Тур

Казань.

Вокзал Казань-Пассажирский.

            Казань, опорошенная белоснежным покрывалом снегопада, встречает небольшой изморозью и гулом людей, спешащих покинуть столпотворение и как можно скорее оказаться дома. Компания их, в предводительстве Лиды и Давида, собрана была на подъездах к городу, а потому оказалась в самом эпицентре тянувшейся по вагонам массы тех, кто стремился на выход. Руслан, рассматривающий вид из запотевших окон, проклинал то движение со скоростью шага в минуту, то духоту вагона и тёплой куртки, то нависающие над головой очередной снежной шапкой воспоминания. Первой остановкой, как назло, был родной город Кашина. Место, где у Руслана почти по инерции подгибались ноги и щипало в горле. Он и рад бы не помнить события многолетней давности, первые знакомства, начало своей карьеры. Но помнит. Помнит всё в мельчайших подробностях. С поезда выходят, слушая какие-то рассказы Дани о городе и клубе, в котором они все вместе будут выступать сегодня вечером. Руслан плетётся следом, делая вид, что просто дожидается менеджера, неустанно разговаривающую по телефону о других городах. Ей строго-настрого наказали, чтобы всё прошло идеально. Люди разные, с ними эпилептик. Несмотря на огромный вагон времени, что им предоставили, свериться со всем и всё проверить бывает непостижимо трудно. Встретить весь этот хоровод было, пожалуй, меньшей из её проблем.       На выходе с вокзала Марджера делится короткими указаниями, получая только успокаивающее похлопывание по плечу, из всей компании в турах редко был разве что Илья, но в целом и ему труда не составляет понять банальные правила осторожности. Загружаясь в тёмный минивэн, все здороваются с водителем, в дороге, однако, молчат, засев в телефоны. Впервые за почти двадцать часов появившаяся связь вызывает искреннее желание перечитать новости. Порыться в том, что произошло за время их небольшой изоляции, и наконец выйти на связь с родными и близкими. Отписаться друзьям и любимым людям, сообщить, что с ними всё нормально, поделиться впечатлениями и фотографиями, сделанными во время поездки. Кашин с заднего сидения обводит затылок Руслана глазами и привычно для себя кусает губы. В родном городе тяжелее от груза воспоминаний уже ему. Здесь теряться легче, здесь атмосфера другая, и мысли о том, как было раньше, жрут потрёпанную временем и возрастом душу. Это город, где они впервые познакомились через интернет. Где проводили часы в скайпе, обсуждая всё, что могло прийти в голову. Делились мыслями, чувствами, мечтали о том, что когда-то станут известными и богатыми. Шутили, как обычные школьники, не знающие, как скоротать бесконечно тянущуюся ночь. Это город, где они впервые вживую встретились и… Сука, да заебал. До боли сжатая челюсть и силой отведённые к окну глаза.       Время в дороге выходит не таким долгим, приехали всего в первом часу дня, а потому пробки преграждали путь лишь у вокзала, томясь в компании тех, кто так же спешил оказаться дома. Если отель конечно можно назвать таковым. Высокое светлое здание встречает компанию приветливыми администраторами, услужливо выдающими ключи от номеров. Ребята договариваются собраться ко времени, названному Аней и расходятся по своим номерам, благо, оказавшимся на одном этаже. Разговаривать всё так же не о чём, хотя ребята, утомлённые поездкой изредка подшучивают на какие-то отстранённые темы. Постепенно все расходятся по номерам, чем решает заняться и Тушенцов. Поворот ключа, едва слышный хлопок двери и долгожданное одиночество. Просторная комната с мягкой двухспальной кроватью, тумбочка, заваленная какими-то одноразовыми принадлежностями и рекламными брошюрками, светлые обои, неплохой вид, приятное окружение. Организация и правда на уровне, хотя с вероятностью ста процентов выбрали отель, в котором такие номера на человека и пары тысяч не превышают. Руслан бросает сумку на кровать и опускается за ней следом, прикрывая глаза. Тишина. Долгожданная и такая приятная, что мурашки бегут по всему телу. Поворот головы на бок, глаза бегают по помещению, осматривая своё временное место обитания.       Чисто. И пахнет чем-то сладковато-цветочным, то ли освежитель, то ли номера прямо перед приходом вычищали. Учитывая уровень организации, это вполне возможно. Впопыхах выселяли заторможенных постояльцев, доплачивали уборщицам, чтобы вычистили номер до блеска. Дорого, наверное, обходится такой сервис. Тяжёлый вздох уносится куда-то в потолок. Думать об этом сейчас нет никакого желания. Вообще ни о чём нет желания думать. Спина опускается на матрас. Глаза сами собой закрываются, ноги всё ещё побаливают, кружится голова. Странное чувство, кажется, он спал всю ночь в поезде, проснувшись и умывшись, даже чувствовал себя бодрым, набрасывая какие-то возникшие в голове тексты в заметках. А сейчас кажется, будто не спал несколько суток и ел в последний раз года два назад. Слегка пульсирует вена на виске, подёргивают тело тики. Поспать бы хоть час до начала саундчека. Зрачки неустанно бегают под веками, усталость растекается по всему телу, становится не такой ощутимой, но давит на виски. Тики утомляют, западает челюсть и зажимает шею. Нужно просто выдохнуть… Просто успокоиться…       Стук в дверь. Мужчина замирает на месте. Почти не дышит. Может, человек сам уйдет? Подумает, что он спит или ушёл куда-то раньше его прихода. Снова стук. Теперь более настырный и громкий. Выдох. Нет, спрятаться от навязчивого гостя ему всё-таки не удастся, и даже несколько минут томительного молчания неизвестного не отпугивают. Отдохнуть не получится. Шатен поднимается с кровати, растирая затёкшую челюсть, плетётся к двери. По личным ощущениям и внутренним ожиданиям рассчитывает увидеть за дверью Колю Лиду, на крайний случай Илью, но, открывая, проглатывает всё желание съязвить. К стене рядом с дверным косяком прижимается Кашин, сложив руки на груди и как-то нервно перебирая пальцами. Почему, сука, перед тобой так коленки дрожат? Даня смотрит долго, дольше, чем хотел бы себе позволить, поправляет волосы и отводит глаза, словно это не он сам побеспокоил человека. Почему рядом с тобой горло так сводит? Теперь смотрят друг другу в глаза, в коридоре тишина, только они, как два идиота в мыльной опере, забывшие свой клишированный текст.       — Пошли прогуляемся? — Хрипло, тихо. Слишком, сука, тихо. У Дани глаза едва не молящие, пальцы сжимают собственные руки, сложенные на груди. Руслан несколько раз хлопает глазами, чувствует, как из горла поднимается искреннее желание плюнуть ему в лицо своим отказом. Что за внезапное желание оказаться наедине? Но рука уже закрывает дверь номера, а собственный голос, словно против воли, давит такое же тихое:       — Пошли, — Кашин улыбается. У шатена сводит что-то в животе от этой улыбки. Это позабытое чувство интимности момента и копившееся наравне с ним годами напряжение медленно сводит с ума противоречивостью. Так тяжело находиться рядом с этим человеком, что само тело будто бы противится его присутствию.        По коридору проходят тихо, как мыши, сами не зная, чьё внимание боятся привлечь больше. Снова не разговаривают, в тишине сбегая по лестнице отеля. Даня думает, что они абсурдно повторяют события многолетней давности. Тогда они так же сбегали из отеля втихую, смеялись едва слышно, отчитывая друг друга за несдержанные эмоции и громкий голос, переплетали пальцы и не могли спрятать тянущую мышцы лица улыбку. Жаль, сейчас в воздухе только томительное напряжение, ни капли радости. Разве что схожий с прошлым трепет. Выскальзывая на первый этаж, замечают Марджеру, что-то обсуждающую с девушкой на ресепшине. Обмениваются нечитаемыми взглядами и, кажется, поняв друг друга без слов, стреляют глазами в менеджера на ресепшене. Проскакивают тихо к выходу, до того как будут обнаружены.       На улице холодно. Пусто. Мороз кусает кончики пальцев и нос. Румянцем покрываются недавно согревшиеся щёки. Горячее дыхание образует полупрозрачные клубки пара, растворяющегося где-то меж пролётов домов. Людей на улицах практически нет, немногочисленные гуляющие — в большинстве своём парочки, сплетающие руки и по-идиотски хихикающие с каких-то шуток, или вот уже взрослые: мужчина, катящий коляску с ребёнком, женщина рядом, осторожно взяв под руку, тихо что-то рассказывает. Каждому своё счастье, каждому по-разному плевать на колющий мороз. Они идут всё так же молча. Раньше Руслану это нравилось. Молчать с Даней раньше было приятно. Умиротворённо, спокойно. Не нужны были слова, потому что за много лет они обсудили всё, что могли. Выговорились так, что не оставалось больше ничего, что тяготило душу. Сейчас иначе. Груз такой тяжёлый, что становится неподъёмным. Или, может, просто нет желания его поднимать?       С их последнего полноценного разговора прошло около трёх лет, а послевкусие в горле от собственных слов стоит до сих пор у обоих. Даня едва приоткрывает рот, хочет что-то сказать, но хмурится и отводит глаза, делая вид, что просто вздохнул побольше холодного воздуха. Дышать с его гайморитом всегда было тяжело, оправдание вполне правдоподобное. Руслан начать разговор даже не пытается, знает, что диалог не пойдёт, не склеится, а может, и вовсе сделает только хуже. Хотя куда? Поднимая глаза на идущего рядом, он бегает взглядом по блёклым веснушкам на щеках, так ярко выделяющимся на фоне снега глазам, нахмуренным светлым бровям и слегка растрепавшимся волосам. Следит, как чужие руки то нервно пряди треплют, то пачку с сигаретами сжимают. Руслан внезапно замирает, сам не понимая зачем. Осматривается вокруг и понимает, что место ему смутно знакомо.       — Где мы? — за небольшим ограждением моста плещется вода, накатываясь на пласты льдин. Снег покрывает всё вокруг, заглушает сохранившийся в памяти обрывок. Он точно здесь был. Точно был… Вот там будет поворот к Храму, а в другой стороне должен мерцать стадион. Почему мерцать? Точно…       В его воспоминаниях это место сохранено поздней летней ночью. Атмосфера тогда была будоражащая. Лето, темнота, весёлые выкрики о чём-то не совсем связном. Бутылка какого-то пива, зажатая в руке, едва ли не разбитый нос при падении с тротуара. Поле перед стадионом, яркие огни, слепящие даже с такого приличного расстояния. Переплетённые пальцы, пристальный взгляд, горячее дыхание, давление на грудь и талию, чьи-то прикосновения, румянец на щеках, громкий смех, мягкие губы… Стоп. Карие глаза поднимаются на Кашина, задумчиво смотрящего в ответ. И часто он так пялится, пока Руслан не видит? Даня едва обращает внимание на холодный ветер, что треплет волосы и усиленно пытается выбить из пальцев сигарету. Всё его внимание сконцентрировано на одном человеке. На его эмоциях.       — Вспомнил? — Теперь румянец не только в воспоминаниях и вовсе не от мороза. Даня болезненно кусает губы, думал, что идея заведомо гиблая, ещё когда слова комом в горле встали, стоило двери в том сраном отеле всё же открыться.       С Русланом всегда было трудно. Трудно не как с другом или коллегой. Трудно как с человеком, к которому возникали странные, неправильные чувства. Слишком родные карие бусины глаз, смотрящие, кажется, в самую душу, выворачивающие её наизнанку. Слишком красивая кожа, притягивающая словно магнитом самые маленькие, едва ощутимые прикосновения. Руслан всегда притягивал, будоражил голову мыслями, желаниями, доселе никогда не испытываемыми к парням. И даже когда Кашина в шею гнали, матеря за собственную глупость, ему хотелось только как лучше. Только слёзы с чужих мягких щёк вытереть и оставаться в роли неизменной жилетки для слёз. Потому что Руслана это успокаивало. Потому что Руслану так было бы легче. У Тушенцова щёки горят от мысли, что его привели в место, где теплятся самые светлые воспоминания. Они были такими пьяными, счастливыми и свободными…       — Мы напились… Сильно, — Как бы не пытался отвести глаза, а они неизменно возвращаются к чужому лицу. Младший смотрит пристально, изучает в ответ. У Дани смешные красные щёки с едва заметными веснушками. У Дани красивые глаза и искусанные постоянно губы, — Поцеловались… — У Дани самая ахуенная улыбка, от которой сводит мышцы живота. Кашин согласно мычит, разделяя ностальгию от воспоминаний. Опуская голову, кивает на трясущиеся от холода чужие пальцы.       — Замёрз? — Руслан только сейчас обращает внимание на свои руки. Смотрит на красные пальцы, сжимает и разжимает, пытаясь понять, насколько хорошо их чувствует. Вздрагивает, когда видит, как его ладони накрывают чужие, горячие, обжигающие противоположной температурой. В который раз отмечает, что Данины почти чистые руки слишком правильно смотрятся рядом с его забитыми. Усмехается, наконец находя подходящую язвительную шутку.       — Раньше спрашивал, — Даня поднимает на него глаза и, сильнее сжав чужие ладони, тянет их к своему лицу, выдыхая горячим воздухом на околевшие пальцы. Раньше Кашин спрашивал разрешения на любое прикосновение, даже если, не дожидаясь ответа, всё равно прикасался. Потому что касаться вот так «лучшего друга» было неправильно. Потому что нужно было уточнять границы, чтобы случайно всё не разрушить. Рыжий усмехается в ответ, замечая, как стремительно краснеет чужое лицо от такой близости.       — Раньше ты бы закатил истерику из-за того, что я «лезу куда не следует», — Тушенцов болезненно прикусывает губу и отводит глаза. Надо же, одно упоминание их ссоры, и вся игривость выветривается без остатка. Зажатые пальцы в горячих ладонях уже не кажутся такими правильными, голова снова начинает болеть. Он готовился к этому разговору. Правда. Готовился очень долго. А сейчас ничего не может ответить. Все репетиции словно из головы выветрились, улетев на тяге холодного ветра, завывающего над водой.       — Ты правда перебарщивал, — начинать нужно с малого, правда? Под грудью клокочет страх, примесь эмоций увеличивается с каждой минутой тишины. Сжатые скулы, нахмуренные брови.       Они поднимали эту тему очень давно. Обсуждали не один раз, но никогда не могли прийти к чему-то одному. Руслан ненавидел жажду Кашина всем помочь и всех спасти. Ему нужно было втиснуться туда, куда не просят, нужно было спросить то, на что отвечать не хочется. Он сам виноват, что получал такую резкую реакцию. Руслан хмурится ответно. Кажется, каждый из них ведёт немой разговор с самим собой. Стоят друг перед другом люди, избегающие встреч на протяжении трёх лет. Один зажимает согревшиеся ладони, непонятно из-за чего не отпуская. Второй вырываться не хочет, позволяя лишние минуты провести в таком положении.       — Я старался помочь тебе, потому что тебе это было нужно. То Шпагина, то твой новый круг общения. Они тянули тебя на дно, — сжатая челюсть и моментально поднятый взгляд злых глаз. Что три года назад, что сейчас, на мир они смотрят всё ещё разными глазами. Пытается вырвать руки, но Даня не позволяет, смягчает взгляд, обозначает, что ссориться не хочет. А Руслан откровенно закипает. Так же быстро и сильно как это было тогда.       — Помочь, блять?! Ты себе-то помочь не мог! В своих отношениях и кругу общения я мог разобраться сам, без твоих нравоучений. Или мне всю жизнь нужно было с тобой одним общаться? — Задел. Попал точно в цель. Холодные глаза сверкнули, пальцы разжались. У него больше не было желания держать и пытаться. Кашин отводит глаза, снова и снова сдирает едва зажившую кожицу на губах, убирает руки в карманы и медленно идёт дальше, спускаясь с моста в обратном направлении. Руслан сжимает губы, хмурится и долго смотрит в спину. Всё же решившись срывается с места и догоняет, едва думая о том, что очередной неправильный шаг и оказался бы он на льду. Голова со спиной спасибо бы явно не сказали, — Дань! — хватает за рукав куртки и выдыхает, смотря в цепкие глаза.       — Я понял тебя, Рус. Пошли, пора возвращаться, — Тушенцову слух режет это обращение. Пальцы разжимаются, отпуская. Отводит взгляд и всё же плетётся рядом дальше. Снова не разговаривают, и былого желания нет.       Глаза бегают по улицам. Вот там они в магазине покупали пиво, долго споря с кассиршей, не поддельный ли у них паспорт, потому что выглядят слишком смазливо оба. Через переулок будет торговый центр, где вместе ходили по магазинам. Точнее, ходил Руслан, а Даня ныл о том, как его заебало таскаться хвостиком и, сидя в примерочной, смотреть на однообразную одежду шатена. О том, как пристально он изучал каждую открывшуюся частичку тела, Кашин так и не упомянул. Терзающие мысли воспоминания и нравились, и не нравились одновременно. Никогда нельзя расставаться с тем, что тебя выкроило и создало. Твоё прошлое — ты настоящий. И если для понимания себя настоящего Руслану нужно перерыть всё прошлое, связанное с этим рыжим парнем, он это сделает.       В отель возвращаются, когда Маржера в холле крутится, на повышенных тонах что-то объясняя ребятам. Илья толкает Колю в бок, кивая в сторону входа. Оба о чём-то шепчутся, стараясь не подавать вида. Машнов, замечая их реакцию, щурится в том же направлении, наблюдая за нервничающим Кашиным, усиленно натягивающим маску бесчувствия и скрывающим свои краснеющие щёки Тушенцовым. Не дрались, что уже прогресс, но и поговорить, видимо, так и не смогли. Сказать, впрочем, он ничего не успевает, ведь менеджер разъярённым зверем накидывается на обоих. Даня, как и раньше, вину берёт на себя, показывает даже новую пачку сигарет, непонятно откуда взявшуюся, в магазин они не ходили. Женщина растирает лицо руками, когда после гневной тирады в сторону рыжего наступает пауза. Сообщив всем, что через пятнадцать минут выезд в клуб, девушка удаляется. Руслан чувствует, как в горле застывает ком и с новой силой сводит скулы. Почему-то ему, как и раньше, до трепета приятно, что Даня малейшую вину берёт на себя, чтобы не прилетело и шатену на пару.       После концерта сразу едут на вокзал. Ноет всё тело, подкашиваются ноги, и алкоголь стучит в висках. Пить явно было не лучшей идеей, о чём их заранее предупредила Аня. И в целом все её совета придерживались. По крайней мере, до момента, пока Илье не подарили бутылку хорошего виски и не прозвучал злополучный тост: «За то, что мы вместе!»…

Гримёрка в клубе Казани

Несколькими часами ранее

      — «За то, что мы вместе!» — выкрикивает Коряков, поднимая вверх стакан с бронзовой жидкостью. За ним повторяют ещё несколько голосов и слышится развязный смех.       Уже через полчаса Давид упорно уговаривал Ромадова не налегать так сильно на алкоголь, ведь ему ещё в одном вагоне с ним ехать. Не хотелось всю ночь спасать друга от рвоты и головной боли. Илья в обнимку с Русланом пели караоке, ну или его жалкое подобие, сооружённое в углу просторного помещения. Пели всё, что высвечивалось на экране, и всё, что всплывало в памяти. Иногда неудержимо прыгали, толкались, снова обнимались и говорили о том, что идея изначально была просто ахуенной. Вячеслав, в который раз за вечер осматривая этот балаган медленно преодолевает просторную гримёрку и падает на диванчик рядом с тем, кто от алкоголя отказался сразу и молча наблюдал со своего укромного уголка на происходящим.       — Года идут, а ситуации не меняются, — проследив за взглядом светло-серых глаз, протянул мужчина, посмеиваясь в стаканчик с каким-то приторно-сладким соком. Рыжий переводит на него взгляд и усмехается, прекрасно понимая, о чём дальше пойдёт диалог, — Всё так же вдалеке ото всех, всё так же следишь, чтобы он не натворил глупости, — указывает пальцем в заливающегося смехом шатена, успевшего вырвать из цепких рук Деймура Колю. Давид, запыхавшись, падает на диван рядом с ними и смотрит издали на эту компанию. Руслан из-за плеча стреляет глазами. Наизусть, зараза, знает, что, будучи пьяным, приковывает желанное внимание. Ведёт себя более развязно, прилюдно посвящает слова песен сидящему и извивается в пристальном цепком взгляде. Почему-то Даня уверен, что потом Тушенцову будет стыдно.