё и с комками, присыпана сахаром, который уже потемнел от пара и образовал кристаллы на поверхности. — Ешь, — отрезала мать, повернувшись. — Ты у меня не в ресторане. — Мам... — тихо пробормотал Антон, не поднимая глаз. — Я ж говорил тебе, что терпеть её не могу... — Ты много чего говорил, — перебила Карина. — А мне по десять раз готовить, чтобы угодить каждому? Жрёшь, что дают. Пока не началась новая жизнь — ешь старую кашу. «Старая каша» — это было метко. Весь этот дом, атмосфера, обстановка — будто застыли в маринаде из неприязни и усталости друг от друга. Петров чувствовал, что в этой квартире всё давно протухло и было выжжено огнём из ненависти и недоговорённых обид, оставляя только пепел из разговоров по делу, хмурых взглядов и старых привычек. Каждый день, как по шаблону: мать напряжённая, отец вечно раздражён, и между ними он, как прокладка между двумя заржавевшими шестерёнками, которые вот-вот развалятся. Где-то в глубине квартиры хлопнула дверь. Сначала раздались быстрые шаги, потом приглушённый мат, а затем в кухню вбежал отец Антона и Оли: Борис — в немного мятой рубашке, с потным лбом и выражением бессильной злости и нервозности на лице. В одной руке он сжимал связку ключей, в другой — пачку сигарет. — Нашёл! Нашёл, мать его... Кто переложил ключи с подоконника? — Конечно, я, Борис! — Карина моментально вспыхнула и среагировала. — Кто ещё у тебя виноват, кроме меня? Сам положил, сам забыл, а теперь ищет виноватую! — Ну не начинаеть же утро с воплей! — Борис бросил ключи на стол, они звякнули, разлетевшись в разные стороны. — Сегодня ключи, из-за тебя потерял, завтра паспорт, а послезавтра, не дай Бог, и ребёнка где-нибудь забуду... — Уже забыл! — выкрикнула она, показывая в сторону Антона, который лишь с усилием проглотил ложку каши и отчаянно заедал хлебом, как спасение от рвоты. — Посмотри на него! Ходит, как привидение! С ним кто разговаривает вообще? Ты хоть знаешь, сколько ему лет? А как учится наш "Профессор" или что он потом вытворяет?! — Нормально с ним всё! — сдавленно отрезал он. — И шестнадцать ему....А учится нормально, уже хорошо... — Учится-то и хорошо, но продавать ответы одноклассникам и потом бить их за школой — Что за воспитание такое?! — Ты мне про воспитание не говори ничего, я свои обязанности знаю, в отличии от тебя и за сыном уж точно слежу! Ничего что подрался: закаляет характер и худо никому не будет! Антон тем временем продолжал молча ковырять кашу ложкой. Всё, что происходило, он уже не воспринимал как конфликт. Это было как мыльная опера, только без музыки и съёмочной группы. Мать и отец с каждым днём становились всё дальше друг от друга — он видел это. Словно между ними трещина, которая сначала едва заметна, а потом — по ней уже с грохотом лопается фундамент и мост из совместной жизни. Антон с Олей в это время споров находятся где-то в середине этой трещины, на грани от разлуки и очередной порции ненависти к браку: для Антона он стал признаком скорых бед и несчастий. Петров всё больше чувствовал себя лишним: не просто в этой квартире, но и в этой семье. Его воспоминания о первых годах жизни были размыты, как ржавое зеркало. Иногда он слышал обрывки фраз, ловил взгляды, чувствовал, что они что-то недоговаривают — особенно мать. После долгих размышлений Антона, на кухне наконец появилась хоть и напряжённая, но тишина, которую Антон ждал больше новогоднего застолья — Антон, — Борис опёрся руками о стол и заглянул сыну в глаза. Это был довольно плохой знак — Сегодня собираешь вещи. Вечером едем. Понял? — Куда? — машинально спросил Петров, хотя знал что уже точно он переедет и плюс минус уже прикидывал варианты в голове, куда их закинет воля родителей на этот раз. — В посёлок. Который в Тайге. Дом бабушки надо почистить, может, сдадим потом. Или поживём. Глушь, зато дёшево. Здесь нам больше делать нечего. —"Поживём". — Антон сразу понял, что это отговорка. В Москве не осталось денег, не осталось и желания держаться в квартире. Только упрямство и попытки сохранить то, что уже трещит по швам. А ещё — пустые разговоры о «начать всё сначала». Смешно. Как будто новый дом исправит то, что уже прогнило изнутри. Антон кивнул, встал, отодвинул тарелку. Каша осталась нетронутой. — Оля, иди ешь, — бросил он в коридор. Сестра вынырнула почти мгновенно, как будто подслушивала всё это время. Лет девять, светлые волосы в забавных косичках, синие глаза и кожа почти фарфоровая — копия матери. Слишком наивная, слишком добрая. Иногда ему казалось, что она словно из другой истории, не из его. Антон был с чёрными волосами, чуть суженными глазами, странным телосложением и вечной тоской в груди. На фоне своей семьи, он всегда был «другой». Не такой. И он это знал. Даже если делал вид, что не слышал, когда мать 2 года назад шептала отцу за стенкой по пьяни: — Ты хоть понимаешь, Борь, он ведь не наш... Антон просто пошёл дальше в свою комнату в тот день, и делал вид, что не слышал. Хотя знал всё и врал родителям, когда они неожиданно спрашивали о резкой теме. В комнате Петрова тем временем пахло пылью, картоном, жжёным пластиком и скотчем. Он снял со шкафа старый рюкзак, выбрал тот, что с изорванной молнией, но любимый. Начал собирать очередную сумку, которая по счёты была третьей и вмещала всё, что не поместилась в основные две: тёплая кофта, старые джинсы, нож, спички, немного инструментов и уж очень редких деталей, пара сувениров из московских киосков, блокнот с обложкой из дешёвой кожи, картридж с играми для Оли, о которых Антон уже давно забыл и просто держал на "всякий случай". Среди всего этого нашёл амулет. Вырезанная по кости скорпионья эмблема. Антон честно не помнил, откуда она. Наверное, с барахолки. Или откуда-то дальше и роднее… В груди защемило. В голове промелькнул образ: кто-то высокий, в чёрном, несёт его сквозь метель. Голос — низкий, спокойный, говорил что-то на чужом языке, слова тонули в ветре. Японский? Китайский? Или что-то более древнее, от чего нужно больше времени на раскрытие? —"Наверное, кино насмотрелся. Или игр переиграл с Олей". — неуверенно подумал Антон и после мотнул головой. Мерещится. Наверное... Антон тяжело сел на край кровати. Мир вокруг него менялся. Не потому, что они переезжали. А потому что внутри — что-то начинало скручиваться в тугой узел. Он чувствовал это — как снег перед бурей. Скоро всё будет иначе. **** Антон молча застегнул последнюю молнию на рюкзаке. Вещей получилось не слишком много — всего три сумки, в которых помимо одежды, канцелярии и инструментов, удалось поместить самоделки, немного сомнительных вещей, по типу карт и даже металлолома, который и в городе можно было получить только по связям. Всё остальное было мусором, от которого легко отречься. Петров встряхнул рюкзак, проверяя вес, и закинул его на спину. В комнате теперь пахло затхлым деревом, жжёным пластиком и чем-то ещё — словно Антон не собрал свои вещи и до сих пор под светом лампы глубокой ночью собирал всякие безделушки. Стены с облупившейся краской, потемневшие от сырости углы, полки, на которых ещё вчера лежали инструменты и ржавые железки, казались не просто голыми — они выглядели покинутыми. Забытыми. Как будто даже свет из окна больше не хотел освещать это пространство. Антон провёл пальцами по косяку двери. Шершавое дерево зацепило кожу. Тонкая щепка вонзилась в палец — Антон машинально вытащил кусочек дерева с каплей крови, ни на секунду не изменившись в лице и после вышел из своей "обители". В коридоре было мрачновато. Лампочка под потолком — мутная, жёлтая, будто светится через плёнку. От неё было будто больше тени, чем света. Оля тем временем сидела у себя в комнате, на корточках рядом со своим чемоданом, сияя как лампочка в темноте. Светлые, почти льняные волосы — в полном контрасте с его угольно-чёрными — были заплетены в два неуклюжих хвостика. Белая, фарфоровая кожа с румянцем делала её похожей на куколку из старой сказки. Антон в голове сразу подметил - даже в таком виде её можно было отправить хоть на фотосессию и сразу поместить в альбом — Смотри, Тоша! Всё влезло! — весело сказала она, хлопая по крышке чемодана. Чемодан тут же жалобно заскрипел, надулся по швам, и Оля в панике навалилась на него всем телом, хихикая, но с тревогой в глазах, будто от этого зависела её жизнь. — Угу, мастер тетриса — хмыкнул Антон. — Щас как бабахнет твоя «влезло» на пол, и мама устроит тебе нагоняй. Оля прыснула в ладошку. — Только не рассказывай! Антон лишь махнул ей рукой, проходя мимо, и пошёл в гостиную. Борис возился с креслом у дверного проёма. Громоздкая, покалеченная мебель застряла поперёк, и мужчина уже успел выругаться вслух — не громко, но искренне. Он тянул за спинку, пытался повернуть под углом. — Помочь? — спросил Антон, сдерживая улыбку. — Подопри снизу, вот тут… щас… наискось, — Борис вспотел, но через минуту они всё-таки вытащили кресло. Мужчина выпрямился, вытирая лоб. — Ну, теперь и это пережили. Антон кивнул. Он хотел было что-то сказать — шутку про возраст или какой-то ответ, хотя бы хмыкнуть, но промолчал. Борис тоже молчал, внимательно глядя на него, будто пытался что-то понять, но не спрашивал. Ни слова про прошлое. Ни намёка. Антон уловил это. И почувствовал странную смесь благодарности… и отчуждения. Молчание, как пустота между ними, уже не злило — просто стало привычным. Коробки, чемоданы, сумки — всё постепенно оказалось в багажнике. Подъезд дышал пылью, гулко отдавал шаги. Бетонные стены, облупленные номера квартир, чьи-то засохшие обои в проёме — всё выглядело, как из старой плёнки. Город — как призрак самого себя. С третьего этажа пахло рыбой и пережаренным луком. С пятого тянуло ладаном. Под дверью второго — острый, затхлый запах табака и перегара. Эти ароматы были частью этой жизни, пропитали одежду, пальцы, кожу, память. Мама велела попрощаться с соседями, но Антону было плевать. Все эти лица — не люди, а силуэты, фон. Они были здесь — просто потому, что где-то должны быть. Кто-то махал рукой. Кто-то смотрел мимо. Один сосед, тот, что с вечно красными глазами, поднял два пальца в шапке — молча, как будто прощаясь навсегда. Они вышли всей семьёй. Борис запер машину, Карина усадила Олю на заднее сиденье, пристегнула. Антон сел у окна — подальше от центра, от тесноты, от людей. Между — быть не хотел. Он вообще не был уверен, что человек. Машина выехала со двора, шины хрустнули по насту. Москва была серой. Настолько, что в какой-то момент он перестал различать, где заканчиваются дома и начинаются облака. Воздух был густой, как пыль, и небо — как старая простыня, затянутая гарью. Фасады облезшие, вывески выцвели, снег серый, будто им вытирали асфальт. Люди на улицах двигались вяло, будто плыли сквозь кисель. Автобусы гремели, будто умирая. Дома нависали, как бетонные надгробия. Антон смотрел в окно и думал о сне, который повторялся не раз. Огонь. Плотный и обжигающий - таким просто так быть невозможно. Воздух внутри сна плавился, дрожал, и казалось, что мир рушится сам в себя. Он видел фигуру — искорёженную, горящую, чёрную. Она двигалась. Она кричала. И этот крик будто вплавился в его грудь. Не звук — вибрация. Как зов. И не было страха. Ни капли. Была… необходимость. Чувство долга. Будто он должен знать. Должен помнить. Должен понять. А машина гудела, будто уставшая от жизни, проглатывая километры заснеженной дороги. За окнами уже пошёл серый, слипшийся лес, с низким небом и деревьями, будто застывшими в молитве. Пейзаж казался Антону нереальным. Слишком пустым. Слишком тихим. Он сидел на заднем сиденье, прижав лоб к стеклу, и рисовал на запотевшем окне тонкий круг. Ни одной живой души, ни одной птицы — только тонкие полоски кустарников, покорёженные стволы и случайные ограды, скрытые под снегом. Где-то далеко позади остались люди, беготня, вокзал, прицепленный к ним тяжёлый город. Здесь же была… тишина. Беспокойная. Ожидающая. Впереди, в кабине, Карина что-то тихо шептала Борису. Не о школе. Не о споре и уж точно не какие-то любезности. Их разговор был куда глубже и серьёзнее, чем казалось на первый взгляд — …Если они влезут, будет хуже, — говорила она напряжённо. — Я слышала, что за одним уже пришли. А нам уже не раз звонили.......... Борис сжал баранку так, что костяшки побелели. Щёлкнул пальцем по обогревателю, как будто это могло ему помочь хоть что-то обдумать. — Долги. Эти чёртовы долги. Я ведь говорил, что всё начнёт тянуться, — прошептал она — А теперь они привели каких-то... “особых”. Тех, кто просто так не появляется. Карина сжала губы. — Надо закончить с этим. Быстро. Потом — исчезнуть. — Как исчезнуть? — отозвался он чуть громче, но всё так же сдавленно. — С детьми на руках? С машиной в кредит? С этой... ситуацией? Антон слышал лишь отрывки от всего разговора. Он не вслушивался. Голоса казались далёкими, будто сквозь ватную стену. Его это не касалось. Он просто ехал. Просто смотрел, как за окном плывут силуэты деревьев, как ветви сдирают с неба иней. Было ощущение, что за всем этим наблюдает кто-то другой. Что эта дорога — не его. Что он просто пассажир в чьём-то фильме. Они проезжали редкие дома, скрюченные и полузаброшенные. Где-то шёл дым, но людей видно не было. В одной — старик стоял у дороги с лопатой, но даже не посмотрел на машину. В другой — перекосившийся знак "Осторожно, дети", под которым валялись осколки бутылок и пустая собачья миска. Всё было будто вымершим. Или... затаившимся. — Мы уже подъезжаем или....? — спросил Антон, не отрываясь от окна. — Почти приехали, — сказал Борис после паузы. Но голос у него дрогнул. Антон ничего не ответил. Только поджал ноги под себя, прижавшись к сиденью. Он не чувствовал страха. Скорее — какое-то странное напряжение. Словно шаг за шагом он подходил к точке, где что-то должно было измениться. Но пока он просто ехал вместе с сестрой и угрозы не было. А лес тем временем всё продолжался и продолжался чуть ли не сразу за изгибом. Крупные ели и сосны, повисшие мхом и вековой тишиной, будто вели свой собственный счёт времени, игнорируя машины, людей и суету мира. И в этой приглушённой зелёной безмятежности Антон вдруг ощутил на себе чей-то взгляд — не явный, не прямой, но цепкий. Как будто кто-то провёл холодным фонариком по спине. Он обернулся. Из глубины чащи, между двумя елями, молча стояла рыжая лисица. Глаза как янтарные бусины, хвост пушист и высоко задран. Зверь выглядел не испуганным, не настороженным, а скорее наблюдательным. Почти... знакомым. Антон выпрямился, явно удивлённый. Лисица — здесь, в глуши, казалась чем-то из детской сказки. Он вспомнил, как в возрасте пяти лет родители водили его и крошечную Олю в городской зоопарк. Тогда он впервые увидел лису в живую: старая, облезлая, с ввалившимися боками и тусклой шерстью, она лежала в углу клетки и почти не шевелилась. Тогда Антон подумал, что сказки врали — в них лисы были яркие, хитрые, быстрые. А эта просто ждала своего явного конца. Но эта, в лесу... была другой. Яркая, как мазок охры по холсту, и взгляд у неё был почти человеческий — словно она что-то понимала. Или уже знала. Он припомнил строки из книг, что заставляли их читать в младших классах: русские народные сказания, где лиса — символ хитрости, смекалки, порой злобы. Лесная плутовка, что водила за нос медведя и волка. И в детской голове тогда казалось: ну конечно, выдумка. Но теперь, глядя на эту живую рыжую тень, Антон впервые задумался — а вдруг всё это придумали не "с потолка", а увидели? Перенесли с натуры? Ветер прошелестел в кронах, и лисица исчезла так же бесшумно, как и появилась. Антон смотрел в лес ещё пару секунд, прежде чем выдохнул и отвернулся, поглаживая сопящую Олю. В голове вертелись мысли о лисах, обрывки сна, в котором сквозь напряжение пробивался тот адский и нереальный огонь, и воспоминания о столице — о тех мелких пакостях и кражах, к которым он всё чаще возвращался, как будто пытаясь напомнить себе, кем был. **** К вечеру машина медленно съехала с просёлка и остановилась у знакомого, но давно позабытого парковочного места для машины. В сумерках даже оно выглядело чужим, словно это место ждало не их, а кого-то другого. Лес отступал, сжимался по обочинам дороги, и за последним поворотом перед ними наконец вырос невысокий деревянный дом. Он стоял немного в стороне от просёлка, засыпанный еловыми иглами и покрытый старым шифером, будто сам лес прижал его к земле. Борис выругался вполголоса, глядя на слегка просевшее крыльцо и припарковал машину ближе к дому, на скошенной траве у сарая. Пока взрослые выгружали сумки, Антон оглядывался. Дом казался забытым временем: потрескавшаяся краска на ставнях, облупленный термометр под крышей, искривлённые доски пола, которые скрипели под ногами. В воздухе чувствовалась влага, запах мокрой древесины и старой, давно не проветривавшейся жизни. Гулко хлопнула дверь, Карина с Борисом уже распоряжались в рутине поселения: подключить счётчик, проверить проводку, вынести матрасы. Оля беззаботно носилась по дому, тыкала в выключатели, забегала в пустые комнаты и каждый раз заводила одну и ту же реплику: — Мам! Пап! А тут будет моя комната? А там света нет, а тут горит! Смотри! Смотри! Но на её радость откликались нехотя. Борис хмуро бурчал что-то про предохранители, Карина раздражённо одёргивала: — Не мешай, Оль. Только Антон сдержанно кивал ей и шутил, но даже его взгляд был отрешённым. Он чувствовал — в доме что-то не так. Слишком тихо. Слишком чуждо. И слишком… напряжённо. Будто все трое играли в семейство, у которого ещё осталась надежда, но на самом деле каждый давно думал о своём. На ужин разогрели тушёнку с гречкой, разложили на старой клеёнке. Молча жевали. Только ложки стучали о края жестяных мисок. Оля пыталась улыбаться, делилась своими детскими мечтами о «приключениях в деревне», но Борис всё чаще прерывал её невпопад. — Потише. — Не сейчас, Оль. — Поешь нормально, а не болтай. Карина сидела с усталым лицом, но сдерживала раздражение. Антон в какой-то момент не выдержал, отложил ложку и поднялся. — Я... пойду дров нарублю. Темнеет, а топить чем-то надо. Он вышел на задний двор, где среди снежной мглы и облупленного забора торчал полусгнивший поленник. Антон машинально взял топор и несколько чурок. Стук дерева и резкие удары раскалывали вечернюю тишину. Сначала он рубил сосредоточенно — механически, лишь бы отвлечься. Но с каждым ударом внутри что-то всплывало: куски сна, в котором огонь пытался выжечь ледяную пустоту, и тени, сражающиеся в безмолвии среди леса и мутных очертаний зданий. Лиса, чьи глаза были слишком осмысленными. Город, из которого они сбежали — не просто ради спасения, а как будто… от чего-то ещё. И всё это вместе пульсировало, будто где-то под кожей. Антон вдруг замер. Снова. Он почувствовал это — не звук, не движение. Взгляд. Присутствие. Из-за деревьев, чуть в стороне, словно сквозь ветви, кто-то наблюдал. Он повернулся, не опуская топора. Тень леса была плотной, тёмной. Сквозь неё легко можно было вообразить кого угодно. И Антон зачем-то вообразил. Там стоял парень: в синих доспехах, с лицом, закрытым маской. Морозная аура будто окутывала его. Символы, которые Антон не мог разобрать, вспыхивали на наплечниках — не по-настоящему, а где-то в глубине памяти, во снах, в подсознании. Этот парень был чужим. Страшным. Знакомым. Антон вскинул руку, сложив пальцы пистолетиком, прицелился и «выстрелил». — Кабум............. Тень не шелохнулась и лишь растворилась. В голове — ни страха, ни детской игры. Просто жест. Обычный, глупый, но в нём что-то щёлкнуло. Он стоял с поднятой рукой, будто действительно кого-то убил. И только спустя мгновение опустил её и шепнул, почти с иронией: — Попался. Он не знал, кого он вспомнил. Не знал, откуда это. Но знал точно — он уже сталкивался с этим. Когда-то. Очень давно. А может, ещё не раз столкнётся. Антон выдохнул морозный пар от глупых мыслей, поднял топор и продолжил рубить дрова, но сердце его колотилось куда сильнее, чем от физической работы. В голове вспыхнул опять неизвестный мужчина в синих доспехах, но в этот раз он был более искажённый. Петров лишь оторвался от работы и в последний раз оглянулся на тёмную лесную чащу, занося стопку дров в дом. В этот раз правда никого и ничего не было там в тени, а Антон лишь выдохнул и зашёл домой. Думать о чём-то ещё больше не хотелось