Monkey wrench

Спокойная смерть никогда не была чем-то, предназначенным Биллу Сайферу. У большинства пространственных существ, даже у самых сильных из них, есть способ умереть безболезненно: их тела отключаются во сне, превращаясь в ничто. В пройденном много раз месте между измерениями воплощение Смерти однажды улыбнулось и сказало Биллу, что каждому, даже ему, отведён один и тот же промежуток времени, и этот промежуток—жизнь. Будь то сто лет или триллион—в конце это не имело никакого значения. Когда она произнесла эти слова, Билл засмеялся, но слабая, нежная улыбка на её лице заставила его замолчать. —Эй, что смешного?–спросил он, прищурившись и приблизившись к ней в пустоте. Она просто продолжила идти вперёд, будто под её ногами была дорога. —Совсем ничего,–сказала она и подняла руки, чтобы указать на тьму вокруг них.–Правда. Совсем ничего. *** Спустя все эти века он наконец начинает догадываться, в чём именно была причина её смеха. Если бы кто-то другой умер бы так же, Билл бы нашёл это уморительным. Огонь не исчезнет. Каждые несколько секунд его тело содрогается от субатомной и всепоглощающей боли, пока энергия внутри него пытается подчиниться воле энтропии. Он отчаянно бросается через внешние пределы звёздных полей Измерения #46'/, трясясь, умоляя, чтобы его заметили. Он точно знает, кем бы он хотел быть замеченным. —Акс,–его голос высокий и пронзительный,–ты бы знал, как я рад тебя видеть! Как поживаешь? Через космос проносится импульс. Это звучит почти как «Ты умираешь». —Ой, ты заметил,–смешок, который из него вырывается, прерывистый и болезненный; в местах, которые он не смог восстановить, там, где его тело пожирал огонь, теперь были дыры. Билл,–произносит Аксолотль, и его звёздные оборки шевелятся,–какие выводы ты сделал? —Не стоило давать людям три дня, чтобы они преклонили колени!–отвечает Билл. Ответ неверный, и Биллу это хорошо известно. Он умирает, потому что не может сделать то, что умеет лучше всего, и солгать, но он не может ничего с собой поделать. Ты позвал меня, Билл. Ты использовал моё имя. —Ага, именно это я и сделал, приятель! Ты в отчаянии. Даже при таких обстоятельствах слова жалят. Билл напрягается, и это настолько болезненно, что он тут же содрогается. Акс наблюдает за этим, невидящий и бесстрастный, и даже не пытается помочь. —Слушай,–говорит Билл напряжённым от боли голосом,–между нами, богами: я облажался. Реально облажался. Я позволил этой прославленной колонии муравьёв, которую они называют Землёй, наброситься на меня, и, да, это унизительно. Но, эй, проиграть раунд не всегда значит проиграть игру, согласен? Ну же! Ты же меня знаешь! Я так легко не сдамся! Аксолотль не произносит ни слова. Билл собирает воедино раздробленные осколки своего сознания и продолжает сражаться. —Дай мне ещё один шанс. Всего один,–боль давит на него со всех сторон и углов.–Мы оба знаем, что я нравлюсь тебе слишком сильно, чтобы позволить мне умереть. Я прав? Ты же будешь по мне скучать! Я тот ещё весельчак! Тишина длится долго. Вне времени понятие длинной паузы растяжимо: может пройти пару минут, а может—тысячелетие. Билл понимает только то, что его боль немного утихает, притупляемая присутствием Акса, а затем высшая сила прерывает тишину. Ты отрицаешь свои недостатки,–совершенно по-ханжески отвечает Акс.–После всего, что произошло, ты бы всё ещё поглотил миры ради дома? —Всего один шанс,–Билл вытягивает руки, и струйка вязкой серебряной гиперплазмы вытекает из его ран, чтобы затем остаться парить в воздухе вокруг.–Ну же. Пожалуйста. Мне очень-очень жаль, правда. Я просто дурачился. Слово скаута! Наступает очередная безумно раздражающая и, кажется, вечная тишина. Она длится настолько долго, что Билл мог бы решить, что Аксолотль исчез, если бы существо не парило прямо перед ним. Оно обдумывает его просьбу. И одна только эта мысль посылает волну раскалённой добела надежды, сжигающей Билла изнутри. Учти, что у меня есть испытание, которое ты должен будешь пройти, если вернёшься. В его голове взрываются победные фейерверки. На мгновение боль небытия отступает на задний план. Несмотря на то, что каждое движение—это чистая агония, Билл кивает. —Я согласен. Вперёд,–он рассекает воздух рукой и чувствует, как поток синего пламени разрывает её в клочья.–Я—агх!—согласен на что угодно, Акс. Ты не пожалеешь. Ты хочешь, чтобы я сразился с парочкой демонов? Поглотил несколько призраков? В решающий момент я могу быть тем ещё выпендрёжником. Акс не двигается, но звёзды вокруг его оборок колеблются. Билл не может отделаться от мысли, что это эквивалентно тому, как существо покачало бы головой. Билл,–и от того, насколько доброжелательно и по-матерински это звучит, Биллу хочется блевать.–Я помогу тебе. Испытание станет твоим прощением. —Ага, конечно, именно так, здоровяк. Я за!–говорит Билл, протягивая руку. Огонь, обволакивающий её, ощущается примерно так же комфортно, как серная кислота, но Билл этого даже не замечает. Скоро он будет жив. Эта прославленная лягушка не может иначе, так ведь? Мягкосердечный идиот. Ему требуется весь оставшийся в его распадающемся теле контроль, чтобы не рассмеяться прямо Аксу в лицо. Каким-то образом Аксолотль берёт протянутую Биллом руку. Билл не понимает, как именно это работает, но то, что он чувствует, прекрасно: холодный бальзам звёздного света на пылающих ранах. Боль мерцает, как догорающая свеча. Ощущение безмятежности распространяется от того места, которого Акс коснулся первым,—от его ладони—и Билл ахает. Вы вообще представляете, насколько огромным должно быть облегчение, чтобы заставить внепространсвенного демона ахнуть? Тебе предстоит получить то, в чём ты больше всего нуждаешься,–говорит Акс. Билл моргает. —Что ты имеешь в виду, приятель? Следующие слова звучат так, будто космический колокол внезапно зазвонил, будто кто-то ударил плотницким молотком по Небесным столпам. Тебе потребуется некоторое время, чтобы изменить форму,–извещает великий и ужасный Аксолотль. И Билл взрывается. *** По крайней мере, ощущается это именно так. Когда Билл приходит в себя, он вскакивает на ноги ещё до того, как его зрения хотя бы попытается подстроиться. А затем оно и правда подстраивается—и превращается в откровенно разочаровывающую цветовую гамму. Он не уверен почему, но волнение сопровождает осознание того, что он в Гравити Фолз. Чёртова саламандра! Так, хорошо, это лес. Он в лесу, под его ногами хрустит лёд, а ещё он абсолютно точно замерзает. Он борется с этим чувством, пытается отключить ощущение холода, но это не работает. Ничего не меняется. Он пытается оторвать ноги от земли и немного зависнуть в воздухе, чтобы прекратить их контакт с замёрзшей почвой, но ему удаётся лишь упасть на землю с недостойным визгом. Он вздрагивает и закрывает глаза, задыхаясь от странной, кинетической боли, которая пронзает его руки, когда он достигает земли. Так не должно быть. Это неправильно. Всё сырое и интенсивное, и он не может отрегулировать это ощущение или приказать ему остановиться. Он не может даже умолять, чтобы оно остановилось. Он не хочет снова открывать глаза. Даже когда его руки начинают подрагивать, даже когда он начинает слышать гудящий звук, похожий на далёкие раскаты грома, он держит их плотно закрытыми. Часть его знает, что именно он увидит, но другая, намного более глупая часть верит, что ему не придётся это видеть, если он не откроет глаза и не осознает, что именно с ним происходит. «Сердцебиение,–думает он, чувствуя себя так отвратительно, как никогда раньше не чувствовал.–Восприятие глубины. Зубы». Ровно через десять секунд этого ужасного самосознания Билл всё же открывает один глаз. На фоне белого, чистого снега виднеются две руки из плоти и костей, они безупречные, изящные и отвратительные, отвратительные, отвратительные. С явным усилием Билл пытается пошевелить своей холодной рукой. Пальцы этой глупой, ужасной конечности дёргаются. «Неа,–думает он.–Нет-нет-нет-нет-нет. Акс, верни меня назад. Позволь мне умереть. Размажь меня по пустоте. Что угодно, но не это. Я же сойду с ума. Я сам себя прикончу. Пожалуйста. Пожалуйста!» Старый бог не отвечает. Его присутствие больше не ощущается. Билл один. Поток ругательств, молитв и криков в его сознании не больше, чем жалкий, сдавленный звук, который зарождается в глубине его горла и падает с его губ, как хрип умирающего животного. «Ты и есть умирающее животное»,–произносит злобный голосок в его голове. Это последнее, о чём он думает, прежде чем теряет сознание. *** Билл просыпается в Раю. Ему тепло, он сухой, и ничего больше не болит так ужасно, как раньше, так что это обязан быть Рай. Кто-то могущественнее, чем Акс, заметил его страдания—или, может быть, то, что произошло в лесу, и было тем испытанием, о котором говорил Акс? Это было ужасно, так что это вполне могло оказаться испытанием—и посчитал его достойным отправиться на Небеса. Наконец-то. Ой, как будто он этого не заслужил! Он держит глаза закрытыми и вздыхает, уткнувшись во что-то тёплое, обёрнутое вокруг него. Кажется, Небеса пахнут старым деревом, книгами и корицей. Это довольно забавный выбор, но Билл не жалуется. Всё вокруг мягкое и приятное, и ничего больше не сможет причинить ему боль. Рядом трещит огонь, и сердце Билла сжимается от воспоминания о том, как он когда-то давно играл на пианино. Подождите-ка. Сердце. Он всё ещё чувствует своё сердцебиение. Он слышит, как оно разрезает тишину комнаты. Ничто не развеивает иллюзию пребывания на Небесах так эффективно, как звук открывающейся двери. Холодный ветерок пробирается к Биллу, и он стонет и прячет голову под пушистое одеяло. Кстати, волосы тоже на месте—они покалывают и зудят, и это ужасно. Кто-то в тяжёлых ботинках входит в комнату, а затем снимает их, как только дверь захлопывается. Этот «кто-то» начинает напевать что-то себе под нос, и Билл с ужасом понимает, что это песня от Supertramp. Он знает этот голос. Его движения не остались незамеченными. Человек, находящийся с ним в комнате, приближается, останавливаясь посреди песни, чтобы проверить Билла. Демон сна держит глаза закрытыми. Он чувствует, как его дыхание ускоряется, циркулируя в его отвратительных легких и обжигая горло. —Ох, слава Богу! Ты очнулся!–бодро и весело произносит мужчина, который притащил его в это место.–Я боялся, что мне придётся позвонить шерифу. У нас тут всё занесло снегом. Повезло, что я вовремя тебя нашёл. Это не происходит. Если не смотреть, ничего не произойдёт. Глупый устоявшийся приём из детских мультиков, демонстрирующий, что ты не упадёшь, пока не посмотришь под ноги, популярен более чем в десяти миллионах разных измерений, включая это. Билл ощутимо вздрагивает, когда рука аккуратно стягивает одеяло с его головы, а мягкий оранжевый свет, заполняющий комнату, окрашивает заднюю часть его век в розовый. —Ты меня слышишь? Дай мне знак,–теперь мужчина прямо напротив него. Он настолько близко, что Билл может легко уловить его запах—сосна и дешёвый крем для бритья, как он мог забыть?—и Билл съёживается, борясь с мерзким любопытством, скрутившимся в его животе. Любопытство побеждает. Он открывает один глаз, пока его лицо так и остаётся наполовину погребённым в одеяле. Его зрение плывёт и проясняется—и вот он, Стэнфорд Пайнс. Всё такой же темноволосый и безупречный, но с маленькой искоркой надежды, ярко горящей в его глазах. Он молод, ухмыляется так, будто выиграл в лотерею, и, боги, Билл начинает понимать, в чём дело. —Шестопал,–будто в бреду хрипло бормочет он.–Какой сейчас год? Если мужчина и слышит то, как его назвали, то не обращает на это внимание. Он выглядит в равной степени потерянным и заинтригованным, а затем подбирается ближе, и расстояние между ними сокращается до каких-то жалких тридцати сантиметров. —Это декабрь тысяча девятьсот семьдесят девятого. Почему ты спросил? Билл икает. Сначала один раз, затем второй. Это выливается в смех, тихий, истерический и нескончаемый. Он прижимает костяшки пальцев к зубам и кусает. Человеческие нервные окончания искрятся от давления. Его это не останавливает. Он не может остановиться. Всё вокруг тёплое и мягкое, а ещё всё вокруг—это абсолютной кошмар, который даже не думает о том, чтобы заканчиваться. Билл собирается убить этого блядского тритона.