Горничная графа Смита

Первое время даже открытие глаз отдавалось болью по всему телу. Веки, словно, весили тонну. Но когда, наконец, удалось их поднять, пришлось постараться сфокусировать взгляд. Все расплывалось, тусклые огни палаты казались ярче солнца. Эрвин наспех вытер слезы и улыбнулся. Правда, Леви это не заметил. Он сощурился, пытаясь разглядеть возлюбленного. — Эрвин? — Леви. Я так волновался. — Как Сандра? — С ней все хорошо. Ее уже выписали. Ему хотелось задать как можно больше вопросов. Как фабрика? Пострадал ли кто еще? Как долго он провалялся без сознания? Как держится Эрвин? Но поток мыслей вызвал лишь головокружение. Леви лежал на твердой постели, накрытый тонким одеялом. Ощущал тяжесть и сухость во рту. Эрвин сидел у ее изголовья и смотрел на него с тоской и нежностью. Он не осмеливался сказать что-то лишнее, поэтому наслаждался долгожданным воссоединением. Их идиллию нарушили подошедшие доктора. Они сообщили о тяжести его ран. Дым в легких и ожоги — меньшее из его проблем. Из-за обвала части потолка он получил сотрясение и переломы. Это привело к ухудшению зрения. Временному, уверяли доктора. Кости срастутся, заверяли они. Но Леви не торопился верить каждому их слову. — Мы боялись паралича, — сказал мужчина в белом халате, — но, к счастью, чувствительность в конечностях у вас сохранилась. Это хороший знак. Мы продолжим за вами наблюдать. Когда угроза вашей жизни минует, вас выпишут. С тех пор Леви коротал время в больничной палате. Граф и маркиза постарались заселить его в отдельную. Врачи приходили к нему трижды в день, медсестры — гораздо чаще. Несмотря на строгий режим, посетители допускались. Помимо Эрвина у его койки сидела Ханджи. С ней не заскучаешь. Смешные рассказы о пациентах, истории из типографии лились из нее, не прекращаясь. Чуть позже разрешили визиты близких родственников. Приходили Микаса с Эреном и Марко, назвавшийся кузеном. Они рассказали о своей роли в поимке Лары и последствиях пожара. Эрен без умолку хвастался своей женой, та в ответ смущенно улыбалась. Леви слушал их вполуха. Его внимание было сосредоточено на обожженной половине лица Марко. — Прости, — сказал он, когда чета Йегер удалилась. — Не вините себя, мистер Аккерман, — заверил юноша, — вы столько для меня сделали, я должен был попытаться спасти вас. — Не делай так больше. Тебе не помешает доля здорового эгоизма. Марко рассмеялся. Перед уходом он передал открытку с пожеланиями скорейшего выздоровления, подписанную работниками фабрики. Глаз Леви заслезился. Второй закрывали бинты. *** Нетрудно догадаться, кто стоял за пожаром. Эрвин не вдавался в подробности, но заверил, что все под его контролем. Ему каким-то образом удалось привлечь на их сторону Лару, которая не только поведала о преступлениях Тайбера, но и предоставила доказательства. Чего только не натворил этот герцог. Первое время заголовки газет пестрили новостями о произошедшем, но без подробностей. Говорилось о пострадавших работниках и ущербе, но ни слова о владельце фабрики. Стараниями маркизы-доктора, предположил Леви. Но затем общество всколыхнули другие новости, и о злосчастном пожаре стали забывать. «Оно и к лучшему», — подумал мужчина, откладывая газету. Ему разрешили покидать постель. Правда, приходилось пользоваться костылем, а за пределы палаты его вывозили на кресле-каталке. Но у персонала итак много дел, помимо исполнения прихотей одного пациента с влиятельными связями. Поэтому Леви выходил редко, пока не приучился управлять креслом сам. Тогда помощь требовалась лишь на лестницах. Ему не терпелось вернуться в квартиру, тем более врачи сказали, что он идет на поправку. Ноги порой болели, порой ныли, а порой ничего не чувствовали. Это больше всего пугало мужчину. Что если они утратят чувствительность полностью? Что если он не будет таким, как прежде? Такие мысли особо часто посещали его во время купания, когда одежда не скрывала ожогов. В такие моменты особенно хотелось вернуться в квартиру. Чтобы его намывали не грубые руки медперсонала, а мягкие Эрвина. — Давайте попробуем снять бинты на вашем лице, — сказал доктор однажды в пасмурный день. Все оказалось так, как Леви боялся. Правый глаз помутнел и почти ничего не видел. Ситуация с левым теперь казалась не такой уж плачевной. Несмотря на заверения докторов, зрение не улучшалось. Наивно было полагать, что такая травма пройдет бесследно. Раны на лице начали затягиваться. Леви дотронулся до шрама. — Вскоре станет лучше, — попытался ободрить его врач, но тон его голоса говорил об обратном. — Спасибо, — тем не менее ответил Леви и попросил наложить повязку обратно. *** Кого Леви не ожидал увидеть, так это Петру и тем более Марлен. Они появились на пороге его палаты с широкими улыбками и апельсинами. — Не стоило, — сказал Аккерман, так как знал цену на фрукты. Не хватало, чтобы девочки тратили свои кровно заработанные деньги на него. — Мы так боялись за тебя Леви, — Петра присела на краешек кровати и усадила рядом Марлен, — я ей сказала, надеюсь, ты не обидишься. — Нет, что ты. Это мне стоит извиняться за вранье. — Не стоит, — со звонким хохотом Марлен замахала руками. Леви успел забыть, насколько привык к нему, — как я сама не догадалась. Я ведь специалист по мужским штучкам. Все трое посмеялись. Специалистом Марлен была лишь на словах. На деле ее настолько потрясло голое тело мистера Шадиса, что теперь смотреть на мужчин она нормально не могла. — О пожаре писали в газетах, я спросила про тебя его светлость при первой же встрече. Он сказал, тебе не помешает компания. Эрвин, как всегда, знал, как ободрить. Леви не хватало друзей, их разговоров и обсуждения всего и ничего. С работниками фабрики, за исключением Марко, ему не удалось сблизиться. Хотя с Марко он никогда не был на равных. Парень невольно ставил его на пьедестал. — Вы же не просто так пришли, — сказал Аккерман, перебинтованной рукой принимая ломоть апельсина, — какие новости? От него не скрылась жалость во взгляде подруг. И то, как они избегают смотреть на его правую сторону. Он не мог их винить, ведь в глубине души девочки желают ему добра. Петра широко, но слегка натянуто улыбнулась и защебетала: — Его светлость приходил в Уингстон хаус на этой неделе, передать поздравления леди Розали, внучке графа Пиксиса. Ей все-таки нашли мужа. И вы не поверите, кто это. — Ну, — одновременно произнесли навострившие уши Леви и Марлен. — Эдриан Грайс. Тот, кто приезжал в Уингстон в начале года. Политик. Помнишь? Они всего разок потанцевали на каком-то балу и уже через неделю, он просил ее руки. А говорят, любовь с первого взгляда не существует, — мечтательно сказала Петра. — Ну и ну, — протянул Леви. Он знал о предпочтениях Грайса. Но неужели ошибся, насчет его чувств к Вейлю? Марлен локтем толкнула подругу в бок. Они стали перешептываться: — Скажи. — Нет, давай ты. — Нет, ты. Наконец, заговорила Марлен: — Миссис Джонс… судья недавно вынес приговор. Ее приговорили к пожизненному заключению… с правом на досрочное освобождение через пятнадцать лет. Но, боюсь… — она замолчала, не найдя нужных слов. — Понятно, — только и мог ответить Леви. Миссис Джонс рискует не прожить эти пятнадцать лет. И даже если проживет — что ее ждет в случае освобождения? — Мы с Петрой были на оглашении. Армин тоже приехал. И не один, — Марлен пыталась разрядить напруженную атмосферу, — с Энни, которая мистеру Мейсону помогала. Они поженились, оказывается. И, кажется, ожидают прибавления. — Марлен, — оборвала ее Петра, — нельзя распускать такие слухи. — Но ее живот округлился, — возразили в ответ. — Причины этому могут быть любые. Они проболтали до конца приемных часов. Все было как в Уингстоне. Марлен хихикала, сплетничала и поддразнивала Петру, та краснела и не всерьез возмущалась. Даже Леви издал несколько смешков. На короткий срок его покинули волнения и беспокойства. Он с интересом слушал о слугах Уингстон хауса (которые, разумеется, не сравнятся с персоналом поместья), работниках и посетителях женского бутика мадам Фриц. Разговор коснулся даже тех самых средств от женской истерии. Леви из-за всей суматохи успел позабыть о нем. Марлен и красная, как помидор, Петра оценили его положительно. Перед уходом девушки обещали навестить его еще раз. А после его выписки — вместе сходить поужинать. Но этого не произошло. «Ничего, — думал Леви, глядя на чуждый ему потолок, — у них свои заботы». *** До самой выписки он не решался показать себя людям, в особенности Эрвину. И даже после — когда он предлагал помочь нанести мазь или наложить повязки, Аккерман всегда находил способ отказать. Граф вскоре сдался и без слов покидал комнату, стоило ему вытащить из выдвижного ящика склянку или бинты. — Я готов ждать столько, сколько потребуется, — сказал он как-то, прежде чем закрыть за собой дверь. Боль в голосе и его несчастный вид ранили Леви сильнее, чем удар по голове и ожоги. — Эр… — но дверь закрылась раньше. Он остался стоять с вытянутой рукой, обращенной к пустоте. «Надо с этим что-то делать», — решил мужчина. Он расстегнул пуговицы и снял пижаму, развязал бинты. Обнаженный во всех смыслах он позвал возлюбленного. — Леви, — Эрвин поначалу испугался и распахнул дверь. Однако Леви раскинул руки в стороны, приглашая к себе в объятия, — мой милый, — он стал покрывать его поцелуями. — Я хочу, чтобы ты рассмотрел меня, — Леви вывернулся из его объятий и отстранился, — я теперь выгляжу так. Я… — Ты прекрасен, — Эрвин потянулся к любимому телу. Теперь, когда оно так близко, он не мог держать руки при себе. — У меня все еще есть видящий глаз, — фыркнул Аккерман, — плохо, но видящий. Эрвин поцеловал его правые щеку, шею, плечо и руку — те части, тронутые ожогами и шрамами. Прижался лицом к животу, который без тренировок стал мягким, и вдыхал его запах. Леви попытался оттолкнуть его, ведь этот глупец не понимал, что до него пытались донести. Но на этот раз сила была на стороне графа. — Ты прекрасен, — повторил Эрвин, — был прекрасен, и остаешься таким. — Дурак, — Леви повернул лицо в сторону, лишь бы не смотреть на дурацкое влюбленное лицо Эрвина, — помоги нанести мазь на лицо и спину. Эрвин так воодушевился, что размазал крем по всему его телу, даже туда, где не требовалось. На возражения Леви ответил, что он богат и купит еще. Оставалось лишь фыркнуть и отдаться его заботе. Закончив, Эрвин продолжил зацеловывать его. — Прекрати, хватит, — сказал Леви, не переставая улыбаться, — ты всю мазь размажешь. — Я нанесу еще, — граф поцеловал его ключицы, — и еще, — грудь и соски, — и еще, — спустился ниже. От обоих не укрылось возбуждение Эрвина и его отсутствие у Леви. Мягкий член помещался в большой руке, но ни одно движение не смогло не поднять. Не встал он даже тогда, когда розовый язык прошелся по нему. Еще одно последствие его травм. Если верить врачам, временное. Аккерман потянулся к промежности возлюбленного, но тот поймал его руку и переплел их пальцы. — Позволь. Если хочешь, войди. Или я могу ртом. — Нет. Это не то, когда ты не получаешь удовольствие. — Но это не так. Мне хорошо с тобой. Я счастлив, когда ты рядом. Даже если я пока не чувствую возбуждение, я получаю удовольствие. Эрвин не ответил. — Тц. Хочешь, чтобы я умолял? — Леви закатил глаза. — Я обещал, что не буду тебя принуждать. Но сейчас мне так кажется, — Эрвин откинулся на подушку, — давай лучше полежим рядом. — Нет, — воспротивился Леви, оседлал колени любовника и освободил его член из пижамных брюк. На головке появилась белая капля, — мне нужно это. Это не ложь. Лежать на кровати целыми днями уже осточертело. Микаса с Эреном уехали, Марко переехал, и он остался один. Одиночество и бессилие творят многое с человеческим разумом. Порой казалось, что жизнь подобно песку сыпется сквозь его пальцы. Леви обхватил возбужденное естество возлюбленного обеими руками и начал двигать ими вверх-вниз. Затем открыл рот и вобрал головку. Эрвин застонал и закрыл глаза. Его руки зарылись в темные волосы, мягко надавили, призывая взять глубже. Вскоре член пропал во рту Леви, который поднял глаза и наблюдал за доставляемым наслаждением. — Аах, — стонал Эрвин, — любовь моя, так. Сделай так еще раз. Мне хорошо-о-о-о. Леви скучал по его члену. Обычно ему не нравилось, когда Эрвин кончал ему в рот, но сейчас это приносило блаженство. Он проглотил все до последней капли и облизал свои губы. Эрвин, пришедший в себя, поменял их местами. — Теперь моя очередь, — лукавая и довольная ухмылка не сходила с его губ. Он поднял бедра Леви и положил их на свои плечи, — я хочу тебя облизать. — Нет нужды, — но было уже поздно. Теплый язык уже проник в его, доставляя неземное удовольствие.