Принимать близко к сердцу

      В бюро эту идею представили как программу по обмену опытом, хотя всем было понятно, что проект спущен сверху — экономическое сотрудничество двух стран, помощь России в восстановлении жилых домов в нескольких городах Сирии, финансовые соглашения, новые города-побратимы… Олег не вдавался в политику, ему это было неинтересно. А вот возможность ненадолго сменить обстановку, попрактиковать язык и, чего уж там, покрасоваться перед коллегами и поработать на реальных объектах, а не с чертежами…       Он и уехал то всего на два месяца. Они долго обсуждали это, и Сережа, пусть без энтузиазма, согласился, что проект стоящий, и Олегу стоит вписаться. В последнее время Серый много говорил о новом алгоритме модерации контента, который тестировал вместе с командой, и казался мрачнее обычного. Но Олег привык, что тот часто расстраивается по абсолютно недоступным для его понимания поводам, вроде незакрытой кавычки в коде или засилья индусов на бета-тестах. И перемене его настроения не придал значения.       Зря.       Сергей с командой работал над алгоритмом модерации сенситивного контента. Проще говоря, над тем, как эффективно удалять из соцсети видео с пытками, расчлененкой и прочим трэшем. Идеалист Разумовский сам рвался в бой, в ручном режиме отсматривал контент, который автоматизированный алгоритм пропустил, размечал кадры, расставлял триггеры… и переоценил себя.       Кошмары у него начались еще до отъезда Олега. Встревоженный Волков предложил отменить поездку, но Сережа возразил с жаром — мол, ничего, он в порядке, я же взрослый человек и могу разделить, что случилось со мной, а что — с какими-то чужими людьми на экране, а для тебя это так важно, конечно, поезжай, за меня не волнуйся. Олег, проигнорировав Сережины слабые протесты, нашел психолога. Тот пообщался с Сережей по видеосвязи, стребовал анализы на кортизол и на еще длинный список всяких сокращений и выписал рецепт на снотворное. Сережа заверил, что лекарства помогают, и Олег уехал с легким сердцем. Исправно писал и звонил, присылал фотки — разнесенные взрывами руины, палаточные лагеря, группа строителей в оранжевой униформе возводит новый дом на расчищенной их командой площадке…       Как оказалось, это тоже было зря. Сережа не просто смотрел его фотки. Он вытаскивал их метаданные и загружал в алгоритм, отсматривая — снова часто в ручном режиме — все материалы, снятые поблизости и помеченные как рискованные. Олег мог только представить, что он там видел — и представить хорошо, потому что ему самому об этом рассказывали местные.       Человек с закрытым арафаткой лицом режет горло заложнику. Радикалы стреляют по гражданским. Собачью конуру разносит взрывом. Женщину в разодранной одежде волокут по песку прочь от дымящихся руин…       Однажды Сережа не ответил на звонок. А вечером телефон Олега завибрировал входящим с незнакомого номера.       — Привет, ты Олег? Мы незнакомы, но, может, Сережа рассказывал про меня. Меня зовут Игорь, Игорь Гром…       Олег понял быстро, с ужасающей ясностью — случился какой-то пиздец.       — Он?..       — В больнице. Нервный срыв. Я за ним присмотрю, ты не волнуйся.       — Адрес.       — Что? Тут со связью не очень.       — Адрес. Сбрось. Смской.       Гражданских рейсов на ближайшие два дня не было. Олег подкупил военных — два перегона на джипах, вертолет, изрядно похудевший счет. Вылет из аэропорта со смешным названием Эль-Камышлы (оказывается, и правда значило «Камыши»), семичасовая пересадка в Стамбуле, во время которой Олег чуть не поседел от ужаса — хотя самая опасная часть пути была позади.       Игорь вырос между ним и дверью палаты, смешной, как деревенский пес-защитник, и такой же непреклонный.       — Тебе туда нельзя. Прости, друг.       Это был первый раз, когда Олег чуть его не ударил.       А потом узнал, что и правда нельзя.       Что Сережа, его Сережа, не просто вбил себе что-то в голову на фоне постоянного просмотра чернухи. А успел увериться, что Олег в Сирии подписал военный контракт и совершал всякие зверства, как те, что он видел на видео. И когда Олег явился в клинику — грязный, обросший, с безумными от недосыпа глазами и в потрепанном камуфляже… в общем, неудивительно, что ему не позволили войти и «все нормально объяснить».       И позволили далеко не сразу. Даже когда он, убедившись, что Сережиной жизни ничего не угрожает, съездил в Башню, поспал пару часов и, по выражению Игоря, «привел себя в порядок». Сначала Игорь, в лучших традициях игры в заложников, прислал несколько фотографий и одно видео: вид больничной палаты, Сережина рука, опутанная проводами капельниц, сам Сережа, бледный и осунувшийся, неуверенно глядящий мимо камеры: «привет… мне сказали, что ты приехал. Я в порядке, меня скоро выпишут, и мы поговорим… у меня какое-то помутнение, но врачи говорят…» — тут он озадаченно замолкал, а видео заканчивалось.       Олег сходил с ума, представлял, как вырубает Игоря и больничную охрану и выкрадывает Сережу из палаты… и понимал, что так делать нельзя.       В помутнении Сережа сделал единственную рациональную вещь — позвонил бывшему. А этот бывший почему-то с легкостью бросил все, взял неоплачиваемый отпуск на работе и приехал. И вытащил. И тащить продолжил. Возможно, Игорь спас его от чего-то непоправимого. В эту сторону Олег думать боялся.       Когда врачи сказали, что господину Разумовскому лучше будет на некоторое время взять отпуск и, в идеале, пожить за пределами Башни, где у него будет меньше триггеров («и меньше возможностей улизнуть в серверную», — мысленно продолжил Олег), Гром тут же предложил свою квартиру в качестве временного пристанища. Даже, каким-то очень странным жестом доверия, вручил Олегу ключи. Тот пришел в ужас от облезлых стен и продуваемого окна, побитого жизнью дивана и потемневшей от времени ванной. И настоял на том, чтобы найти квартиру получше. Снова, как ни странно, Игорь согласился. А Сережа даже принял участие в поисках. Поэтому временное жилье в итоге сняли в старом фонде на Фонтанке — две комнаты и крошечная кухня, по планировке — явно бывшая коммуналка. Сережа был в восторге… ну, на том уровне восторга, который может испытывать человек, кровь которого на девяносто процентов состоит из седативного.       Там они по-нормальному и увиделись впервые. Олег хотел бы никогда этого не вспоминать. Игорь привез Серого — притихшего и потускневшего, не знающего, куда девать глаза и руки без привычной возможности уткнуться в телефон (гаджеты ему до времени запретили). На пороге Серый шарахнулся в сторону, потом разрыдался и кинулся Олегу на шею. Но когда он открыл рот и произнес: «я думал, ты погиб», Олег окончательно понял, что дело дрянь.       Сережа заперся в квартире. В буквальном смысле. Врачи советовали гулять, но они попробовали только раз — на лестничной клетке пролетом выше завыла собака, Сережа зажал уши руками и взвыл тоже, а потом его перемкнуло и затрясло. Олег не стал выяснять — это страх из детства, когда его прижала к забору одичавшая дворняга и растерзала рукав куртки, или отпечатавшийся на сетчатке кадр с собакой-подрывником. С тех пор Сережа не выходил даже в прихожую, отворачивал голову, выходя в коридор. Встречал не у дверей, а в комнате, когда кто-то из них, Олег или Игорь, возвращались домой из магазина (а Олег изредка ездил в Башню — взять что-то из вещей, переговорить с ребятами, ведь за Сережу все ужасно волновались).       Случались редкие просветления. В какие-то дни Серый был почти адекватным. Он с удовольствием ел Олегову стряпню, смеялся с шуток Игоря, с жаром обсуждал сюжет вчерашнего фильма.       Расспрашивал о работе. Олег осторожно рассказывал, филигранно избегая триггерных подробностей, и только о «петербургских периодах». Команда с неожиданным пониманием восприняла его побег, и его даже не уволили. Сейчас он, единственный из троих живущих в квартире, продолжал понемногу работать — просто чтобы не сойти с ума. Два часа до завтрака, два часа после отбоя, иногда удавалось что-то выкраивать в обед.       Если разговору предшествовала вылазка в Башню, Олег делился, как продвигается обновление Марго. Айтишники докладывали ему только в общих чертах, но и это Олег считал за счастье. С трудоголиками — как с наркоманами, либо ссаживать потихоньку, либо приковать к батарее, и в этом смысле Олег не был сторонником радикальных методов.       Иногда Сережа был почти нормальным, и Олег начинал надеяться, что до полного исцеления осталось всего ничего, и они смогут вернуться к нормальной жизни. Для начала — разъехаться, наконец, с осточертевшим Игорем.       Но потом что-то случалось. Неосторожное слово, взорванная за окном петарда, кошмарный сон — и Серый переключался. Забивался в угол, плача, цеплялся за Игоря, умоляя о защите, или утыкался взглядом в стену, или… Олег, опасаясь худшего, вынес из квартиры все острые предметы.       Вынести острый язык Игоря он не мог. А тот, похоже, считал, что лучший способ реабилитации — высмеивание и клоунада. Олег был вынужден признать, что иногда это действительно срабатывало.       «Наемный убийца-террорист? Этот задохлик? Сереж, не смеши меня», «Просто не ложись на краю, и Волчок тебя не укусит», «Если бы я так долго пялился на нули и единицы, я бы тоже башней поехал. На дачу бы к Прокопенкам тебя сейчас… Там огурцы. Речка…»       Иногда Олег бесился и срывался на Игоре. Выговаривал за шутки, за невымытую посуду, за то, что уступил Сережиным просьбам и накупил химозных газировок… все упреки разбивались о неизменную улыбку и карикатурное пожатие плечами. Игорь был непробиваем. А Сережа искренне страдал, вставал между ними, делал несчастные глаза и просил не ругаться. Тогда они вдвоем бросали всё и принимались убеждать его, что вовсе не ругаются. И все трое понимали, что происходит. Особенно если несчастные глаза действовали, по мнению Сережи, недостаточно эффективно, и он, с угрожающим «Олег, пойдем в комнату, надо поговорить», мог всерьез наехать в ответ. Тогда Олег чувствовал себя лишним. Но никогда не произносил этого вслух.       Иные дни были почти нормальными. Другие были ужасны. И, что еще хуже, они были заперты в квартире втроем, вынужденные притираться. Снова как в студенческом общежитии. Не то что бы Олег тосковал по просторному пентхаусу. Просто некоторые люди умеют делать быт невыносимым.       Но и деться он никуда не мог. Серого нужно было вытаскивать. И, как ни прискорбно было это осознавать, получалось только совместными усилиями.       Гром, Гром, Гром. В какой-то момент он оказался повсюду. Раздражающие темные волоски в сливе раковины после его бритья. Громкий смех, сопровождающий очередную несмешную шутку (и ответный Сережин, совершенно искренний, что бесило еще сильнее). Чашки с недопитым чаем повсюду, трижды заваренные проклятые пакетики. Грома было много, в какой-то момент он заполнил собой всё пространство, загородил от Олега само понимание, что он сам тут делает.       Гром был удушающе оптимистичен, резок в словах, даже двигался как-то резко, собирая плечами углы.       И в нем было очень, очень много жизни. Такой, что, наверное, хватило бы на двоих и даже больше. Может, это он и делал. Делился жизнью. Заставлял Сережу сопротивляться мороку. Открывать глаза по утрам и отделять реальность от вымысла. Каждое утро, снова и снова. Олег бы уже, наверное, сдался. Игорю не надоедало.       — Я с ним как на работе, — как-то раз, не выдержав, устало пожаловался Олег, когда они в очередной раз столкнулись на кухне. — Пытаюсь подобраться ближе, и каждый раз на чем-то подрываюсь… только не говори, что из-за моей работы он и оказался в таком состоянии.       — Нет, это я его довел, — сказал вдруг Игорь, и опустился за стол напротив него.       Олег прекратил чистить картошку и на всякий случай отложил в сторону старательно затупленный нож.       — В каком смысле?       — Ты собирал огнеметы для киношных злодеев. Я ловил настоящих. Приносил работу домой, рассказывал Серому за ужином — так и так, очередной преступник избежал правосудия. Так и так, суды не работают, Серый. Так и так, помнишь кафешку на Думской, куда мы любили ходить? Ее закрыли после облавы, якобы паленый алкоголь, и я понял всю схему, это рэкет, как в девяностые. И ничего не смог сделать. Я думаю, его из-за меня в ту сторону понесло. Цифровая справедливость лучше, чем вообще никакой. Чуть подправленный, но хороший мир в соцсетях лучше, чем анархия и свобода слова для всех. Включая ублюдков, которых забавляет снимать всякую грязь.       Олег помолчал. Подумал. Посмотрел на нож. Игорь криво ухмыльнулся уголком губ.       — И как ты живешь? — Олег знал, что это грубо, но ничего не мог с собой поделать.       Очень хотелось надавить, увидеть, как его вечная уверенность трескается по швам.       — С тем, что толкнул его на это — и спас?       — Просыпаюсь каждое утро и начинаю отделять одно от другого. — Игорь наклонил голову набок. — Попробуй.       Впервые за почти месяц Олегу не захотелось его ударить.       И впервые он ощутил что-то кроме злости и стыда.