Герой пустоты/Void Hero

Он чувствовал её дыхание. Тепло. Спокойно. Ритм, контрастирующий с бурей, тихо бушующей внутри него. Он омывал край челюсти, спускался в глотку и притуплял боль, ползущую по ребрам. Даже агония в правой руке, острая и постоянная, на мгновение притупилась — превратилась в фоновый шум под ее близостью. Он не помнил, что с ним случилось. Или чего хотел этот человек — это существо. Почему он превратил рынок в пепел, или почему он улыбнулся так, будто знал имя Изуку ещё до того, как тот его произнёс. Но сейчас всё это не имело значения. Не тогда, когда Мина была так близко. Не тогда, когда ее лоб прижимался к его лбу, ее пальцы нежно касались его виска, ее дыхание смягчало холод, который, словно иней, разлился по его груди. Она не произнесла ни слова. Ей это было не нужно. Её теплота говорила сама за себя. Он вдохнул её аромат — едва уловимые нотки цитрусовых, больничного мыла, дыма. Под ним — что-то безошибочно узнаваемое как её собственное. Его тело инстинктивно потянулось к этому аромату, к ней, словно цветок, склоняющийся к свету. Она слегка пошевелилась, чтобы снова встретиться с ним взглядом. "Мне было так страшно", — прошептала она. Ее голос дрожал. Он срывался посередине, напряженный чем-то хрупким и слишком большим, чтобы дать ему название. Ее золотистые глаза мерцали, когда она искала в его глазах что-то — возможно, доказательство того, что он действительно здесь. Изуку тяжело сглотнул. "Прости…" — выдавил он из себя. Это прозвучало скорее как вздох, чем как слово. "Я не хотел…" "Не надо," — быстро сказала она, качая головой. — "Не делай этого. Тебе не нужно извиняться за то, что тебе было больно, Изу. Ты не просил, чтобы этот урод появился и…" — Она остановилась, сжав челюсти, и ее взгляд метнулся к повязкам на его плечах. — "Ты был в огне." Он вздрогнул при воспоминании — не о пожаре, а о её голосе, кричащем его имя. "Я… почти ничего не помню", — признался он, на секунду закрыв глаза. "Только вспышки. Жар. Земля… трескается". Пауза. Затем тише: "Тебя". Мина медленно и дрожащим голосом выдохнула: "Тебе повезло, что я не сломала тебе ребра, вытаскивая тебя оттуда". Он выдавил из себя усталую улыбку. "Я бы не заметил". Она улыбнулась в ответ. Едва заметно. Затем выражение ее лица исказилось, превратившись в нечто среднее между смехом и рыданием. "Ты такой маленький идиот". "Ага." Они так оставались некоторое время. Ее лоб прижимался к его лбу. Его здоровая рука медленно, дрожа, скользила к краю ее плеча. Ему все еще было холодно, но теперь это не так сильно кололо. Не так, как сейчас, когда ее тепло было так близко. Не так, как когда он забыл о писке аппарата у своей головы, и боль была достаточно далеко, чтобы ее игнорировать. И впервые с тех пор, как он проснулся, с тех пор, как случился пожар, с тех пор, как приснился сон… Ему показалось, что он снова может заснуть. Не из-за травмы. Но её тепло проникало в него, словно тонизирующее средство. Мина медленно поднялась, ее рука задержалась на его руке — пальцы слегка надавливали на его кожу, словно она боялась, что он исчезнет, ​​если она слишком быстро отпустит руку. Она не отстранилась, пока не оказалась вне досягаемости. "Я… мои родители здесь", — тихо сказала она, голос дрожал. "Они хотят, чтобы я пошла домой, но я… я очень рада, что ты наконец проснулся". В стерильных больничных лампах ее глаза снова заблестели. Она быстро моргнула, но слезы упорно не отступали от ресниц. "В последние несколько дней Исцеляющая девочка и твоя мама то появлялись, то исчезали. А ты спал три с половиной дня". Она сделала паузу. Сглотнула. "Ты… ты был так ранен, я не знала, выживешь ли ты". Изуку смотрел на неё, сердце бешено колотилось в ушах, громче, чем пищащие приборы. "Я…" — начал он, но слова подкосились. Он потянулся за чем-нибудь, за чем угодно, лишь бы это не звучало сломанно. "Рамен". Мина моргнула. Ее брови нахмурились от недоумения, а заплаканные глаза все еще блестели от эмоций. "Рамен?" — повторила она. Он слабо и устало рассмеялся. "Я… я приглашу тебя на свидание. В раменую. И в кино. Как только выйду отсюда. Хорошо?" Слова вырвались неловко, усталость настигла его на середине предложения. Не успел он сдержать зевок. Он поднял левую руку и потер глаза, чувствуя, какие они сухие — как снова холоден мир, теперь, когда ее тепло ускользает. Он скучал по своей толстовке. Больничная рубашка была слишком легкой, слишком безликой. Мина тихонько хихикнула, звук был нежным и прерывистым, словно нить, вырвавшаяся из ткани. Слезы не потекли, но печаль во взгляде начала отступать, уступая место чему-то более теплому. "Ладно, коротко. Лучше так и будет". Она без колебаний шагнула вперед и обняла его. Объятия были мягкими, она старалась не касаться самых поврежденных бинтов. Ее пальцы скользнули по его растрепанным зеленым кудрям, вверх и по белоснежной линии рогов, легкими движениями. Этот жест заставил его глаза закрыться, и на мгновение он забыл, что ему больно. Затем по коридору раздался крик — глубокий, громкий, безошибочно родительский. "Мина! Если ты не поторопишься, мы уедем без тебя!" Затем раздался женский смех, более легкий и забавный. Мина вздохнула, немного отстранившись, чтобы посмотреть ему в глаза. "Мне пора идти, Изу. Постараюсь навестить тебя завтра, хорошо?" Он кивнул и, несмотря на боль в теле, снова обнял её здоровой рукой. Ещё секунду. Ещё немного тепла. "Увидимся завтра… Пинки". Он улыбнулся ей так, как только мог — устало, криво, но искренне. Она бросила на него последний взгляд, затем повернулась и, слегка помахав рукой, вышла из комнаты. Дверь закрылась за ней с тихим щелчком. И холод вновь заполнил комнату. Он откинулся назад, пытаясь дышать, но грудь не поднималась как следует. Его мысли кружились в тесных, удушающих кругах — вспышки огня, синий свет, лицо Мины и… Боль. Резкая, пронзительная боль пробежала по его правой руке, словно статическое электричество, царапающее кожу. Этого не должно было быть. Не в таком виде. Его глаза резко распахнулись. Он отбросил простыню в сторону левой рукой, паника подступила к горлу еще до того, как он ее увидел. Его правой руки не было. От локтя и ниже ничего не было. Ни кисти. Ни предплечья. Только притупленный, туго обмотанный культя верхней части руки, покрытая толстыми больничными бинтами, испачканными черной краской. Ни крови. Ни гноя. Что-то похуже. Темная жидкость пульсировала под марлей — двигалась. Она извивалась и корчилась, словно живая, медленно скользя по кругу, как будто еще не смирилась с потерей. Как будто все еще пыталась дотянуться. Он задохнулся. "Нет… нет, нет, нет…" — Его голос дрожал, был хриплым, сухим. Он дрожащими пальцами вцепился в край бинта, разрывая узел, разматывая слой за слоем с нарастающим отчаянием. Марля отслоилась, и воздух коснулся обнаженной, сырой кожи. Остатки его руки были покрыты черной хитиновой кожей — потрескавшейся и испещренной рваными белыми линиями, которые тянулись по ней, словно шрамы от молний. Они слабо светились, напоминая форму огня, извиваясь, словно щупальца, к плечу. Синее пламя. В его сознании кричало это воспоминание. Это было из-за того пламени. У него сильно скрутило желудок. Раньше он исцелялся от всего. От всего. С тех пор, как пробудилась эта кошмарная причуда, ничто не оставалось. Ни шрамов. Ни переломов. Его тело всегда восстанавливалось само собой — если не мгновенно, то со временем. Он был уверен, что это не может быть навсегда. Так не должно было быть. Он отказался в это поверить. Изуку усмехнулся, горько и опустошенно, пытаясь подавить нарастающую в груди панику. Он стиснул зубы и заставил себя сосредоточиться на себе — на проблеске тепла глубоко внутри. На этом тепле. На своем топливе. На своем огне. На том, что осталось. Он вытолкнул его — прямо в обрубок. Зашитая кожа дернулась. Затем в ней образовались пузырьки. Белые шрамы на секунду засветились ярче, пульсируя в такт его дыханию. Но на этом всё и закончилось. Повторного роста не наблюдается. Костей нет. Пальцев нет. Просто боль — и тишина, ощущение чего-то недостающего. Его дыхание стало прерывистым, прерывистым, по лбу выступил пот. Здоровая рука дрожала, когда он так сильно сжал край кровати, что костяшки пальцев побелели. Ему хотелось закричать. Он этого не сделал. Он просто сидел, уставившись в пустоту там, где должна была быть часть его самого. И впервые с начала этого кошмара он не чувствовал холода из-за своей причуды. Ему было холодно, потому что он боялся. Испуганный. Речь шла не только о боли или виде культи. А о том, что произошло дальше. Он не знал, как это исправить. Он тренировался двумя руками. Паркур, боевые искусства, скалолазание — каждое движение, каждый инстинкт, каждый стиль, который он выработал, основывались на симметрии, равновесии, размахе рук. "Гвоздь" был не просто клинком — это был партнер по танцу, и ему нужны были две руки, чтобы вести. Одна — чтобы направлять, другая — чтобы наносить удары. Сейчас? Он смотрел на то место, где должна была находиться остальная часть его руки, и чувствовал, как будущее рушится вокруг него. Стук испугал его. Всего три лёгких стука, но они разбили тишину в его голове, словно стекло. Паника не исчезла — она просто притупилась, сменившись фоновым криком, который всё ещё терзал его разум. Он поднял взгляд. В дверном проеме стояла медсестра. На вид ей было около тридцати пяти лет, черные волосы были собраны в неряшливый пучок, кожа слегка загорелая, с легким блеском, характерным для человека, страдающего от недосыпа и избытка кофеина. Медицинский халат был аккуратным. Осанка – выверенной. Выражение лица – доброе. Но когда ее взгляд упал на его руку, легкая улыбка, которая до этого играла на ее лице, померкла. Сначала она ничего не сказала. Какие бы слова она ни хотела произнести — "Все будет хорошо" или "Ты такой храбрый" — они замерли где-то за ее губами. Вместо этого она вошла в комнату и осторожно села в кресло рядом с его кроватью. "Добрый вечер, Изуку", — сказала она тихим голосом, словно боясь разбудить его еще больше. "Меня зовут Люсия. Я… заботилась о тебе последние несколько дней. Твоя мать назначила меня лично". Она помедлила, дважды щелкнув большим пальцем по ручке в руке. "Я хотела узнать, как ты себя… чувствуешь". Он сглотнул, пытаясь подобрать слова, пытаясь почувствовать что-то конкретное и зафиксировать это. "Я… в порядке", — наконец произнес он. Ложь застряла у него в горле. "Моя причуда исцелила все, что болело. Я просто… замерз". Его голос был тяжёлым, словно язык был тяжёлым грузом во рту. Принял ли он обезболивающее? Вероятно, нет. Это не ощущалось как химическое вещество. Это было… пустое. Его мысли сжались в поисках ответа… действие его лекарства от причуды, должно быть, заканчивается после столь долгого сна. Апатия сжалась в его легких, густая и серая, оседая глубоко вокруг сердца, словно пепел. И вместе с ней паника наконец-то ускользнула под поверхность, как монета, брошенная в колодец. "Я хочу спать", — пробормотал он, уже опуская взгляд. "Можно мне еще одеял?" Люсия моргнула, пораженная простотой просьбы. Но быстро кивнула. "Я… конечно, Изуку. Я принесу тебе еще несколько. И я сообщу твоей маме, что ты проснулся. Обычно нам нужно провести анализы, но… учитывая твою причуду…" Она не закончила. Ей это было не нужно. Брови ее нахмурились от тихой беспокойности, когда она встала и отошла от кровати. "Спокойной ночи", — тихо сказала она и незаметно вышла из комнаты. Изуку закрыл глаза. Он все еще ощущал очертания своей отсутствующей руки — призрачные нервы подергивались от воспоминаний. Но ужас, боль, страх… они не поднимались. Оно просто погрузилось в пустоту, образовавшуюся в его груди. И он пошёл по нему вниз. Он открыл глаза, но не в сторону больницы. Тьма растянулась вокруг него, словно дыхание между мыслями. Тишина. Бесконечность. Знакомость. И вот оно. Дерево. Дерево Снов стояло высокое и неподвижное посреди пустоты, его ветви извивались невероятными дугами над головой. Бледные сферы пульсировали вдоль его ветвей, словно фонари, ожидающие, когда их зажгут — или погасят. Он смотрел на них снизу вверх, и боль в правой руке почему-то преследовала его даже здесь, в этом месте, куда боль не должна была доходить. Его взгляд опустился на культю. Даже во сне его не было. У него скрутило желудок. Отвращение пронизывало его, словно гниль. Недолго думая, Изуку потянулся к ближайшей сфере. Его пальцы обхватили гладкую поверхность — теплую, тихонько вибрирующую от давления. В тот момент, когда он схватил ее, оболочка треснула, а затем разлетелась на осколки, и осколки испарились в его ладони, словно пепел. Остался лишь кусочек — треть всей сферы. Маленький. Неполный. Но от него исходило тепло. Настоящее тепло. Как от его внутренней сущности. Он медленно повернулся, впитывая в себя больше, чем когда-либо прежде, увидев сон. Позади него, там, где прежде была только тьма, теперь стоял постамент. На нем возвышалась огромная сфера, светящийся шар, излучающий белый жар. Свечение было тусклым — освещено было едва ли три процента его формы, оно мерцало низко и холодно. Его сущность. Он знал это, даже без слов. Этот шар ощущался точно так же, как то тепло, что было внутри него в бодрствующем состоянии — тихий, голодный, стремящийся к теплу везде, где только мог его найти. Отчаянный. Медленный. Живой. Вокруг постамента царил хаос. Его вещи были разбросаны по пространству сновидений, словно остатки упавшей сумки: закуски, блокноты, разбросанные ручки, его гвоздь, лежащий плашмя, словно спящее существо. Всё было небрежно разложено вокруг основания дерева. И вот — прислонившись к постаменту, наклонившись, словно сломанная реликвия, — лежала его маска. Оно было потрескавшимся, с отколотыми гранями, целые участки отсутствовали, словно выбитые зубы. Но оно всё ещё было на месте. Всё ещё принадлежало ему. Изуку шагнул вперед. Фрагмент шара в его руке мягко пульсировал в такт сердцу. Дойдя до постамента, он заметил небольшие углубления, вырезанные в его основании — как раз достаточно большие, чтобы вместить такие фрагменты, как тот, что он нес. Он вставил осколок в пустую щель. Она защелкнулась с мягким звоном, словно замок, открывшийся после долгого простоя. Что-то внутри него зашевелилось. Он оглянулся в сторону дерева. Ещё одна сфера висела низко, достаточно близко, чтобы до неё можно было дотянуться. Мог бы он взять ещё одну? Поможет ли это? Он шагнул вперёд. Затем — потянул. Земля под ним затряслась. Сон дрожал. И он проснулся. Он открыл глаза. На него смотрел потолок больницы. Холод вернулся, и боль в правой руке снова усилилась, но она была отдаленной, словно заглушенной воспоминанием о тепле. А пьедестал по-прежнему стоял у него перед глазами. В ожидании. Но это не имело значения — не сейчас. Он обязательно вернется. Когда придет время, он разберется, как работает его причуда, даже если это по-прежнему будет непонятно. Если кто и сможет это разгадать, то это должен быть он. В конце концов, ни у кого другого не было такой странной причуды. Солнечный свет заливал комнату, теплый и безжизненный, скользя по одеялам, которые навалились на него, словно ленивая океанская волна. Скрип стула нарушил тишину, когда он сбросил простыни с головы — но они зацепились за его рог. Он неуклюже пытался их снять, чувствуя, как внутри него кипит раздражение. Делать что-либо одной рукой было сложнее, чем должно было быть.  Ощущение нехватки чего-то, что когда-то было неотъемлемой частью его личности, вызвало в груди фантомную боль. К сожалению, чувства, которые он должен был испытывать по этому поводу, утонули в всепоглощающей пустоте в его груди. Тихий смех вырвал его из этого состояния, слабый, но не просто веселый. Рядом с ним сидела мама, ее покрасневшие от слез глаза сияли, когда она встретилась с его взглядом. Она попыталась улыбнуться, но улыбка дрожала. Еще одно покалывание в груди, слабее, тише. Это должно было сломить его. Всё это. Но мучительная пустота внутри поглотила всё — боль, радость, страх — пока не осталась лишь тишина. Он слабо улыбнулся, как мог в тот момент. Она крепко обняла его — дрожа, в объятиях, полных тепла, которое он не мог ощутить из-за онемения. Только проникающее тепло ее тела в его холодную кожу приносило хоть какое-то утешение. Он лишь пожалел, что у него нет лекарства. Может быть, тогда он смог бы почувствовать объятия такими, какими они должны были быть. Может быть, тогда они значили бы нечто большее, чем просто давление и тепло. Он знал, что это нечто большее, он признавал любовь, заключенную в этом жесте, но его тело отказывалось вырабатывать необходимые химические вещества, чтобы это имело значение. Она была рядом с ним, даже в тот день, когда обычно работала свою долгую и изнурительную смену, даже когда могла бы быть дома. Для него это много значило, где-то глубоко внутри, в глубине его души, затерявшись в его странностях, был тот, кто это ценил. Он обнял её здоровой рукой, его культя легла ей на бок, её рыдания стали громче, тело дрожало от этого. Его переполняло сожаление, потому что даже с его душой, поглощённой пустотой, он давал матери ещё больше поводов для слёз. Это было то, что он ненавидел. Прошли минуты, превратились в час. Он изо всех сил старался поддерживать разговор с матерью. А когда приехала полиция, он как мог рассказал им о случившемся со своей точки зрения. Всё это его раздражало, и даже спустя несколько часов он ни разу не видел Мину. В общей сложности прошло около пяти часов после пробуждения, прежде чем ему разрешили встать с постели. Он оделся в одежду, которую принесла ему мама — надеть её оказалось гораздо сложнее, чем он ожидал, — и затем последовала долгая, полная эмоций поездка на машине домой. К тому времени, как он рухнул в постель и подключил разряженный телефон к зарядке, усталость взяла свое. Он открыл упаковку лекарства и, с трудом проглотив большую горькую таблетку, был слишком уставшим, чтобы запить ее водой и облегчить медленное, густое глотание. Дзинь. Потом ещё один. Ещё три. Двенадцать. Уведомления хлынули потоком — телефон заполонили его, словно дождь во время засухи. Форумы героев взрывались от активности. Отслеживаемые теги появлялись один за другим, прорываясь сквозь накопившиеся сообщения, как прорвавшаяся плотина. Обычно это означало бы часы напролет заметок и размышлений о причудах, но с каждой минутой он словно сливался со своей кроватью. Несколько часов бесцельного листания ленты было бы вполне достаточно. Он не задумываясь нажал на первую картинку. Подпись размылась — ему было все равно. Он просто хотел получить тот прилив серотонина, который всегда приходит, когда начинают действовать лекарства и запускаются видеоролики. Он подвинулся в более удобное место, его тело, словно черная дыра, впитывало тепло теплого одеяла. Экран заполнили синие языки пламени. В верхней части видео мигала надпись: "Неизвестный злодей снова наносит удар! Замечено синее пламя – №12" Он пролистал временную шкалу, перескакивая вперед. У него перехватило дыхание. Там, в самом сердце пламени, стоял злодей. Тот, кто отнял у него руку. Но что-то было не так. Плащ оставался прежним. Его кожа по-прежнему представляла собой обугленное полотно — свежие ожоги поверх старых шрамов, некоторые из них были изранены или разорваны, а не обожжены. Кожа отслаивалась, словно тлеющие угли, отваливаясь, чтобы на её месте появилось что-то новое. Что-то неладное. Словно огонь не поглотил его — почти как будто он перестроил его. Заменил топливо чем-то неправильным. Сердце Изуку бешено колотилось. Вокруг мужчины виднелись обгоревшие здания. В их корпусах вспыхнули лампочки, посыпались искры, а затем огненное кольцо резко вырвалось наружу, искажая видеоряд тепловыми волнами. Люди кричали, тени плясали в огне, проникая внутрь и наружу зданий, держа в руках предметы, спрятанные в пламени. Он знал это место. Осознание ударило ледяным холодом. Холод его комнаты пронзил его до костей, высасывая последние остатки тепла. Даже теплое одеяло не помогло. Они с Миной планировали посетить тот торговый центр. Но не пошли — из-за него. Она запланировала туда поездку, но он слишком боялся. Игровой зал. Тот самый, о котором Мина всегда говорила. Он видел ее там — десятки раз. А еще именно там он чаще всего занимался паркуром.  Он провел пальцем по экрану, чтобы определить время. Сегодня.  За последние шесть часов. Он сел. Руки дрожали, когда он открыл сообщения — имя Мины было вверху. Сердце сжалось. Ее последнее сообщение мелькнуло перед ним. Мина: "Этот злодей появился на улице, и тут что-то взорвалось". Мина: "Я не знаю, что делать, тут бегают какие-то сумасшедшие, загоняют людей в угол, я прячусь в зале, пытаюсь расплавить заднюю часть здания, чтобы помочь людям сбежать, но ничего не получается. Я не знаю, что делать". Мина: "Изу, кажется, они нас нашли. Кто-то ждал за игровым залом, я, кажется, нашла безопасное место, чтобы спрятаться, но…" Отправлено: 5 часов 42 минуты назад. Изу: "Мина? Мина, пожалуйста, ответь". … Появились точки ввода текста. Мина~: "Помоги".   Всё тело Изуку дрожало, когда он смотрел на сообщение. Страх окутал его сердце, словно строительные леса. Что он мог сделать? Холод в груди усиливался, поглощая страх, разбирая его по кусочкам.  Что он мог сделать одной рукой? Он не был героем. Он едва выжил в одной настоящей схватке. На его телефон поступил новый сигнал — местоположение Мины. Она находилась посреди леса. Заголовок всплыл в его голове, словно ледяная вода: "Двенадцать учеников начальной школы пропали без вести — в близлежащих лесах ведутся расследования, полные героев". «Мастера гвоздя» уже обыскивали этот район. Герои были поблизости. Холод отступил. Страх вернулся — подкрепленный единственной ниточкой надежды. Он мог бы сообщить об этом. Предоставить это героям. Но мог ли он действительно ничего не делать? Мог ли он оставить ее там — испуганную, одну — не пытаясь что-либо предпринять? Что же ему оставалось делать, кроме как попытаться? Злодей уже отрубил ему руку — у него было более чем достаточно причин идти. Он всё равно сообщит об этом. Он не дурак. Он делал это десятки раз — наверное, смог бы заполнить анкету для доносчиков одной рукой, полусонный. Его тело дрожало от адреналина. Ноги болели. Обрубок пульсировал. Он едва спасся. Он только что добрался до дома. Слезы матери едва высохли. Холод проникал во все вокруг. Но каким человеком он станет, если оставит девушку, от которой у него замирало сердце? Одну. Испуганную. Он не стал бы тем человеком, которым хотел бы стать. Он не был бы достоин быть героем какой-либо истории. Он глубоко вздохнул, собираясь с духом. Лекарство вызывало у него резкие эмоциональные всплески и нарастание тревоги. Страх пронизывал его насквозь, но он держался. Решение было принято в тот же миг, как он встал. Сердце его было готово с тех пор, как он впервые увидел слово «помоги», ему просто нужен был пинок под зад. Он пошатываясь дошёл до ванной, упал на колени и засунул два пальца себе в горло. В унитаз брызнула черная, вязкая жидкость — густая и маслянистая, с кусочками непереваренных лекарств. Конечно, это была пустая трата, но если бы он потерпел неудачу, они бы ему все равно не понадобились. Он наблюдал, как оно закручивается. Он боялся. Как же иначе? Он вытер пятна с руки и, пошатываясь, направился к раковине.  Смыто. Выплюнуто. Сомнения всё ещё терзали его. Но единственный способ преодолеть их… — это довериться своей причуде. Полностью. А если он умрёт… По крайней мере, в его сердце не будет страха.