Постоянный клиент

Сегодня… сегодня в кровати тепло. Внезапно тепло. Какавача, признаться, удивился тому, насколько жаркими ощущениями объято его тело. Слегка вспотела спина, липнущая к чужой груди, одна из лопаток неприятно скользит по металлической мышце. На бедре лежит чужая нога, слегка покалывающая ляжку волосами, пока собственные на голове разгоняет мягкое, размеренное дыхание. Он искренне думал, что Бутхилл вновь исчезнет к утру. Что он сам на секунду забудет о том, что они теперь живут вместе и делят постель. Что придется вновь искать его и думать, куда партнер мог подеваться… Но нет. Этим утром Бутхилл прижимает его к себе так крепко, будто боится, что Какавача сбежит. Это на удивление приятное ощущение… ментально. Физически он чувствует себя так, будто в нем биткойны майнят — настолько жарко. — Мх… — он тихо фырчит, поерзывая. Надеется, что намек будет считан, но вместо этого его сжимают только сильнее. Острый нос пересчитывает позвонки на шее, губы шепчут что-то очень-очень тихое и смазанное между продолжительными поцелуями. — Ты чего? — решает осведомиться Какавача. Голос заспанный, басящий, слабый. Больше похожий на ленивый, угрожающий треск неокрепшего льда под ногами, с писклявыми нотками на полутонах. Человек сзади слегка дергается. Он настолько близко, что его пушистые ресницы касаются шеи самыми кончиками, слегка щекоча. — Ох… Прости. Я разбудил тебя? — Вроде того-о… — откровенничает Какавача на зевке. — Ты большой мальчик, я в тебе буквально тону. — Извини… Ох… сладкий. Действительно звучит расстроенным. Даже перехотелось просить его подвинуться — ощущение, что и правда захнычет, если Какавача это сделает. Поэтому он протяжно, примирительно выдыхает через нос, расслабляясь. — Ну-ну… Ничего же страшного. К тому же, наверняка уже пора вставать, — вслепую он нащупывает какую-то часть тела партнера, за которую можно ущипнуть. Щеку, судя по щетине. — Мне так неловко, что я уже которую ночь тебе не даю выспаться своими охуительными историями… — фырчит Бутхилл. — Да уж, ты просто маэстро бессонных ночей, — с этими словами он шутливо бодает любовника затылком, подчеркивая свое благоприятное настроение. Из-за спины отвечают немного подавленным, кисловатым смешком. Нет, ну а не так разве? Этот засранец, сука, не просто в квартиру к нему въехал, но в голове обосновался еще с осени. Сначала паранойей доканывал, потом влажными фантазиями сны портил, потом караоке с играми в «ладушки» — по крайней мере так он будет оправдываться перед соседскими детьми, если встретит на лестничной клетке. Может, и за аренду башки заставить его платить, раз уж на то пошло? Только вот Бутхиллу, как будто бы, от этой шутки совершенно не смешно. Он осторожненько касается хряща на ухе губами, будто извиняясь. Какавача в какой-то мере понимает, откуда взялась эта меланхолия. Надо бы придумать, как его вытащить из этого состояния… — Ну чего ты, сладкий? Поговори со мной, не молчи, — приглашает он, поворачивая лицо. Собеседник поджимает губы, слегка куксится. — Поговорил уже… И теперь чувствую себя просто отвратительно, — выдержав небольшую паузу, бубнит он. — Почему? — Потому что… — Бутхилл громко вдыхает, как будто собирается зареветь. Только они оба прекрасно знают: этого не произойдет. Как бы им ни хотелось. По крайней мере, не прямо сейчас. — …я не могу объяснить. Мне просто так плохо оттого, что я впутал тебя в это все, нагрузил, сделал невольным свидетелем и соучастником всего того, в чем виноват я один. Как будто бы повесил тебе на плечи коромысло, которое слишком тяжелое для тебя и которое ты носить не должен. Но теперь придется… — Интересная… аналогия, — коротко отзывается Какавача. Да уж… Чисто технически, так ведь и есть. Потому что с точки зрения закона, он должен был об этом сообщить, как только узнал. В противном случае — он хмыкает сам себе под нос — он действительно считается соучастником. Только вот Какавача этого не сделает — сам уже давно не свят, да и… какая разница, что из ведер расплескивается вода, если он давно в море по уши? Бутхилл, может, этого не планировал, но сравнение и правда вышло до нельзя подходящим: не зря же слово «коромысло» содержит в себе слово «мысли». И будет с них, с этих мыслей. Они оба слишком измучены моральными терзаниями. Какавача усилием заставляет партнера перевернуться на спину, забираясь сверху. Довольно улыбается — наверное, даже слишком задорно для контекста — распрямляет спину и победно вздергивает лицо, будто гордый охотник, пригвоздивший жертву к земле. Кукушачьи глаза непонимающе хлопают перышками ресниц, слегка сконфуженные. — Только ты ошибся. Ты меня, наоборот, разгрузил, — пауза на то, чтобы дать Бутхиллу время самому немного пошевелить мозгами, а затем продолжение: — Потому что меня перестали теперь мучить вопросы, которые не давали спать все это время. Ты не скинул на меня свою ношу, ты помог мне понять себя. Теперь мне проще. Спасибо тебе за это. Тот вздыхает, отводя лицо. — Твои слова б да богу в уши, прелесть… Только мне как будто бы не легче. — Хей, — Какавача слегка покачивается из стороны в сторону на его бедрах так же, как делал во время массажа прошлой ночью, будто пытается успокоить капризного ребенка в его люльке. — Ты сам сказал, что не хочешь, чтобы эта история стала камнем преткновения в наших отношениях. С моей стороны, нет абсолютно никаких проблем. Осталось только тебе отпустить. Так что, красавчик? Сделаем кофейку и за работу? — с этими словами он единожды легонько подпрыгивает, раскочегаривая общее настроение. Упростил он ситуацию, конечно, сильнее, чем слово «драсте», но а что он может поделать? От депрессняка уж точно лучше не будет. Они вполне себе могут разбираться с этими проблемами постепенно, чтобы не брать на себя слишком много и не гнуть хребет под грузом дум. А от соплепускания абсолютно никакой пользы — уж он-то знает. Все-таки, Бутхилл был тем, кто помог ему выбраться из его собственной баночки соплей. Как говорится, шел по крыше воробей… Бутхилл тоже это понимает. Потому что вдыхает полной грудью, прикрыв глаза, а затем протяжно пропускает весь воздух сквозь сложенные трубочкой губы, да так, что Какаваче становится щекотно, когда до него доносятся прохладные потоки дыхания. — Ты прав, — мужчина улыбается. Немного натянуто, но обнадеженно. Просто умничка. — Давай тогда, распрягай, — усмехается он, пару раз мягенько, намекающе шлепнув любовника по заднице, — пока не напросился на непредвиденное родео. — А может быть, я готовлюсь к дерби. Сейчас шляпу помоднее найду, да и пойду за розами бегать и снимать необоснованно претенциозные сторис в инсту. — М-мда? — Бутхилл шаловливо щурится, его пальцы слегка зарываются во впалый живот, очерчивая явно выраженные тазобедренные кости. — У тебя есть коллекция многоярусных шляп? — Ровно из одной состояла. Потом ее выкинули в подворотню вместе с париком, — поправляет Какавача с нарочито флегматичной интонацией. Бутхилл в ответ на это немного потерянно цокает языком, а затем подталкивает вверх еще разочек, уже настойчивее. Так, что этот непринужденный флирт уже граничит с флиртом серьезным. Какавача даже слегка прикусывает губу изнутри, но партнер безжалостно пресекает фантазии на корню, кивнув на часы. — И все-таки придется вставать. А то, боюсь, следующим в подворотню слетит уже твой скальп от рук Алмаза. Какавача недовольно фырчит, закатывает глаза. Как бы ни хотелось воспротивиться, он уже давно не в той фазе жизни, когда можно просто «проебать» дела с известной присказкой «в связи с предвиденными обстоятельствами, которые я прекрасно могу контролировать». Он больше не школьник и не студент, и даже работа у него — не работа, а, скорее, каторга. И если раньше он мог позволить себе решать, забить хуй сейчас или потом, то теперь хуй забьют ему прямиком в толстую кишку, если посмеет хоть на минуту опоздать. Так что он, кряхтя, точно старомодная дедовская машина, все же сползает с насиженного местечка, параллельно потягиваясь. Бутхилл нагоняет его на пути в ванну, всовывает в руки сменную одежду. — Ничего не забыл? — Я надеялся, что ты пойдешь со мной, — Какавача соблазнительно обвивает руку вокруг его шеи, притягивая к себе. — Нет, малыш, ну… Не сейчас же… — бубнит Бутхилл, отворачивая моську, в которую неопрятно впивается один поцелуй за другим. Какавача хмурится, надувает губки. — Что, все? Прошла любовь, завяли помидоры? — Конечно нет, — фыркает любовник околообиженно. — Ты сам видел время. Еще чуть-чуть, и ты точно опоздаешь, — видя, что Какавача недовольно морщит нос, он ласково касается его своим, трется кончиком. — Вечером, хорошо, золото? — Кофеечек будешь должен, — розмариновые глаза по-лисьи щурятся в предвкушении приятной сделки. — Как скажешь, — усмехается Бутхилл, а затем бережно подталкивает его к дверям ванной, как подталкивают к мисочке недельного котенка. — Давай, не тяни. Я после тебя пойду.

…

Струйки теплой воды смысли вместе с потом и возбуждение. Переживания тоже затерялись где-то на дне слива среди смеси из белых и золотистых волос. А когда вышел и оделся, его на кофейном столике уже ожидала подостывшая чашка латте на клубничном молочке. Кто-то назовет это извращением, Какавача же… скажет, что извращения — это то, что ему обещали вечером. Кофе на клубничном — это еще по-божески. Пока Бутхилл скрылся за дверью в ванну, исполняющий свой извечный ритуал «it girl» из десяти шагов, Какавача приземлился на диван. Нужно отдать должное: партнер предусмотрительно расчистил местечко от хлама. Разве что, это должное тут же придется забрать назад, потому что убрал он коробки под диван, а значит избавились от проблемы они лишь по любимому собачьему принципу «если я его не вижу, значит его нет». В принципе, приемлемо. Все-таки некоторые на полном ебале в такие вещи верят. Чем он хуже? Так что он устраивается поудобнее, игнорируя протестующий шепот коробок под собой, закидывает ноги на подлокотник и вводит пароль на телефоне. Времени в обрез, да, но закон утра таков, что кто не раздуплился как следует, тот будет передупливаться в течение дня. Торопить события — лишь себе в минус. Жаль, что машины до сих пор нет, а дороги слишком скользкие, чтобы на байке до бара доехать, сука… С каким удовольствием он бы прилип к защищающей от бьющего в лицо ветра спине Бутхилла на мотоцикле, мф… С этими мыслями Какавача открывает прогноз погоды. В Миге обещают потепление к середине марта, соответственно, в Сигонии более-менее благостно станет к первым числам апреля. И это если доверять прогнозам, которые, как известно, если б умели дышать, то пиздели все равно бы чаще. Тихий рык самому себе под нос, глоток латте, взбитого с любовью до состояния почти невесомой пены… Благодать. Во рту, по крайней мере. Перед глазами — сплошная ересь. Надо бы поотписываться от половины каналов, а то последнее время они совсем распоясались — рекламу постят чаще мемов. А мемы и без того были категории «б» — скрины из небезызвестной соцсети, которую из-за нового логотипа с порносайтом путают. Какавача уже собирается нажать на заветную кнопочку «покинуть канал», параллельно покрывая меркантильную администрацию всеми хуями планеты, когда глаза зацепляются за вызывающую, манящую надпись на одном из рекламных постов: «Прошмандовки Пенаконии». Тск… Сволочь. Еще и текст такой, вот прямо на злобу дня: «Давно хотел увидеть, что она отправляла своим бывшим? Скорее жми!» Какавача воровато оглядывается. Нет, он не попался на гунер-байт, он просто знает, что где-то в недрах этой помойки запрятался кусочек его запретного плода. При условии, что стену не чистят, конечно… А можно ли ему вообще этим заниматься? Наверное, это неуважительно… Но Бутхилл ведь сказал «делай что хочешь»! Последний раз, когда он сам так говорил, ему сунули палец в жопу. И вот как будто бы у него есть право отплатить приблизительно тем же самым… если очень сильно натянуть сову добропорядочности на глобус любопытства. Слава богу, Какавача в этом эксперт. Что он там не видел, в самом деле? Да и это… в какой-то мере все равно, что смотреть детские фотографии. Только старые нюдсы. Короче, он вполне себя в собственных глазах оправдал. И — о! — какая же удача! Они, если стену и чистят, то очень выборочно, потому что некоторым постам уже по семь, а то и восемь лет. В пору в школу отдавать… Остается только надеяться, что тот слив, который интересует именно его, датируется приблизительно этим временным промежутком. Мимо мелькает древняя реклама продуктов, которые давно объявили скамом, чьи-то голые тела под спойлерами… Какавача слегка прикусывает губу в нетерпении. И почему ему так сильно хочется это увидеть?.. Он сам толком ответ себе дать не может. Но и остановиться тоже — настолько увлекся. Выше, выше… Да где ж они есть?! Это как раз приблизительно время работы Бутхилла в агентстве, самый смак. У него ж тогда еще и карешка была… — Чего смотришь? — раздается за спиной вкрадчивый баритон. Какавача тихонько пищит, подпрыгивает на месте, точно осой ужаленный. Так погрузился в процесс, что пропустил момент, когда шипение воды на фоне стихло, а черно-белая фигура в одном нижнем белье подкралась сзади. Он судорожно пихает телефон в карман и принимает достойную для чаепития позу благородной девицы: нога на ногу, ручки сложить на колене поверх друг друга. — Э… Да херню всякую… — бубнит он несколько смущенно. Бутхилл ухмыляется. Перегибается через спинку дивана, многозначительно громко отпивает из чужой кружки, а затем, вернув ее на законное место, перекидывает руки через плечи партнера, притягивая к себе. Металлическая ладонь намекающе пробирается под футболку, награждает осторожным щипком возле пупка, горячий шепот облизывает ухо. — Покажешь? — Н-не стоит… — Какавача строит невинное личико, откидывается на него затылком. — Там… личное немного. — Да-а? — тянут обкусанные губы, параллельно оставляющие следы поцелуев на скуле и щеке. — Чье именно личное? Твое, мое? Еще чье-то? Сволочь, только же душ принял… А этот гад прямо знает, как разогреть: настойчиво щупает талию и ляжки, оглаживает, держит все внимание на своем до нельзя соблазнительном лице. — Ты же сам сказал, что не сейчас, эй! — пытается защититься Какавача, стремительно тающий под напором прикосновений. — Не сейчас, — усмехается Бутхилл, — мне нужно всего пару секунд. И-и… Вот! Все, ты свободен! — он распрямляется с по-кошачьи удовлетворенным прищуром. Какавача ускоренно моргает, потерявшийся в посылах и ощущениях. Ему требуется еще пара секунд, чтобы осознать, что карман ощущается непривычно пустым. Судорожно рука перемещается к бедру, но обнаруживает на месте привычной угловатой выпуклости абсолютную пустоту. Он вскидывает обомлевший взгляд на любовника, вертящего телефон в руках с демонстративной лыбой. — Хей! Это нарушение моих личных границ! — Клин клином, знаешь ли, — вздыхает Бутхилл несколько виновато. Он не разблокирует экран, лишь нарочито показательно вертит телефон в руках. — У меня ж не только слух хороший, но и зрение. Я видел, что ты делаешь. Какавача поверженно вздыхает. — Я догадался… Прости. — Да ладно, — партнер пожимает плечами, протягивает устройство обратно хозяину. — Просто… пожалуйста. Не надо их искать. Я сам тебе расскажу и покажу все, что ты хочешь знать, когда буду готов. Губы сами собой поджимаются, розмариновые глаза прячутся за светлыми ресницами. По факту, он в этой ситуации не прав. Тут и рассуждать не о чем. Но ему искренне не понятно, почему именно на эту часть своей жизни Бутхилл накладывает вето. Запретный плод сладок, что называется — может быть, и интереса такого бы не было, если б не поволока из мистики. Но допытывать дальше он не будет — слишком уж это неуважетельно. — Извини… Не буду больше. — Спасибо, — любовник мягко улыбается, примирительно чмокает в макушку. — Давай, допивай быстрее. А то придется «моим» шагом гулять, — он ехидно усмехается. Какавача покорно прячет половину лица за ободком кружки, пока собеседник удаляется на кухню. Оттуда он возвращается с такой же еле теплой кружкой кофе, только настолько темного, что смотреть в ответ начнет, если долго в него вглядываться. Он присаживается рядом, ластится, прежде чем начать разговор: — Так… На повестке дня у нас, значит, следующее: нежненько разомни Топаз, чтобы была готова к вечеру. Я сгоняю к Алмазу, сам ему доложу о миссии и приглашу на разговор. Потом я договорюсь о встрече с Яшмой. Как только услышит о своих драгоценных диковинках, она сразу прибежит. Так что бар сегодня закрой четко по времени, я подскочу, как только с делами закончу. — А какие у тебя сегодня дела? — Продолжу искать машину, изучать район… — он чуть косится на любовника, будто собирается сказать что-то страшное, — …ты ж не против, что я пробиваю твоих соседей, да? Какавача прихрюкивает себе в ладонь. — На здоровье. Мне на них абсолютно поебать. — Чудно. Мне просто надо быть уверенным, что они не представляют угрозы. Еще, вот, Алмаз… Ну и, если помнишь, у меня был один заказ на слежку пару недель назад. По Лакруа. — Что-то такое припоминаю, да… — Какавача морщит лоб. Кажется, жена главы ЧВК или что-то такое. — Ну вот, мне надо выйти на связь с заказчиками. Я контакт не поддерживал уже больше недели в связи с… последними событиями. Остается только надеяться, что они отнесутся с пониманием к ситуации и не разорвут сотрудничество. — Ну разорвут и разорвут, че бубнить-то? — он беспечно машет рукой. — Мне, если честно, так и вовсе не нравится эта твоя работа. Крипота какая-то — за женщиной по пятам ходить, точно маньяк, — заметив, как лицо партнера на этих словах искажается гримасой отвращения, Какавача спешит поправить себя: — Ладно-ладно, не маньяк. Но сталкер. Это же пиздец! Даже хорошо, если тебя дропнут! — То есть, убийства тебя не смущают, а за слежку сразу «маньяк»? Да уж… «Не маньяк». Вот избегает этого слова, под нож мямлит что-то, но по факту прекрасно все понимает: его парень самый настоящий маньяк. А сам он — грязный лудоман, сутенер и соучастник нескольких убийств. И как раз потому что он столь открыто себе в этом признается, ему так легко на душе: вещи названы своими смелыми, законными именами. Такие, какие есть. Других у них нет. В этом ведь и заключается суть принятия. — Просто выскользнуло. — Забудь… — Бутхилл вздыхает. К этому моменту они уже допили свой кофе и в ускоренном темпе натягивают уличную обувь и куртки. — Понимаешь, тут вопрос не в «криповости» и не в «бубнеже». Я уже говорил тебе: репутация крайне важна в преступном мире. И если я откажусь от какого-то дела по недостаточно весомым причинам, это сильно ударит по моему кредиту доверия. — В смысле «недостаточно весомым»?! К тебе буквально в дом влезли «Гончие»! — Верно. И моя задача, как профессионала, быстро разобраться с этой ситуацией. Я разобрался, но потом еще пару дней ходил наматывал сопли на кулак. Это проявление слабохарактерности. А слабохарактерность — это непозволительно. — Так им об этом откуда знать? — Вот я и надеюсь, что неоткуда, — хмуро отзывается он, цокнув языком. Он ходит по дому, шлепая себя по карманам и проверяя все замки на окнах. По-хорошему, Какаваче бы тоже такую привычку выработать. — Факт есть факт: отказываться от уже начатой работы — просто ужасный тон. После такого можно прослыть кидалой и банально отбить у многих желание иметь с тобой какие-то дела. — Даже если это всего лишь один раз? — Даже если один раз, — твердо отвечает Бутхилл со стальной серьезностью в глазах. На ладони — телефон, который Какавача забыл на столе после их разговора десять минут ранее. Ох… Точно. Какавача потерянно моргает, принимая вещь из его рук. Почему-то только сейчас до него дошла одна очень неожиданная мысль… — Слу-ушай… — тянет он, пока убирает устройство в карман. — А ведь я в моменте даже и не заметил, как ты его вытащил. А говорил, что карманничать так и не выучился. Отвечают ему смесью из смущенного смешка и саркастичного фарканья. — Потому что карманничество — это, считай, фокус. А в фокусе самое главное что? Правильно отвести внимание, — металлический палец описывает круг прямо перед лицом партнера, пока не приземляется на кончик носа. Вместе с этим бедро щекочут кончики уже почти полностью облезших конфетных пальцев, которые Какавача тут же перехватывает. Бутхилл смеется, многозначительно вскинув брови. — Вот видишь. У меня не получается даже тебя талантливо отвлечь, куда уж незнакомых людей. Так что, какими бы у меня ни были ловкими и шустрыми пальчики, они бесполезны, — он пожимает плечами и добавляет уже тише, тоскливее: — А вот Картежник… Он умел это делать даже тогда, когда на него в упор смотрели. Даже тогда, когда ждали подвоха. Никогда не устану этому поражаться. Какавача легонько улыбается, треплет его за щеку, приободряя. Одна рука уже лежит на ручке двери. — Твоим ловким пальчикам можно найти еще много применений, не переживай. Дверь скрипит в унисон их сдавленному дегенератскому хихиканью, пока они покидают квартиру навстречу очередным не самым приятным и добропорядочным приключениям, которые определенно аукнутся в ближаюшем будущем. Но а что поделать? Все-таки, это их жизнь. Другой не будет. Да и не хочется.

…

Сегодня Какавача чувствует себя не только барменом, но и полноценной секретаршей. Рабочий день состоит из бесконечной круговерти: налить напиток, ответить на сообщение, одним ухом слушать, чего происходит в баре, пока вторым — голосовушки от Бутхилла, который без ноутбука с «Вордом», как без пальцев, ей-богу, совсем писать разучился. Даже банальные «да» и «нет» голосом записывает, и это даже немного начинает подбешивать. Прямо-таки итересно становится, что ж там за беда такая у него с грамотностью, что две буквы напечатать не может. Но да ладно, сейчас не об этом… С ним разговорчики непринужденные и будничные по большей части, между тем как по-настоящему интересное творится в диалоге с Топаз. Но, где интерес, там и нервотрепка, как показывает весь последний опыт. Какавача как можно мягче попытался ввести подругу в курс дела: объяснил, что разговор будет важный, что это не просто тусовка и что речь будет идти о ситуации с процентом. Топаз искренне обрадовалась, даже выразила желание встретиться на пару минут, чтобы закрепить успех объятиями, и Какаваче было почти физически больно пообщипать крылышки ее энтузиазму предупреждением о том, что новости у них… Пусть и хорошие, но ей вряд ли понравятся. Так что к должностям баремена и секретарши добавилась еще одна: психолог. Время близится к закрытию, все необходимое, по идее, собрано. Вот-вот в дверях должен появиться Бутхилл с несколькими диковинками в рюкзаке — разумеется, весь мешок он на себе не притащит, но и их хватит, чтобы доказать, что ограбление прошло успешно. Последний клиент вот-вот выйдет от Топаз, сам же Какавача уже держит руку на пульсе компьютера: как только часы покажут 3:50, он тут же начнет бить чеки. Ему одновременно куражно и ссыкотно в этой ситуации: и даже не потому, что разоблачение может не удасться, а потому, что переживает за то, как эту ситуацию может воспринять подруга. И вот, заветная стрелочка переползает желанную цифру. Какавача мгновенно встряхивается, принимается разносить по столикам чеки. Уже через тринадцать минут бар полностью пустеет, оставляя его наедине со своими мыслями. Благо, всего на пару мгновений. Он вдыхает погромче, нетерпеливо постукивая кончиками пальцев по стойке. Этому звуку аккомпанирует хлопок входной двери, в которой маячат две белобрысые макушки. — Приветик, прелесть. Вот и мы, — полувздыхает Бутхилл, преодолевший расстояние до стойки несколькими широкими шагами. Топаз семенит за ним. Она потерянно осматривается, не уверенная в том, стоит ли ей уже готовиться к неприятным новостям или еще есть пара минут на подышать. — Привет, — мягко отвечает Какавача. Он понимает причину зажатости в фигуре любовника: сейчас им придется на кусочки раздробить то, во что верит их общая подруга. — Топаз, как ты? — Мне… страшно? — нерешительно отвечает девушка. Она подходит к нему, чтобы приобнять подрагивающими руками. — Бутхилл сказал морально готовиться. К чему? Потупив взгляд, Какавача мотает головой. — Нет смысла рассказывать. Сама узнаешь, — он кивает на стойку, поторпаливая. — Спрячься там. И послушай. Только не выходи, хорошо? Пока они не уйдут, не выходи. Топаз немного медлит, громко сглатывает, но повинуется. Она заходит за стойку, где присаживается на корточки, приобнимает колени руками. Какавача осторожно, ласково треплет ее ставшую в два раза ниже голову, обнадеживающе улыбается. А затем выходит из-за стойки и ныряет в крепкие, хвойно-цитрусовые объятия. Тычется носом в шрамированную шею, пока чужие губы оставляют один поцелуй за другим на макушке, успокаивая. Да уж, этот разговор будет трудным для всех них… Так они стоят еще несколько секунд, пока дверная ручка подсобки не поворачивается с нарочитой медлительностью. Пышная фигера в строгом платье появляется из-за двери, и Какавача даже спиной чувствует, насколько ядовито-рассчетливый взгляд у ее небесного цвета глаз. Бутхилл еле заметно напрягается. — Ах, какая встреча! Моя любимая марионетка и… — она на мгновение замирает, изучая бармена с ног до головы. — …ух ты. Так скоро? — она обращается к хитману, изогнув плавной дугой лавандовую бровь. Тот вздыхает. Судя по всему, он ожидал такой реакции на свою пассию. Какавача, в принципе, тоже предполагал что-то подобное, только он не раздражен, а скорее… заинтригован. Поэтому он одаривает женщину ответно-жгучим взглядом, мимикрируя то, что только что увидел от нее самой. Бутхилл, между тем, пытается их познакомить: — Яшма, это Авантюрин. Авантюрин- — Госпожа Яшма! Какая честь! — последний перебивает его, разворачиваясь и почти укладываясь спиной на грудь любовника, точно на кресло. Женщина смеривает его еще одним оценивающим взглядом. Разве что теперь он ощущается не столько снисходительным, сколько… любопытствующим. Она склоняет голову в широкой шляпе набок, прищуривается. — Кажется, я помню тебя. Дружочек Топаз. Хм… — она неспеша подходит ближе, поправляя браслеты на запястьях. И пусть она незначительно выше самого Какавачи, ее шляпа настолько здоровенная, что почти полностью прячет его лицо в тени своей гротескно-вычурной полы, стоит ей наклониться. — Ты и правда авгин. На экзотику потянуло, м? — она ухмыляется, стреляя глазами Бутхиллу. — Не говори о нем так, — приказывает тот твердо, властно. — Он не аксессуар. — Нет, конечно не аксессуар, что ты! — Яшма всплескивает руками, распрямляясь. — Тебе по статусу аксессуары не положены. Он просто… Очередная жертва твоей судьбы. Бутхилл слегка вздрагивает. Какавача же возвращает женщине ее злорадство с такой же лучезарной улыбкой, что у нее самой. Она его раздражает, это правда, но куда больше он испытывает к ней любопытства. Понять, чего она добивается, разобрать мозг на дольки, как спелый мандарин… А потом выжимать до тех пор, пока не останется сопливая оболочка. Так, как она делает с бедняжкой Топаз. — Мне кажется, Вы забываетесь, Яшма, — тянет он медовым полушепотом, — сегодня роли немного не такие, к каким Вы привыкли. И если Вы хотите заполучить свои драгоценные диковинки обратно, в Ваших интересах не пытаться нас препарировать, а общаться на равных. Значит ли это опуститься на уровень марионеток и аксессуаров или, наоборот, возвысить их до своего — решать Вам. Женщина чуть выпрямляет спину. Трудно сказать, обижена ли она этим замечанием, но Какавача принципиально для себя решил не позволять ей забираться им под кожу. Действительно ли она знает что-то, чего не знают все остальные, или же просто притворяется? Он не может дать ответа. Но в эту игру вполне могут играть двое. А он как раз уже мучительно долго ни во что не играл. — Возможно, я неправильно оценила тебя в нашу первую встречу, — задумчиво гудит Яшма. Ее длинный, темно-фиолетовый ноготь ложится поверх нижней губы, разделяя ее надвое. — Давай тогда я задам тебе вопрос. Ты- — А что вы можете предложить взамен? — розмариновые глаза полуугрожающе расширяются. Отдашь ли ты мне монету — верно? — Это все строго бизнес, госпожа Яшма. Я готов отдать что угодно до тех пор, пока Вы встретите мою ставку чем-то равносильно дорогим. — А что ты… — она делает шаг вперед, — …хочешь… — еще один. Шпилька угрожающе топает прямо между его ног. — …получить? Хватка Бутхилла на его животе становится посильнее. Видимо, он не до конца понимает, что за брачные танцы двух манипулятивных птиц разворачиваются перед его глазами. Однако до мурашек и визгов приятно осознавать, что не пытается помешать, не встает на пути, безоговорочно доверяя управление любовнику. За это Какавача награждает его тем, что соблазнительно сильно впивается пальцами в его колено. Правильно. Не бойся. Лучше следи за мной. — Скрывать не буду, — начинает со смесью из властности и вкрадчивости в голосе, — у меня есть свои корыстные мотивы. — Ожерелье осторожно ложится на стойку, представляя присутствующим болезненно-зеленые, затертые бочка неизвестных камней, наполненных мутными, темноватыми разводами. Яшма смотрит на ожерелье лишь секунду — быстро и дерганно, будто укололась от одного взгляда. Затем переводит глаза на Какавачу и… хм? Что за тень пробежала по ее лицу? Почему еле заметно дернулся краешек губы, поведя за собой неглубокую морщинку носогубной складки? Почему — всего на долю секунды, совсем мимолетно и скользко, словно юркая ящерка, которую схватили за хвост — Какаваче показалось, что она ощущает жалость? — Хм… Пожалуй, это было бы равноценным обменом, — и все-таки уже через секунду ее интонация возвращается к знакомой, контролирующей, а ужимки перетекают в уже знакомые, присущие змее-искусительнице. — Хорошо. Тогда сейчас вы покажете мне диковинки и, если я буду удовлетворена качеством, мы договоримся о сделке. Бутхилл встает со своего места, достает из-под бара рюкзак и выкладывает перед женщиной несколько вещиц из ее драгоценной коллекции. Та вертится вокруг предметов, скрупулезно изучая каждый шов и угол, с пару минут: смотрит с разных сторон, проводит пальцем по поверхности, слегка поддевает ноготочками детали. А затем выдыхает с облегченным удовлетворением в голосе. — Хорошо… Очень хорошо, Бутхилл. И… Ты тоже, я полагаю, — она кивает Авантюрину, на что тот отвечает самодовольным оскалом. — Только где остальные? — Курьером доставлю. Либо сам привезу, когда машина будет. У нас там… форс-мажор случился на миссии, — коротко объясняет хитман. — Хм, — Яшма чуть вздергивает подбородок. — Когда? — В течение нескольких дней. Посмотрю ситуацию с машиной. — Хорошо. Буду ждать, — она почти искренне улыбается. Ее изящная ладонь покоится на поверхности рыхлого камня, опоясонного резным золотым обручем в глазом посередине. Она бережно гладит выпуклости, забирается подушечкой во впадинки и по-настоящему выглядит похожей на любящую мать, воссоединившуюся со своим чадом. — Раз ты довольна, я предлагаю обсудить сделку, — мягко увещевает Бутхилл. — С чего ты взял, что я довольна? — женщина фыркает. — Я буду довольна тогда, когда ты доставишь мне все остальное, и я убежусь, что они в достаточно хорошем состоянии. — Нет уж, извини меня, — Бутхилл фыркает в ответ, уперев руки в бока, — мы, так-то, за бесплатно это все для тебя доставали. Уж будь любезна, отплати хотя бы парой слов. — А кто заказчик был, не подскажешь? Потому что меня Алмаз просто поставил перед фактом: ты берешь эту работу на себя. Вот с него и тряси. Сказала как отрезала. По одной интонации понятно, что на дальнейшие переговоры она не согласна, но нужно хотя бы попытаться. Все-таки, Алмаз, сволочь тупоголовая, еще не приехал, и нужно задержать Яшму до его появления. И где носит этого урода?! — А что насчет монеты? Вы же готовы были меняться на нее, разве нет? Вот… черт. Голос дрогнул. Фатальная ошибка в разговорах с такими людьми, как Яшма. — Готова, сладкий, — Ее голос по-матерински нежный, но выражение лица хищное, почти каннибалистическое. — Но только тогда, когда буду уверена, что могу тебе доверять. Понимаешь же, что в моей работе все строится на доверии, — она разводит руками так, будто и правда ничего не контролирует в этой ситуации. — Мне кажется, мы достаточно доказали свою надежность. — Тебе кажется, — Яшма ядовито растягивает гласные в этих словах, будто слогов там не пять, а сразу двадцать, — но завершить начатое нетрудно. Если тебе так важна эта информация, вы поторопитесь с тем, чтобы доставить мне все остальное. А до тех пор, au revoir! Сука. Самая настоящая, нелитературная, мерзкая сука. Знает, что ей ничего не будет, а оттого позволяет себе наклонять доску так, как пожелает. Совершенно не скрываясь играет фигурами противника. И абсолютно не имеет значения, насколько Какавача хорош в этой игре, если все козыри заранее выданы оппоненту. Он стискивает зубы за фасадом почтительной улыбки, пока женщина уверенным шагом направляется к выходу из бара. — …да-да, расскажешь, когда приеду. Все, меня тут ублюдки мои ждут, давай, чао, — смазанный мужской голос, омерзительно попискивающий на последних слогах, раздается за дверью как раз вовремя. Яшма едва успевает сделать шаг назад, чтобы ее не сбило с лестницы небрежно распахнутой дверью. Алмаз окидывает присутствующих оценивающим взглядом. — Ух ты! Сегодня собрались все мои самые любимые пидорасы, шмары и почтенные леди! — он спускается на пару ступеней ниже, без спросу перехватывает ладонь Яшмы и оставляет на тыльной стороне фамильярный поцелуй. — Ты опоздал, Алмаз, — Бутхилл почти рычит на него вместо приветствия. — Не опоздал, а задержался, как и положено человеку моего статуса, — он проходит глубже в бар, отряхивая манжеты своей рубашки от несуществующей пыли. — Скажи спасибо, что вообще на личную встречу согласился. Кстати, дело к ночи, мальчишки, девчонки, — с этими словами он кидает взгляд на Какавачу. Видимо, и правда считает, что шутка с карточкой была первоклассной. — а также их родители. У меня много работы сегодня. Че позвали? — Вот мне тоже интересно, — Яшма скрещивает руки на пышной груди. — Ну для начала- — Помолчи, когда взрослые говорят. Какавача уже собирается приступить к прогреву, но Алмаз жестом затыкает его, сомкнув пальцы в щепотку. Бутхилл успокаивающе кладет руку на его плечо, кивает в немой просьбе довериться ему. — Условия были следующие: мы помогаем Яшме, ты делишься инфой по Топаз. Вот и делись, — он формулирует это как просьбу, но в голосе отчетливо слышится присущая его рабочей персоне стальная бескомпромиссность. Алмаз чуть фыркает. — Всего-то? По телефону спросить не мог? Хотя, могу понять: у тебя башка такая дырявая, что без соотношения голоса с образом не- — Алмаз! — Яшма прикрикивает, уже сама уставшая от его пустой болтовни. — Какая инфа по Топаз?! Что ты ему обещал?! — Да угомонись. Он меня спрашивал, почему с Топаз берут шестьдесят процентов, а не сорок. Вот сейчас я ему прямо отвечаю: потому что у меня фиксированная комиссия для всех, плюс еще ты сверху двадцать срезаешь за это вашу программу «приведи друга», — он прихрюкивает. — Все? Удовлетворил твой интерес? — Сполна. — Прекрасно. Еще есть что-то ко мне? — он уже даже не смотрит на собеседников, активно что-то натыкивая на телефоне. — Нет. Дальше у меня вопросы только к Яшме. — А ко мне у тебя какие могут быть вопросы? — женщина фыркает, вздергивая нос. — В смысле? Ты даже не будешь оправдываться за то, что подставила свою названную дочь? — То, как я веду дела, не твоего ума дело, Бутхилл, — отрезает Яшма, гремя браслетами на руках. — Какое тебе дело вообще? — Такое, что Топаз моя подруга, и я считаю несправедливым то, как ты с ней обращаешься. Все это было затеяно ради того, чтобы поднять ей зарплату. Уж ты-то знаешь, что ей это необходимо. Алмаз к этому моменту уже приоткрывает дверь, готовый уйти. Делает это неспешно, лишь наполовину глядя себе под ноги и что-то очень заинтересованно изучая в телефоне. Яшма окликает его: — Алмаз, слышишь, что говорит? — М? А, да. На меня не смотри, у меня ставка фиксированная для всех, как я и сказал. Сами разбирайтесь со своей семейной драмой, — он не удосуживается выслушать еще пару реплик, просто исчезает за дверью, откуда тут же раздается смачная порция его писклявых матюков. Взгляд обсидиановых глаз вновь переводится на Яшму, которая лишь саркастично вскидывает брови. — Вот и все. Большая часть денег уходит ему. Мне — всего жалкие двадцать процентов. — И Вам совсем не стыдно? — теперь, когда Алмаз ушел, Какавача может наконец подать голос. — Об этом поговорю с психотерапевтом, а не с живым аксессуаром, спасибо, — раздраженно выхаркивает женщина, поспешно складывая диковинки в рюкзак. — Все. Вы и так уже достаточно моего времени потратили. Продолжим, когда доставишь мне остальные. Звонкий топот ее шпилек разносится по пустому бару, отчеканиваемый об бетонные ступени. Вот… так все и закончится, видимо. Бесполезно и тупо: они ничего не добились, лишь разозлили тех, кого злить крайне невыгодно. Ладно… Может быть, не так все и плохо. По крайней мере, очки-сердечки на глазах Топаз разбиты, и теперь они могут попытаться- — Ева, стой! Блять. Какавача почти физически ощущает отдачу во всем теле от этого крика за спиной. Все-таки Топаз не выдержала. Что ж… этого стоило ожидать. Однако это создает целый ворох проблем, о которых им потом придется думать в поте лица и мигренях. Яшма тоже замирает, ошарашенная. Крупная дрожь расходится от ее спины в плечи, точно очерчивая форму крыльев. Она оборачивается, раскидывая волнистые волосы по плечам. — Ах, Лена, милая! Здравствуй! — губы подрагивают, растягивающиеся в подобии перепуганной улыбки. — Как давно ты здесь, золотко? — Ева, это правда? — вместо ответа, Топаз выходит из-за стойки, на негнущихся ногах приближается к женщине, молитвенно сложив руки на груди. — Ты… Что за диковинки, что за ломбард? Ты работаешь вместе с Алмазом? Ты врала мне все это время? — Я… Это недоразумение, милая, правда. — И Вам совершенно не стыдно?! — Какавача даже слегка повышает голос. План провален. Остается извлечь максимум выгоды, развеяв пепел над землей. — Она слушала все это время! И Вы продолжаете врать ей в лицо?! — Ты!.. — в мгновение любой интерес, что был в глазах Яшмы, воспламеняется, точно бензин, поздоровавшийся со спичкой. — А что он, Ева? — Топаз переводит внимание на себя. По ее щекам катятся слезы, трясущиеся ладони обхватывают руки женщины. — Он попытался помочь мне с деньгами. И выяснил… Выяснил, что я зря доверяла тебе, получается… — она всхлипывает, отнимает одну руку, чтобы широким движением стереть влагу с щек. — …Ева, я ведь верила тебе. Думала, что ты любишь меня, что заботишься об отце. Скажи мне, хоть что-то из этого — правда? — Конечно правда, милая! Какаваче искренне не понятно, почему она пытается играть заботливую мамочку сейчас, если ее уже поймали. В голове у этой женщины — темнейший лес, в котором она сама, судя по всему, заплутала уже много лет назад. — Что именно? — Топаз с мольбой заглядывает в ее лицо. Не получив в ответ ничего, кроме звонкого молчания, она пробует еще раз, уже надрывистее и настойчивее, почти срываясь на крик: — Что именно, Ева?! Не молчи, ответь мне! Женщина отшатывается, будто в лицо ей плеснули кипятком. Она выдергивает руки из чужой хватки, отворачивается. — Я ошиблась… Я поговорю с Алмазом по поводу процента, прости, я- — Нет уж, — Бутхилл делает шаг вперед, глухо топнув при этом каблуком ботинка, — ты как никто другой знаешь, как ей необходимы деньги! И если тебе действительно есть дело до отношений с Леной, ты поможешь ей как следует, — с этими словами он грубо выдергивает рюкзак из рук женщины, чтобы всунуть его ошалевшей Топаз. — Прелесть? — он оборачивается к партнеру, спрашивая разрешения. Какавача вздыхает. Прямо сейчас от него ускользает его шанс узнать больше о матери, но… Кулаки сжимаются и разжимаются вновь. Променять подругу, ее шанс на спасение любимого родителя на какую-то неуловимую возможность выведать кроху о своем, который, возможно, и спасибо за это не скажет? Он прекрасно знает, насколько тяжело терять родных. И он скорее в окно шагнет, чем позволит лучшей подруге испытать ту боль, что сломала когда-то его. Он кивает. Не может произнести этого вслух, но все-таки он решился. Делай, что должен. Делай, что правильно. Делай так, как поступали бы хорошие люди. Бутхилл только вздыхает. Он разворачивается к шокированным женщинам и объясняет, нахмурив брови: — Я не отдам тебе твои диковинки. Я отдам их, — он несколько раз заботливо гладит рыдающую Топаз по голове, — ей. А ты предложишь ей за них достойную цену, чтобы ей хватило на то, чтобы покрыть лечение отца. И, может быть, еще на что-то, что ей нужно, — он воодушевляюще хлопает девушку по спинке, кивает ей. — Что? Нет! Я так не могу! — Топаз пытается впихнуть портфель в ее руки, но Бутхилл неприклонен. — Надо, милая. Это необходимо твоему отцу. И это необходимо, чтобы Яшма, наконец, узнала цену своим гнилым манипуляциям, — последние слова он почти сплевывает, с губ. Топаз все еще мнется, не решающаяся поднять взгляд от тяжелой сумки в своих руках. Яшма смотрит на нее заискивающе, со смесью слепой надежды и уверенности. — Послушай… — Какавача вздыхает, сам кладет руку на ее плечо. — Ты… Ты не представляешь, через что нам… Бутхиллу пришлось пройти, чтобы достать эти вещи. И все это ради того, чтобы тебе помочь. Поэтому, пожалуйста, Топаз… — он приобнимает подругу сзади, тычется в плечо носом, — …прими от нас этот подарок. И не мучай себя больше. Девушка громко шмыгает носом. Качает головой, как обычно делает, пытаясь взбодриться. А затем поднимает глаза на свою названную мать с новообретенной уверенностью. — Они правы… Прости меня, Ева. Если это вообще твое настоящее имя… — она стискивает хватку вокруг портфеля посильнее. — Я попрошу пять миллионов за то, что внутри этого портфеля. И еще пять за все остальное. И… — она вытаскивает из переднего кармана сумки ожерелье, которое всовывает в руки друга. — …это Авантюрину. В качестве платы за их работу. Так будет честно, я думаю, да? — Более чем, — Бутхилл лучезарно улыбается ей, а затем переводит взгляд на Яшму. — Ты согласна? Невооруженным взглядом видно, насколько крепко Яшма стискивает зубы. Причем Какавача почти уверен, что она не сильно обеднеет от этих десяти миллионов. Скорее, ей просто непередаваемо сильно обидно, что кто-то сунул пальцы в клубок ее схем и выпутал оттуда одну ниточку. — Согласна. Лена, я пришлю тебе чеки, — цедит она, прежде чем развернуться и в этот раз не оборачиваясь направиться к выходу. Стоит двери хлопнуть за ней, мужчины переводят взгляды на Топаз, все еще дрожащую, точно потерявшийся в заснеженном дворе котенок. Какавача хочет обнять ее, но девушка отстраняется. — Простите… Спасибо, правда, но… Мне нужно время, чтобы пережить это все… — виновато мямлит она, беспокойно сжимая и разжимая пальцы на грубой ткани портфеля. — Хорошо, — Какавача вздыхает. Вместо объятия он одаривает ее простым поддерживающим ударом кулачка в плечо. — До дома тебя проводить? Топаз мотает головой. Она неуклюже накидывает лямки на плечи, а затем, все еще слегка пошатываясь, точно пьяная, покидает бар. Мужчины в унисон вздыхают, полностью выжатые этой ситуацией. — Пиздец, — резюмирует Бутхилл спустя пару минут паузы. — Пиздец, — повторяет Какавача. Хотя даже близко не такой кромешный, какой он ожидал: почему-то, несмотря на провал относительно собственных поисков, он в какой-то мере чувствует себя… Тепло. Спокойно. Никаких угрызений совести, никаких сожалений. Это приятно. — Ты в порядке? — Знаешь, да. Даже сам от себя не ожидал. — Прекрасно… — Бутхилл обессиленно вздыхает, пока помогает любовнику натянуть пальто на щуплые плечи. — А вот меня, если честно, совершенно вымотала эта беседа. — Понимаю, — Какавача хмыкает. Физически он тоже абсолютно расклеивается. Слава богу, завтра выходной, боже… — Пойдем просто хорошенько покушаем, потрахаемся и отдохнем от всей этой хуйни.

…

Отдых начался с самого порога: Бутхилл вдавил его во входную дверь, изучая нетерпеливыми поцелуями шею и подбородок. Шуршит одежда, общие задушенные стоны наполняют коридор, пока они шаг за шагом идут до спальни вслепую. — Агх, зараза! — выругивается Бутхилл, споткнувшись об какой-то из мешков на полу. Какавача хихикает, пользуясь этим моментом, чтобы толкнуть его на кровать и залезть сверху, параллельно расстегивая пуговички собственной рубашки. — Завтра разберем все, — шепчет он в ухо партнеру, обтираясь об него бедрами, на которые тут же ложатся крепкие руки, сжимающие ягодицы почти до сладкой боли. — Обязатель…но… Последний слог теряется, подавленный хлюпаньем слюны. Какавача пропихивает свой язык мимо рядочка острых зубов, привычно слегка режется об них и искренне кайфует от солоноватого привкуса, отпечатывающегося на его губах во время каждого подобного взаимодействия. Он зарывается пальцами в чужую шевелюру, перекатывая лоснящиеся, волшебные прядки тонкого шелка между пальцами. Этот человек сводит его с ума каждый раз как в первый, боже… — Чего хочешь сегодня, прелесть? — бархатный шепот отправляет все новые и новые вибрации по шее. — Мф… ах! — Какавача выгибается в спине. Ласковая рука партнера именно в этот момент обхватывает оба члена, принимается раздразнивать неспешными движениями вверх-вниз. — Т-тебя. Хочу тебя, пожалуйста… — Ни в чем себе не отказывай. Бутхилл с намеком щипает его за задницу, из-за чего по коже тут же разбегаются паутинкой перепуганные мурашки. Какие же у него чудесные руки, мать честная… Даже металлическая умудряется трогать так ласково, так мягко, что Какавача почти забывает, что она на самом деле ничего не чувствует. Он боготворит каждую маленькую часть этого человека: любит забираться языком в луночки у острых ключиц, чувствовать ребристость шрамов на коже. Прямо сейчас он прикусывает у того самого рубца, который остался после пули. Той пули, которая теперь висит у Бутхилла на ухе и за которую Какавача обожает кусать в порыве страсти. Тонкое золотое колечко забирается в рельеф между зубами, гуляет из стороны в сторону, пока губы тянут мягкую мочку, заигрывая. — Знаешь, все-таки немного грустно, что мы никогда не узнаем, кто твои настоящие родители, — хихикает он, пока гуляет ладонью по рельефному прессу и груди. Сука, сколько бы он отдал за то, чтобы разочек встретиться с Бутхиллом три года назад, схватить эту грудь обеими руками и уткнуться в нее лицом, уф… — Не понял. — Я бы сказал им спасибо за твою генетику… — поясняет Какавача, едва сдерживая смешки. Он опускается пониже, заменяет руки на животе губами, нетерпеливо изучающими идеальный, точно у античной статуи, рельеф. Затем спускается ниже, к члену, который легонько прикусывает у основания, упиваясь нуждающимися стонами над собой. — …все-таки от отца тебе досталось все самое вкусное. — Займи ротик чем-нибудь, пока совсем не испортил настроение своими шутками, — Бутхилл чуть саркастично прихрюкивает, требовательно нажимает на затылок партнера рукой, намекая. Какавача слегка закатывает глаза, усмехаясь. Ну да, не самая сексуальная шутка. Зато искренняя: кем бы ни был в итоге, к какой бы расе ни принадлежал, он абсолютно потрясающий. И действительно становится интересно, что ж там за родители такие, у которых могло получиться нечто подобное. Он проводит языком по всей длине, смакуя солоноватую влагу, сочащуюся с головки, прикрывает глаза… А за закрытыми веками, как известно, всегда рассадник бесов. Потому что тут же в голову приходит крайне шаловливая затея. — Хм… — он останавливается на мгновение. — Чего такое? — Рука любовника пробирается за ушко, нежно треплет. — Если сегодня не хочешь, можно без минетов, не переживай. — Нет, я как раз хочу… Просто немного не так. Научишь меня делать горловые? Наверное, немного бестактный вопрос. Но Какавача искренне хочет попробовать. Потому что секс — это о том, чтобы доставлять друг другу удовольствие. И он на собственном опыте знает, что горловые минеты — это чуть ли не апогей этого самого удовольствия. Поэтому он еще раз проводит языком по краю, подначивая. — Ты уверен? — уточняет любовник после небольшой паузы. Какавача отвечает кивком и требовательным укусом в ляжку. — Давай. Хочу распробовать тебя. В ответ на это партнер громко втягивает воздух сквозь зубы — дерганно, неровно. Так, как всегда делает, когда возбужден. Волшебный звук. Слушал бы и слушал. Бутхилл встает с кровати и почти силой укладывает его на спину так, чтобы голова свисала, а шея натягивалась неглубокой дугой. — Хорошо. Так тебе будет проще, — Чужие пальцы бережно гладят возле кадыка, призывая расслабиться, пока обжигающая головка трется об губы. — Сам надавишь на меня и задашь комфортный темп, да? Какавача несколько раз быстро кивает, нетерпеливо проводя по заляпанным предэякулянтом губам языком. Пульсирующая головка медленно проходит мимо гланд, упирается в заднюю стенку. Приходится сделать усилие, чтобы подавить задатки рвотного рефлекса, поднимающегося из недр организма. Затем он слегка надавливает на ляжки партнера, обвив вокруг них ладони. — Нормально? Хорошо, тогда еще немножко… — слышится сверху несдержанный голос, переходящий на сдавленный шепот ближе к концу предложения. Ох… да. Я слышу, тебе нравится. Дай мне еще немножко. В эти мысли гармонично вплетается удушающее ощущение заполненности в горле. Податливая плоть расходится, сантиметр за сантиметром принимая в себя орган, пока он полностью не оказывается внутри. Какавача довольно мычит, ластится к руке, бережно ласкающей подбородок и шейку. Движение начинается медленно, поступательно. Совершенно не так, как они делают, когда находятся на противоположных позициях. До слуха доносятся приглушенные стоны, перемешанные с немного бредовой, излишне нежной похвалой. Теплая, человеческая рука немного настойчиво гладит горло, помогая расслабиться, точно кошке, которой дают таблетку. Темп настолько щадящий, что горло почти не сопротивляется. Совсем редкие спазмы схватывают мышцы, но их так легко подавить, что Какавача даже не обращает на них внимания. Вместо этого он сосредотачивается на стремительно угасающей связи с реальностью: в какой-то момент он понял, что проще банальнее не дышать, чем пытаться поймать ритм, и вот в этот момент… Ах! В этот момент стало по-настоящему чудесно. Он кладет свою ладонь на чужую, чуть сжимает, делает акцент на костяшках, перекатывая их между пальцами… Они уже почти не ощущаются человеческими — просто игрушки, позволяющие хоть немного держаться на плаву. Вторая рука юркает к паху, быстро пачкается собственной смазкой, водит по головке, наполняя естество еще более легким, щекотливым удовольствием. — Оу? Неужели тебе нравится? — Мфм… — полуосознанно отвечает Какавача, шмыгнув носом, в который затекает собственная густая, горячая слюна, хлюпающая и нашептывающая свои вульгарные песни с каждым новым движением. — Можно немного быстрее? — Мгм… Потрясающе… С каждым новым движением он все больше теряет связь с реальностью, с ощущением собственного тела. Оно как будто бы уже и не просит вдохнуть, просто принимает блаженную тяжесть, смешавшуюся с фрикциями, которые, кажется, отдаются и в желудке. Глаза сами собой закатываются в череп, пальцы ног, доселе напряженно поджатые, расслабляются. В голове гуляет ветер рука об руку с экстатичным маревом, расползающимся в плечи, в руки… Все расслабляется и обмякает, принимая роль податливой куколки для удовлетворения чужой потребности. Мозг уже даже не регистрирует протяжный стон, раздающийся сверху. Все естество, точно кусок мягкой глины, просто доверяется и позволяет сминать себя в такие формы и положения, в какие захочется этой бесподобной, нежной, любимой руке, большой палец которой все настойчивее гладит горло. Он даже не сразу осознает, что дыханию больше ничего не мешает, что жгучую кожу на губах сменила другая — более нежная, ласкающая касаниями и шепотками. — …просто золото. Я так тебя люблю. Ты такой молодец… Слабый кашель вырывается изо рта, зрение с трудом фокуссируется на маячащей перед глазами белесой челке. — …побыстрее, пожалуйста, — слабо стонет Какавача, виляя бедрами и хватаясь за первое, куда ложится рука. — Мне совсем чуть-чуть. Не мучай… — Ох… — в бездонных глазах мелькает сумасшедшая искорка. В следующее мгновение они исчезают вместе с челкой, а за собственные руки настойчиво тянут, перекладывая в подушки. — Ты просто умничка. За это тебя нужно хорошо отблагодарить, да? Дыхание секундно возвращается, но лишь для того, чтобы испуганно запрятаться в духоте легких вновь, когда его задницу вздергивают вверх, а в разнеженную шею впиваются самыми кончиками острые клыки.

…

— Да еп-перный театр… — Бутхилл выругивается, в очередной раз спотыкаясь об непонятно откуда взявшийся пакет. — Только-только же отсюда убрал, а он опять тут! Матрешка пакетная, что ли?! — Может, ты ему нравишься? — Какавача ухмыляется. — Теперь этот пакет — твой ребенок. — Этот ребенок щас в носок отправится… — бубнит мужчина, в очередной раз подхватывая злосчастный мешок и прощупывая содержимое. Как бы им ни хотелось отдыхать, выходной пришлось посвятить уборке. Потому что, серьезно, в квартире жить невозможно — он трижды за ночь шуганулся одной и той же коробки, да так, что в третий раз ей двоечку прописал, чтоб больше не возникала. Оказалось, что внутри лежали «консервы», об которые он в итоге отбил себе костяшки — хлам настолько долго лежал посреди комнаты, что почувствовал себя равноправным жильцом, обнаглел и решил дать отпор. Бутхилл с этого ржал без остановки минут пять, несмотря на то, что сам руки ему перебинтовывал, а потом пошел искать местечко для пушек. И вот если раньше Какавача еще как-то был готов пригласить Миру в гости, то теперь это точно исключено: в квартире банально кончилось место, потому что во все доступные щели, что медведки, забралось оружие и аксессуары к нему. Признаться, в некотором роде Какаваче это даже нравится — это по-своему сексуально. Чувствует себя так, будто в кино попал. Хотя почему «как»… То, что его не снимают, не значит, что его жизнь не достойна сюжета триллера. И даже про «не снимают» спорно — этой ночью он уломал Бутхилла на пару интимных видео. Пусть партнер сам светиться на них не захотел, Какавача с утра с удовольствием пересмотрел и даже немного кринжанул с того, насколько стереотипично порнушные вещи периодически вылетают из его рта. Только вот правильно говорят: не убивай кринж, убивай часть себя, которая кринжует, потому что сегодня ночью почти наверняка повторится то же самое. И сильно много думать об этом смысла он не видит. — Хочешь, вечером пойдем костер жечь? — отвлеченно спрашивает Бутхилл, перебирающий гору мукулатуры. — Мне кажется, я вечером буду в состоянии нестояния, — кисло отзывается Какавача. Ему даже думать не хочется о том, сколько им еще осталось сделать. А они ведь уже часа два колупаются. Господи спаси, просто нужно выкинуть это из головы и делать на автомате… С этими мыслями Какавача запускает руку в коробку с одеждой. Пальцы цепляются за что-то скользковатое, скрипучее, точно за край палатки. Нос сам собой морщится, когда из-под груды остальных вещей выныривает его старая кислотная куртка. Долгожительница какая: пережила и подворотню, и катания на лошадях, и переезд… А ведь Какавача ей с первого же дня не желал ничего, кроме болезненной смерти на задворках моды. И все-таки он небрежно запускает руку в единственный уцелевший карман — так, чисто чтобы быть уверенным. И… Хм? Хм… Кажется, не зря он решил проверить. Потому что в ладонь впивается острым краем немного аляпистая визитка с плачущими чернилами. Вот же… Точно. Ему ведь ее Рубен дал… Какавача воровато оглядывается. Наверное, еще не настал момент для того, чтобы отдать ее Бутхиллу. Учитывая, насколько он печется о сохранении тайн своего прошлого, крайне велика вероятность, что, если ее увидит, то заберет и сожжет вместе с мукулатурой, убив хоть какие-то шансы на воссоединение с бывшим товарищем. Нет уж, на это Какавача никак не может согласиться. Лучше уж пускай она пока побудет с ним, подождет своего часа… Пальцы также задевают прилипший к обратной стороне карточки изношенный клейкий листочек. Какавача уже хочет изучить и его, но в дверном проеме, как назло, вырастает силуэт любовника. Остается только поспешно запихать обе бумажки в карман пальто и понадеяться, что не забудет их оттуда достать. — М? Идешь куда-то? — следует логичный вопрос. — Мусор выбросить, — Какавача придумывает ложь налету и даже для убедительности влезает в рукав пальто. — Слава богу! Мне тоже нужно прогуляться, — Бутхилл вскидывает руки, потягиваясь, — а то с ума уже схожу с этими бумажками. — Давай, — Какавача кивает, сам подает ему его верхнюю одежду. — Только быстренько пойдем, а то курьер для Яшмы должен приехать в течение получаса. Он вздыхает. Черт, Яшма… Так пытался отвлечься от нее, но вновь эти богомерзкие небесные глаза и здоровенная шляпа осаждают мысли. А мысли крайне невеселые: он и понятия не имеет, куда двигаться дальше в их расследовании относительно мамы. Может, Миру спросить, какие у нее успехи? — О чем думаешь, прелесть? — Бутхилл приобнимает его за плечо, тянет за собой к выходу из квартиры. — Да… Про Яшму. Я ж абсолютно без понятия, что дальше делать, — бубнит Какавача под аккомпанемент целлофана, забравшегося между пальцами. — Я тоже… — интонация Бутхилла окрашивается ровно такой же безнадежной горчинкой. — Извини за это. — Не стоит. Мы поступили правильно. Просто нужно понять, как двигаться дальше без ее помощи. — Может быть, поспрашивать у «Самоцветов»? Все-таки коллеги, могут подсказать способы надавить на нее. — Может и у самоцветов… — кисло гундит Какавача, отжимая кнопку на двери. Вместе с порывом свежего воздуха, его, точно ударом молнии, обдает идеей. Он так и замирает на пару секунд: с пакетом в руке, разлетевшимися во все стороны прядками и пальцами, стискивающими дверную ручку мертвой хваткой. Бутхилл наклоняется, чтобы заглянуть в его лицо. — Хей? Все нормально? — Погоди. Я думаю, — грубо перебивает его Какавача. Самоцветы. Потерянные воспоминания. Прохладный ветерок, скрип несмазанных петель и ржавчина… Почему кажется, что эти слова являются шифром к этой загадке?.. — Вот же… Черт! — он роняет пакет, разворачиваясь к любовнику с потрясенно-взбудорженным выражением лица. — Галлахер!