Monkey wrench

Когда Билл запирается в ванной и смотрит в зеркало, прикусывая язык и трясясь, как жалкая, мелкая собачонка, он не признаёт своё отражение. Он вскрикивает и отскакивает подальше, когда видит, что человек смотрит на него в ответ. Инстинктивно, будто фехтовальщик, отражающий удар, он отчаянно желает, чтобы мужчина перед ним лопнул, превратился в камень или хотя бы растворился в облаке приятно пахнущего тумана. Конечно же, этого не происходит. В тот же момент, как Билл щёлкает пальцами, человек в зеркале в точности повторяет его движение, а затем его лицо смешно морщится и, к ужасу Билла, начинают работать его слёзные протоки. Это плохо, потому что мужчина в зеркале и есть Билл, а слёзы занимают почётное четвёртое место в списке его самых нелюбимых жидкостей. —Я извиняюсь,–осторожно произносит Форд за дверью и слегка дёргает за ручку,–и я, эм, понимаю, что у тебя могут быть какие-то неотложные дела, которыми ты там занимаешься, но я бы очень хотел задать тебе пару вопросов. Билл не отвечает. Он щурится, всматриваясь в своё отражение, и отмечает, что это лицо узкое и угловатое в местах, не свойственных большинству человеческих лиц. У него оливковая кожа, его волосы торчат в разные стороны и определённо не могут решить, какого цвета им быть, но, что довольно предсказуемо, их выбор колеблется в пределах разных оттенков коричневого. Это типичная для людей странность: почти каждый цвет, получаемый ими при рождении, так или иначе является какой-либо вариацией коричневого. Ну, не считая тех похожих на лемуров чудиков с голубыми, будто приобретёнными вследствие какой-то аномалии, глазами. Кстати, о глазах: один из тех, что есть у Билла, светло коричневый, оттенок которого меняется, как только на него падает свет второсортной лампочки, висящей у Билла над головой; оставшийся же затуманен какой-то аномалией роговицы, которая делает весь глаз белым. Стэнфорд уходит, или, по крайней мере, так кажется Биллу, потому что он слышит звук удаляющихся шагов. Ему требуется некоторое время, чтобы осознать, что одежда, которая на нём надета, явно слишком большая для него и абсолютно безвкусная даже для того времени, в котором он оказался. «Не удивительно, что я почти замёрз,–думает Билл, пока кровь против его воли приливает к щекам.–Ну и что это за самодеятельность, Акс? Люди носят одежду. Это чуть ли не единственное, на что они способны». —Извини, но я обязан спросить. Ты в порядке?–звучит за дверью приглушённый голос Форда. Билл испуганно вскрикивает и мгновенно зажимает рот руками (мерзость) настолько плотно, насколько может. Никогда больше. Он обзавёлся лёгкими и голосовыми связками больше часа назад, и его уже тошнит от того, как они заставляют его звучать. —Ничего не в порядке, Фордси,–огрызается Билл, ослабив хватку на своём лице ровно настолько, чтобы произнести эти слова.–Такое чувство, будто меня переехал скоростной поезд с конечной остановкой в Аду. —Откуда ты знаешь моё... Неважно. Тебе нужна медицинская помощь?–голос мужчины твёрд и излучает неуместное благородство, скрывающее растущее любопытство, наличие которого мгновенно заинтересовывает Билла. —Мне... Да, ага. Может быть. Я без понятия,–помогая себе руками, Билл запрыгивает на стойку, мысленно радуясь тому, что его ноги больше не касаются пола.–Как люди вообще понимают, как они должны себя чувствовать? Как они понимают, что что-то не так? —Прощу прощения. Ты сказал «люди»?–спрашивает Форд, и всё преувеличенное северное гостеприимство исчезает из его голоса. В нём наконец слышится та голодная нотка, которую Билл когда-то давно заприметил. Поток холодного ветра пробирается в ванную через небольшую щель под дверью, и Билл вздрагивает, прижимая колени к груди. —Ага. Люди. Как ты или я,–отвечает он ровным и неубедительным голосом.–Девяносто процентов боли, десять процентов вкусовых рецепторов. —Я собирался зайти в ванную,–говорит Форд, и что-то позвякивает в его руках.–Если честно, я думал, что ты упал в обморок или у тебя случился шок из-за гипотермии, но ты выглядел полностью здоровым, когда я... Когда я нашёл тебя в лесу. Тем не менее... —Не входи,–решительно говорит Билл.–Со мной всё хорошо. Отлично. Замечательно, я бы даже сказал. Наступает странная и неожиданная пауза. Некоторое время Форд молчит, а затем он прочищает горло и продолжает, будто ничего не произошло. —Значит, медицинская помощь тебе не нужна? —Не такая, какую ты мог бы мне оказать,–бормочет Билл, а затем говорит уже громче:–Нет, не нужна. —Ладно. Хорошо,–в голосе Форда явно слышится сомнение, но он не настаивает.–Там есть чистое полотенце, если ты вдруг захочешь принять душ. Но после этого я бы действительно хотел задать тебе пару вопросов, если ты не против, конечно. —Ага. Хорошо,–Билл прижимает костяшки пальцев к глазам, и его зрение расплывается, превращаясь в мешанину маленьких спиралей.–Как скажешь. И вот он снова один. Форд уходит, и через несколько минут Билл слышит, как что-то начинает шипеть и шкварчать на небольшой кухне хижины. Это ужасный способ выяснить, что его слюнные железы очень даже функциональны. Он переводит взгляд на душ, противная белая плитка в котором по цвету больше напоминает плесень и яичную скорлупу. Так, допустим. Если он останется в ванной, он сможет во всём разобраться. Ему не придётся слушать, как готовится еда, или бороться с противным чувством голода, скрутившимся в его животе. Принятие душа обычно производит много шума, а ещё Билл прекрасно знает, что трубы в Хижине Чудес настолько древние, что застали то время, когда Джон Ф. Кеннеди ещё не был ярким огоньком в глазах Америки. Так что, да, они должны отлично замаскировать тот поток ругательств, который он хочет—который он должен—выпустить наружу. С огромным количеством беспокойства и каплей надежды, сжимающими его грудь, Билл забирается в гладкую белую ванну и поворачивает вентиль. *** Форд пялится. Его взгляд прямой, а губы слегка приоткрыты. Билл сидит почти неподвижно, завернувшись в предложенный ему халат, и время от времени посматривает на рубашку и потёртые джинсы, которые теперь сохнут на импровизированной бельевой верёвке в гостиной. —Все в твоей семье,–недоверчиво повторяет Форд,–принимают душ в одежде? —Это традиция,–отвечает Билл, решительно глядя в потолок.–Мы Особые Амиши. —Не уверен, что это настоящая религиозная секта. —Мне больно это слышать. —Как ты узнал моё имя?–Форд наклоняется вперёд над чашкой чёрного дымящегося кофе, и его очки начинают запотевать.–Ты назвал меня Фордси. И Шестопалом. Боюсь, это прозвучит грубо, если мы знакомы, но мы раньше встречались? —Я...–Билл замолкает, пытаясь отыскать в своей голове подходящий ответ. Он бросает взгляд на мужчину, сидящего напротив. Форд почти не дышит, а в его тёмных, широко раскрытых глазах плещется предвкушение. Билл снова чувствует себя так, будто его вот-вот стошнит. —Послушай,–голос Форда становится тише, будто он боится, что кто-то может подслушать их разговор.–Я клянусь своей жизнью, что не причиню тебе вреда и не подвергну тебя опасности, пока ты не представляешь угрозы для меня или жителей Гравити Фолз. Если ты... ну, гипотетически, если ты не человек, то из всех людей, которых ты когда-либо встречал, я наверняка окажусь самым понимающим. —И с чего ты взял, что я не очередная макака с неврозом?–говорит Билл, и нотки горечи просачиваются в его голос. Эти слова явно не помогают ему поддерживать образ «нормального человеческого парня», но он не может держать их в себе. Билл презирает каждый аспект этого тела: его ограниченность, то, как оно представляет собой не больше, чем мешок плоти, костей и чувств, неспособный быть чем-то ещё. За то время, пока он был в душе, ему удалось перепробовать всё, что он мог придумать: он поднял руки и попытался обратить вспять гравитацию в комнате, попробовал заставить свои ногти отрасти, даже предпринял попытку зависнуть в воздухе, но вместо этого ударился локтем о стену, когда поскользнулся из-за того, что его мокрая одежда оказалась слишком тяжёлой. Теперь вся его рука была покрыта синяками, что было очень неудобным. Стоит ли говорить, что, будь Билл самим собой, ему бы никогда не пришлось иметь дело с чем-то подобным. Будем честны, люди едва ли могли считаться существами. Раньше они были не больше, чем хорошими автоматонами, забавными игрушками, социальными животными, которые рождались, чтобы потрахаться, а затем умереть, наслаждаясь послевкусием этого траха. Но в какой-то момент они развили нервную систему, слишком ”сложную“ для того, чтобы заниматься только этим, и начали зазнаваться. Шестопал подобрался ближе всех к тому, чтобы стать исключением, но даже он... —Ну, начнём с подобных заявлений,–отвечает Форд, записывая что-то в очень знакомую книгу со странной и едва заметной улыбкой на лице. —Я просто очень самосознательный,—с притворным безразличием пожимает плечами Билл.–Ходил на терапию, и всё такое. —Мистер Сайфер, если вы назовете мне хотя бы одну реально существующую и задокументированную терапевтическую методику, я съем свою ручку. —Я не знаю ни одной, — стонет Билл, закрывая лицо руками.–И это полный отстой, потому что я очень-очень хочу увидеть, как ты ешь шариковую ручку. Форд резко и удивлённо смеётся. На секунду, на долю доли секунды лицевые мышцы Билла непроизвольно реагируют, и уголок его губ дёргается вверх. Он быстро пресекает это движение, снова ощущая, как нагревается его лицо, и сжимает губы в тонкую линию. —Исходя из анализа твоей крови и наших с тобой взаимодействий, я могу прийти к выводу, что ты просто очень эксцентричный человек,—говорит Форд, демонстративно размахивая руками и наклоняясь вперёд.—Конечно, большинство людей не пытаются съесть яичницу вместе с тарелкой, но население Гравити Фолз никогда нельзя было назвать обычным и уравновешенным. —Эй, я прекрасно знаю, как есть. Я грыз тарелку, потому что у меня были на это личные причины,–произносит Билл в ответ. (И это чистая правда. Он точно уверен, что она смотрела на него как-то странно). —Я и не спорю,–говорит Форд, поднимая руку в знак согласия.–И если бы у меня не было особенно захватывающего опыта в начале этого года, я, возможно, не пытался бы выяснить, что именно ты такое. У меня уже есть немало исследований гуманоидных существ. —О, продолжай говорить, милый,— фыркает Билл. Это очень похоже на сарказм, но сказанные им слова абсолютно искренни. Он снова чувствует, как в его груди бьётся полноценное сердце. Форд кашляет, затем трясет головой, избавляясь от лишних мыслей. —Но в недрах этого города я наткнулся на странную пещеру с явными признаками того, что это было место обитания людей ранней Северной Америки. Я понятия не имею, когда она стала пустовать, но там были каскадные точки и остатки кого-то, кто легко мог бы оказаться мастодонтом, и... —Так, хорошо,–вздыхает Билл и зажмуривает глаза, борясь с нарастающей головной болью и пытаясь выбросить из головы образ бессвязной, перевозбужденной версии Стэнфорда Пайнса до того, как он успеет пустить корни и сделать с его человеческим мозгом что-то странное.—А теперь к главному. —Ох, да, точно,–Форд кивает и садится обратно.–Извини. В любом случае, я нашёл надпись на стене той пещеры. Это были древние заклинания и предупреждения о существе, у которого есть ответы. Мои исследования зашли в тупик, и я едва мог придумать что-то ещё, так что я прочитал надпись вслух. Но ничего не произошло. «Ну привет, дежавю»,–думает Билл и моргает, пытаясь переварить историю, которую он и так знает наизусть. —И?.. —Долгое время ничего не происходило,–пожимает плечами Форд.–Прошли месяцы. Я нашёл больше зацепок, больше препятствий, которые нужно было преодолеть, вещей, которыми мне надо было заняться. Доказательства, как я полагаю, существования параллельных вселенных. Хотя это ещё предстоит обсудить. —Так? И как именно это, по твоему мнению, связано со мной, умник?— спрашивает Билл. Его мозг, во всей своей аналоговой красе, изо всех сил старается не потерять суть повествования. —Это значит, что я был прав, прочитав заклинание. С головокружительным выражением лица Форд захлопывает свой журнал и наклоняется вперёд через стол. Слишком ошеломленный, чтобы отодвинуться вовремя, Билл вздрагивает и готовится к чему-то ужасному; он взвизгивает от неожиданности, когда всё, что делает Форд, это прижимает палец к его груди. Билл моргает, встречается взглядом с Шестопалом, а затем опускает глаза. Очертания чего-то на его груди виднеется даже через одежду. Билл оттягивает ворот вниз настолько сильно и резко, что ткань натягивается от напряжения. Форд издаёт тихий, резкий звук, видимо, беспокоясь о состоянии халата, и Билл подумывает о том, чтобы смеха ради разорвать его на куски. Эта мысль исчезает без следа, как только он видит, что именно изображено на его груди. Вот он, во всей красе: треугольник с глазом, созданный из выглядящих совершенно естественно линий, цвет которых напоминает кровоподтёки. Линии выглядят так, будто они естественным образом выросли из центра его груди. Всё это окружено набором случайных букв, слабых, будто кто-то надавил на кожу ногтем. LIORVWUHWXUQWRIRUG? Ещё один неприятный факт: человеческий мозг не может расшифровывать текст автоматически. —Тебя, мой друг, послали мне на помощь,–говорит Форд, и в его голосе слышится нотка отчаянного волнения.–Я ведь прав? Билл тратит некоторое время на то, чтобы это обдумать. Так. Хорошо. Дела у него сейчас идут не очень радужно. Хотя это не сопоставимо с тем, как всё было в тот солнечный день, когда он увидел Форда впервые после того, как одна мстительная саламандра забросила его в прошлое. Билл заперт в чужеродном для него теле, лишён своих сил, а любые звуки, запахи и ощущения убивают почти все его попытки сосредоточиться. Он появился в лесу без одежды, совершенно дезориентированный, только для того, чтобы быть найденным единственным человеком, с которым, как Билл был уверен, он никогда не сможет поговорить и которого он не сможет разорвать на куски. С другой стороны, он Билл Сайфер. Он бывал в ситуациях и... Ладно, Билл действительно никогда не был в более отвратительном положении. Но, эй, всё когда-то случается в первый раз. —Что ж, ты меня раскусил, Шестопал,–он складывает руки на столе и улыбается.– Кажется, мне пора признаться. Я действительно не обычный человек. —Да! То есть... понятно,–произносит Форд.–Хорошо. И ты здесь, чтобы..? —Помочь тебе. Ты был прав,–даже в этом непривычном теле слова естественно слетают с его губ.–Некоторые называют меня Музой или ангелом, но кого это волнует? Понимаешь, такие умные парни, как ты, появляются раз в столетие и до чёртиков пугают всяких важных шишек. Поверь мне, я встречал их всех! —И ты здесь, чтобы направлять меня,–говорит Форд, будто ребёнок в рождественское утро (или в Национальный День Чистки: всё зависит от вашего измерения и вашей тяги к насилию). —Именно так!–Билл поднимается на ноги, на мгновение потеряв равновесие из-за громоздкой одежды.–Я уже вижу тебя на обложке каждого журнала, Фордси. Если ты не ошибёшься в выборе шахматных ходов в игре под названием жизнь, конечно. —Правда?–эмоции Форда граничат с восторгом, он встаёт и меняет своё положение так, чтобы они с Биллом больше не сидели по разные стороны маленького шаткого столика.–Ты собираешься... Честно говоря, я почти убедил себя, что просто надумываю. Ты правда поможешь мне? —Абсолютно,–отвечает Билл, когда ощущает внезапный прилив уверенности. Боже, как же приятно снова почувствовать себя самим собой.–Знаешь, мы могли бы даже скрепить это рукопожа- Форд заключает его в объятья. В то же мгновение, когда лёгкие его нового и совершенно ужасного человеческого тела наполняет легкий аромат древесного дыма, сосны и изопропилового спирта, Билл осознаёт нечто крайне неловкое. На самом деле, он осознаёт две крайне неловкие вещи. Во-первых, за один триллион и двенадцать лет своего существования Билл пожал невообразимо большое количество рук, хватал людей и рвал их на части, перекатывал звёзды между пальцев и гасил их, как дешёвые петарды. Но за всё это время его ни разу не обнимали. Во-вторых, чтобы не упасть,—и ни по какой другой причине—он не пытается вывернуться из объятий. Вместо этого он просто замирает, словно олень в свете фар. Когда Форд отстраняется и делает шаг назад (почему Форд вообще был тем, кто отстранился? Боже, Сайфер, соберись), его глаза блестят, и он краснеет от искреннего человеческого волнения. Он держится за плечи Билла, дыша так, будто только что пробежал до места крушения «Омега» и обратно, и ухмыляется. —Прости. Я немного увлекся,–Форд отрывает руки от плеч Билла, и на мгновение Билл теряет равновесие, слегка покачнувшись.–Не могу поверить, что... Спасибо. Правда. Я никогда не думал, что заклинание сработает. Не после всех этих бесплодных месяцев. Должен ли я звать тебя Музой? Билл моргает. Так, хорошо. Прочь странности—он снова в игре. Всё-таки, Акс был идиотом. В первый раз манипулировать Стэнфордом было довольно просто; на этот раз, даже если Билл лишился своих способней, его манипуляции должны сработать так же хорошо. Поэтому резким движением головы он откидывает волосы с лица, закрывает глаза, а затем раскрывает их с неконтролируемой ухмылкой на лице. —Зови меня, как душа пожелает.