Постоянный клиент

— Галлахер? — переспрашивает Бутхилл. — Галлахер! — повторяет Какавача с непонятным для самого себя взрывным восторгом. — Галлахер?.. — переспрашивает любовник еще раз, подныривая к нему поближе. — Галлахер. — Блять, солнце, я понял, что «Галлахер». Я не понял «что» Галлахер. Какавача прихрюкивает. Это прозрение мгновенно подняло настроение, вышвырнуло вместе с мусором пыль переживаний и неуверенность из головы и прямо силой заставило мораль воспрянуть. Он несколько раз быстро кивает, подхватывает одной рукой пакет, другой — спутника под локоть и быстрым шагом тянет их обоих к единственному еще кое-как обслуживаемому скоплению мусорных баков вниз по улице. Все это время он не прекращает возбужденно тараторить и даже запинается то об свои ноги, то об ноги Бутхилла. — Я тут внезапно вспомнил, что Галлахер говорил мне в нашу первую встречу. Вернее, не в первую, но первую после того, как я начал на Алмаза работать, короче ты понял. Он сказал мне, что довольно давно с «Легионом» работает, что Алмаз раньше покупал у него информацию на его гостей. Вот я и думаю, может быть, это «давно» достаточно давнее, чтобы он мог знать что-то о ситуации с моей мамой? Или о Яшме? — Шанс не нулевой, — соглашается Бутхилл с кивком. — Уж тебе ли не знать, что любой бармен — это реальное воплощение «Сплетницы». Какавача строит довольную мордашку, обворожительно подмигивает. — А то. Я, например, таким образом узнал, куда сбыть наворованное добро, где взять импланты и как работает «Легион». Бутхилл фыркает. Они останавливаются у кривоватого рядочка переполненных мусорных баков, выстроившихся полукругом, будто собираются сомкнуться в хоровод. Летом у них даже музыкальное сопровождение имеется в виде роя беспокойных мух в таком количестве, что издалека их можно принять за клубы дыма. За ними — неустойчивый профилированный лист, волнующийся при каждом дуновении ветра и аккомпанирующий насекомым своим утробным протяжным гудением, точно гонг. Если постараться, в этом можно даже найти что-то красивое. Да уж… Музыкальный слух, судя по всему, уже никогда до конца не вывести, как пятно от травы на джинсах. — В общем, я предлагаю вместо костра сегодня пойти в «Кандалы», взять пару напиточков и попытаться что-то вытянуть из Галлахера. — Я, в принципе, не против, но я тогда за машиной не успею, — уклончиво отвечает Бутхилл. Он водружает их два пакета на вершину и без того внушительной глянцево-черной горы. — Похуй на машину! Я хочу в кои-то веки нормально с тобой в баре посидеть! Ты не хочешь разве? — Чш-ш-ш… — он приобнимает партнера за плечо и чуть потряхивает — максимально допустимый уровень романтики на фоне данного пейзажа. — Хочу конечно, прелесть, не бузи. Я просто предупредил, что в таком случае мы пойдем домой пешочком. — глядя на то, как Какавача в ответ пофигистично сводит брови к переносице и машет рукой, он усмехается. — Как скажешь. М, пока мы не ушли! — встрепенувшись, он дергает любовника за рукав и указывает на канализационный люк в паре шагов от них. — Люк видишь? Вот в нем, под лестницей ободранной, я местечко для дропов сделал. Если попрошу сходить за доставочкой, то, скорее всего, сюда. Какавача морщится, только в этот раз на его лице изображено отвращение. — У меня нет одежды, которую достаточно не жалко, чтобы копаться в говне. — Да ладно, там неглубоко, всего руку засунуть. Не достанешь до говна. Он немного колеблется, а затем все же сдается, но не без демонстративно громкого вздоха. — Раз уж ты простишь… — он отворачивается от люка, демонстрируя желание как можно скорее о нем забыть, и направляется обратно в сторону дома. — Я не буду часто просить, не переживай, — Бутхилл чуть прихрюкивает, будто перспектива отправить любовника рыться в канализации его действительно веселит. — Хер с тобой… — бубнит Какавача. — Может быть, подружусь с черепашками ниндзя таким образом. Все, пойдем быстрее. Надо более-менее все разобрать до ночи, чтоб к Галлахеру со спокойной душой идти.

…

Если так подумать, Какавача ведь впервые видит бар с перспективы гостя. Буквально. Ни разу он не приходил сюда чисто выпить: сначала не было выходных, а потом банально тошнило от «Кандалов» — не хотелось даже ради Галлахера приходить. Поэтому ему до дрожи в кончиках пальцев непривычно касаться этой ручки в такое позднее время и слышать голоса гостей и музыку изнутри. Ощущается все так, будто он опоздал и сейчас будет получать термоядерный нагоняй от Алмаза. — О, Авантюрин! Привет! — Авантюрин, как дела? Едва заметив его, гости тут же заходятся возбужденным пчелиным гудением, вскидывают вверх свои бокалы, приветствуя. Какавача очаровательно улыбается им — абсолютно так же он чувствовал себя тогда, когда приходил в выходные в «Разбитое Сердце» в студенческие годы. Тихий джаз, теплый свет, нерасторопный широкоплечий бармен за стойкой… Должен быть. Чего?.. Он проходит глубже в бар и запрыгивает на металлическую подставку для ног, вмонтированную в основание. Предположение было, что Галлахер просто присел поискать что-то в коробках — или, может быть, решил их все-таки протереть — но под баром тоже абсолютно пусто. — Может, просто живот прижало? — предполагает Бутхилл из-за плеча. — Наверное. Какавача отвечает непринужденно, но не без легкой поволоки беспокойства в голосе. Один из гостей легонько толкает его под локоть, будто желая усилить это чувство. — Слушай, сегодня не твоя смена, знаю, но можешь быстро сделать рефилл? Мне чистое. — Чего, настолько долго его нет? — Уже… минут пятнадцать точно, — поднеся палец к губам прикидывает клиент. — А куда он пошел? — Не знаю, я ж не слежу. Знаю только, что пить охота. Какавача вздыхает. Сучий потрох, вот тебе и отдых… Он уже готовится отправиться за стойку, когда Бутхилл тормозит его, бережно потянув на себя за запястье. — Давай я сделаю. — Да сиди, это ж не твоя работа… — устало тянет Какавача. Признаться, желания кому-то что-то наливать у него ровно ноль, но то самое чувство ответственности за бар, что он ощутил перед дверью, не дает покоя. — Не твоя тоже. У тебя сегодня выходной. И я хочу, чтобы ты отдыхал. К тому же, у него ведь чистое, я вполне справлюсь, — не дожидаясь ответа, Бутхилл бережно двигает его к стулу и целует в висок, подчеркивая свои намерения. Какавача тихо посмеивается и притворно закатывает глаза, будто и правда нехотя уступает свою позицию трудяги. — Смотри у меня. За каждый разбитый бокал вычту поцелуйчики из твоей зарплаты. В ответ он получает хихиканье и заигрывающие покачивания бедрами и плечами, подобные таким, которые исполняют танцовщицы сальсы в самый разгар действа. Пока Бутхилл уходит за стойку и принимается разливать напитки, Какавача подпирает подбородок ладонью и мечтательно вздыхает, наблюдая за его действиями. Он ведь частенько видит это тело в ситуациях, когда нужно было активно двигаться — о каких именно идет речь, каждый сам волен додумать — и не раз ловил себя на мысли, что оно просто создано для танцев. Гибкое, подвижное, изящное, почти нечеловечески пластичное. Так, как Бутхилл выгибает спину обычно, могут немногие люди и даже не все змеи, наверное, способны… — Налить Вам что-то, Сэр? — шаловливый баритон щекочет уши. Партнер наклонился к нему, заглядывая в лицо с тонкой улыбкой на губах. — А? Ты о чем? — Дымка грез все еще не до конца спала с опьяненного зрения, и Какавача на секунду действительно теряется в ситуации. — Вы пялитесь. Может, хотите взять мой номер? Он фыркает. Ага, вот, значит, что у них за игра сегодня… Занятно. Обычно подобным занимаются уже более-менее старые пары, которым не хватает «искры» в отношениях, но и здесь от лишней «искры» ничего не пострадает. Главное, чтоб в итоге бар не сгорел, но это уже забота Алмаза. — Может и хочу. Только у меня телефона нет. Давайте просто подъеду к Вашему дому к полудню, если ничего не сорвется. — Договорились. Выйду 12:30, — подтрунивает Бутхилл. Он наклоняется все ближе и ближе, перегибается через стойку, готовый к поцелую, когда из зала раздается недовольное уханье, свойственное то ли промерзшему двигателю, то ли сонному филину. — Здрасьте приехали! Что за наглый дублер у меня появился? С обычным для него кряхтением Галлахер проталкивается к стойке и смеривает непрошенного бармена полным едкой претензии взглядом. — О, Падпараджа! — Какавача отпружинивает от своего стула, слегка высовываясь из-за рядочка гостей, чтобы помахать мужчине. — А ты где был? — Где-где, — тот грузно вздыхает, отвешивает Бутхиллу нравоучительный шлепок полотенцем по бедрам, прогоняя. Последний в ответ по-гоблински хихикает, прытко выскакивает из-за стойки, чтобы пристроиться за своим любовником и обвить руки вокруг его талии, — кишечник меня подводит на старости лет. Ты, кстати, тоже много не синячь, а то такие же последствия будут. Какавача немного медлит. Что-то внутри него отказывается верить в это оправдание. Но он предпочитает отогнать это чувство как можно скорее — все-таки Галлахер ни разу за враньем замечен им не был, да и Бутхилл ничего не сказал. Точно подслушав его мысли, любовник мягко целует его в ушко и качает из стороны в сторону, помогая избавиться от плохих мыслей, о которых сам и не подозревает. Сволочь, жизнь в Сигонии в любом паранойю взрастит… — А мы, кстати, к тебе пришли, — начинает Бутхилл, обращаясь к бармену. — М-мда? Подсидеть меня или зачем? — шутит тот в обычной для себя сухой манере, пока отвлеченно нарезает на дольки лайм. — Почти, — Какавача манит его пальцем, давая понять, что дело серьезное. Мужчина понимающе шмыгает носом, наклоняется. — Ты говорил, что давно с Алмазом работаешь. Как давно? — Э-э… — Медные радужки блуждают из одного угла глаза в другой, вскинутые в задумчивости. — Сильно давно. Он начал ходить ко мне еще до того, как я в «Разбитое сердце» устроился. Уши сами собой навостряются от этих новостей, пронзительный розмариновый взгляд наполняется игривым блеском. — А когда ты туда устроился? — Это ты так спрашиваешь, насколько я древний? — мужчина хмыкает. — В отцы вам обоим гожусь. Лед тридцать назад это было, если по-человечески отвечать. А чего такое? Интересуют старперские секретики? — Типа того. За сколько этот старпер расскажет нам все, что знает об Алмазе? — Об Алмазе? — переспрашивает он, чуть сощурив глаза, будто проверяет на вшивость. — О Самуэле Лупертацци, — поправляет Бутхилл утробным шепотом. — Хм-м… — Прищур не сходит с лица Галлахера. Он переводит проницательный взгляд сначала на одного собеседника, затем на другого, что-то прикидывая. — А по какому такому поводу вы интересуетесь, м? — Потому что моя мама без вести пропала три года назад. И у меня есть основания предполагать, что в этом замешан он, — без промедления отвечает Какавача. Хер с ней, с Яшмой — она просто посредница. Хер с ним, с ожерельем — оно просто горькое воспоминание и улика, хвостик юркой мышки, мелькнувший перед тем, как та скроется в норке. Главный подозреваемый был и остался неизменен. — Вот как, — Галлахер хмыкает, — позволь уточнить: три года назад — это тогда, когда ты на работу не выходил все лето? Какавача кивает, слегка поежившись. Сказать честно, ему до сих пор немного неловко от той ситуации. Что странно, Галлахеру не просто не неловко об этом вспоминать, он как будто бы проникается искренним пониманием, потому что в этот раз отвечает почти без промедлений. — Ладно. Тебе, как любимому ученику, расскажу за бесплатно. Тем более, что вряд ли у меня есть что-то сильно обличающее, — он пожимает плечами, будто испытывает стыд за эти слова. — Я тогда работал в местечке под названием «У Пеппер» — это был небольшой пабчик недалеко от студгородка, поэтому туда в основном захаживали студенты, соответственно. Вот там я с ним и встретился. Он тогда, знаете, поприятнее был, поулыбчивее. Даже казался абсолютно обычным парнишей, пусть и с закидонами. И друзья у него были, но за спинами он всегда их говном поливал и говорил о том, какие они приземленные и как не умеют широко мыслить. Мол, они ему не ровня. Я тогда плечами только пожимал: знал, что у него богатые родители и скидывал это на привитое с детства необъятное чувство превосходства над другими. Единственная, кого не хуесосил — девчонка из параллели, нравилась ему сильно. Имени я, правда, не вспомню, зато помню, насколько сильно он горевал, когда она ему изменила, — он качает головой и цокает языком, по-отцовски тяжело вздыхая, — прямо места себе найти не мог. И вот после этого он начал отдаляться от своей группы знакомых. Вместо этого тусовался с… хм… — он что-то прикидывает, смеривая Какавачу задумчивым взглядом. Задерживается на глазах, на носу, чуть ли не обводит мысленно силуэт волос по краю. — …слушай, а ведь он тоже авгин был. И вот я сейчас не хочу звучать, как расист, но, по-моему, вы реально внешне похожи. — Что за университет это был? — спрашивает Какавача неожиданно спокойно для самого себя. И дело даже не в согревающих объятиях: он просто действительно включился в рабочий режим. Переживать он будет потом, сейчас нужна холодная голова. — Бритчестер. — Тогда, скорее всего, это был мой отец, — резонно предполагает он. Уже тридцать лет назад авгинов в Пенаконии можно было по пальцам двух рук посчитать — его-то родители поступили в одно и то же заведение только потому, что выросли в одном дворе и преднамеренно поступали вдвоем. — А та девочка? Она не была авгинкой? — Не знаю, Алмаз никогда ее не приводил. После ссоры с ней он ходил в основном с… назовем его твоим батей для удобства, да? — дождавшись утвердительного кивка, он продолжает: — С твоим батей. И вот он с ним как-то… Нежнее обращался, чем с остальными, как будто бы. Ты меня знаешь, я в чужие дела сильно не лезу, если сами не захотят рассказывать, но со стороны это определенно выглядело так. Он его особо мне грязью не поливал, даже будто бы сам с ним контактировал, пусть и видно было, что пацан небогатый и частенько за его счет кутит. Мне так странно было: тех, кто очевидно был в его лиге, он презирал, а с ним общался дружелюбно. Как вот… с собачкой, которую приручить пытается. На этих словах Какавача видимо морщится. Бутхиллу, кажется, тоже не сильно понравилось это сравнение: он посильнее стискивает ткань футболки на чужом животе, тихо рычит себе под нос. Видимо, у Алмаза всегда была какая-то нездоровая обсессия сравнивать людей с собаками. Даже не с животными, а именно что собаками. Галлахер между тем продолжает: — А потом они все выпустились, и я больше их не видел. Затем устроился во второй бар, в третий… А потом и до «Разбитого сердца» дошли. И вот там мы встретились снова. Правда, Алмаз к тому моменту уже стал похож на того, кем мы знаем его сегодня: важный стал, зубастый, совершенно перестал пытаться спрятать свое пренебрежительное отношение к окружающим. И твоего отца я больше с ним ни разу не видел. — А что насчет того лета? — Насчет того лета… — он закатывает глаза, размышляя, слегка морщит пышные брови, а затем отвлекается на возникшего у стойки нового клиента. — Погоди минутку, я пробью человека и скажу. Какавача многозначительно жует свою нижнюю губу, переваривая информацию. На самом деле, это очень весомые сведения, но нужно понять, как правильно ими распорядиться. Его родители никогда не объясняли, что связывает их с Алмазом: ему было известно только, что последний с незапамятных времен трясет с них долги. И пусть никто не рассказывал от и до, как именно получилось, что отец настолько серьезно встрял, по контексту это вполне можно было понять. Ладно, наверное, надо сначала дослушать, а потом обсудить это с Бутхиллом. Самому сейчас голову ломать — только мигрень накликивать почем зря. Как раз и Галлахер закончил пробивать постоянному «Гранатовые зерна» и вернулся, готовый продолжать беседу. — Насчет того лета, к сожалению, новостей у меня утешительных нет. Он приходил всего один раз, покупал инфу на «Гончих». И все. — На «Гончих»? — Какавача хмурится. — Ага. Должен сказать, он очень настойчиво пытался выпытать как можно больше, предлагал огромные деньги, но я и так рассказал ему все, что у меня было. «Гончие» зачастую действуют скрытно, редко кто из них даже намекает на то, кем является, — он пожимает плечами, подчеркивая свое бессилие. — Но он прямо из кожи вон лез, нервный такой был… Жаль, что я и правда ничем не мог больше помочь, — он вздыхает, отступает от стойки и переходит с полушепота на свой обычный тон. — Как и тебе сейчас. Потому что это все, что у меня есть. — Может быть, он пробивал кого-то из бывших друзей, однокурсников? Галлахер только качает головой. — Нет. У меня в целом создалось ощущение, что он выкинул их из своей жизни, как только они рассорились. — Ладно… — Какавача вздыхает. — Спасибо. Ты очень помог. — Да не за что, — мужчина хмыкает, возвращаясь к своей рутинной работе. В руках кружка пива, в зубах — зубочистка, которую он прихватывает губами так, будто затягивается сигаретой. Видимо, бросает, — я надеюсь, что это как-то поможет тебе, правда. Ты хороший пацан. И я хочу, чтобы у тебя все было по жизни круто. В ответ он получает тонкую, но самую что ни на есть искреннюю улыбку. Тема непростая, терпкой винной поволокой ложащаяся на сердце, но так приятно на самом деле получать помощь. Искреннюю и безвозмездную, не обложенную по периметру минами из обязательств и долгов — просто самую обычную, человеческую помощь. Он оборачивается к Бутхиллу, наткнувшись в процессе на его губы щекой, чем вызывает у последнего умиленный смешок. — Что думаешь? — Кое-что, — многозначительно отвечает партнер. — Мы это обсудим через… — он кидает беглый взгляд на часы. — …примерно сорок две минуты. Какавача вопросительно изгибает бровь. — Откуда такая точность? — Поймешь, — с этими словами Бутхилл целует его еще раз — крепко, будто ставит точку в разговоре — а затем звонко выкрикивает: — Хей, Падпараджа! У нас заказ есть!

…

Пришлось повиноваться и развеяться по дуновению расслабленного ветерка. Пусть по началу это было непросто, в итоге два сигнатурных напитка от Галлахера неплохо так разрядили атмосферу и вымыли из черепной коробки излишне замудренные теории. И даже если полностью прекратить размышлять над услышанным не удалось, по крайней мере думы приобрели характер размеренный и неторопливый, вместо того чтобы стаей неугомонных чаек гнездиться по извилинам лобной доли. С этим уже можно работать. Электро-свинг в динамиках сменяется на вязкий блюз, бар постепенно начинает пустеть. Галлахер выглядит немного более измотанным, чем обычно, изнеможденный сменой. Стрелка часов неумолимо движется к трем тридцати, когда Бутхилл легонько дергает его за руку. — Пойдем покурим. — М? Здесь же можно, — Какавача не сразу понимает намек. Он даже привстает и тянется к противоположной стороне стойки, где находится полочка для пепельниц, но его руку вновь уводят. — Мне нужен свежий воздух, — любовник тянет его уже настойчивее, блестит глазами, точно пытается что-то невербально подсказать. И вот здесь Какавача врубается. Сорок минут же прошло, точно… Хер его знает, почему именно такое время выбрал Бутхилл для разговора, но пора пошлепать себя по щечкам и встрепенуться. Он наспех накидывает пальто и первым вышмыгивает из двери, заботливо придержав ее для спутника. — Так? В чем прикол? — спрашивает он, стоит им оказаться на улице. Бутхилл тут же подхватывает его под локоть, тянет за собой в направлении подворотни. Даже сигареты не достает — видимо, реально что-то серьезное. — Сейчас мы будем разбираться, верим мы Галлахеру или нет, — тихо поясняет он, хмуря брови и наспех поправляя воротник, сползающий с плеча. — В смысле? — Какавача даже спотыкается, опешивший от этих новостей. — С чего б нам ему не верить? — С того, что он соврал. Он не был в туалете. Он был у Обсидиан, — мрачно отвечает партнер. К этому моменту из его голоса полностью выветрилась какая-либо игривость, уступая дорогу звонкой холодной рассудительности. Эти слова провоцируют Какавачу на усталый вздох. Сволочь, только подумал, что есть рядом кто-то, кто действительно заботится и хочет участвовать в его жизни без задней мысли, а тут снова… Что ж за мир такой эта Сигония?! — С чего ты взял? — Пока я был за баром, я видел, что ее нет на месте. И вдруг она очень удачно появилась ровно тогда, когда пришел Галлахер, — он цокает языком, — понимаю, тебе не хочется его подозревать. Я и сам буду рад, если мои опасения не подтвердятся, но мы должны проверить. Пока они обсуждали прошлое Бутхилла, представилась и возможность разобраться с тем, как работает система «явки» у Самоцветов. Какавача до последнего не хотел в нее лезть — просто как-то спросил у Топаз, есть ли у них какие-то карточки или типа того, на что та сказала, что сама без понятия, как отмечается. Просто приходит и все. А значит, пришлось бы задавать вопросы о системе более опытным «сотрудникам», а с ними у него как-то… не клеится, если так можно выразиться. Так что до поры до времени просто забил. А потом, вот, Бутхилл с его бесконечным запасом секретов нарисовался, которому еще Шивон объяснила, что у «Самоцветов» в комнатах стоят тепловые датчики. — И почему мы вышли сейчас? — Потому что Обсидиан всегда выходит на перекур после клиентов. Один ушел пару минут назад, — В этот момент они как раз заворачивают за угол. Слова Бутхилла исполняются, точно пророчество: прилизанная фигура растянулась по стене за оградой, томно делая затяг за затягом. — А вот и… Обсидиан! Женщина вздрагивает, поворачиваясь к ним. Лицо все еще скрыто тенью, но огонек с кончика сигареты, отражающийся в глазах теплой искрой, придает ее ауре необъяснимой враждебности. — О! Явился! И соску свою новую притащил даже, — ее голос сквозит неприкрытой враждебностью и пренебрежением, с каким говорят не о людях, а о содержимом выгребной ямы со всеми ее богомерзкими обитателями. — Открой, поговорить надо, — Бутхилл требовательно дергает за решетку, пропустив мимо ушей колкость. — Мне не надо. Гуляй, — фыркает женщина. Она даже не двигается с места, всем видом демонстрируя незаинтересованность. — Нет, тебе надо, — сквозь стиснутые зубы требует хитман, еще раз дернув за калитку так, что ее скрипучий звон неприятно врезается в уши присутствующих пронзительным эхом. — Или ты хочешь, чтобы я перелез? Ты знаешь, я могу. — М! Это так в твоем стиле! — она вскидывает руки с сигаретой, а затем сплевывает им под ноги. — Слушай, Авантюрин, ты уверен, что хочешь встречаться с ним? У него прямо какой-то барьер в башке стоит, фильтрующий слово «нет». — Так, понятно… Бутхилл вздыхает, делает шаг назад, готовый исполнить свой сигнатурный разгон, но женщина останавливает его. Она подступает к забору, кладет на широкие прутья обе ладони. — Нет уж! Если ты хочешь говорить со мной, то говори так, как положено, урод! Из-за решетки, где ты и должен быть! Эти слова, очевидно, задевают больнее, чем она может себе представить. А может, вполне себе представляет, поэтому так рвано выплевывает их своим скрипящим не хуже петель калитки голосом. Издали доносятся ленивенькие перекаты небесного зверя с одного громового бочка на другой. Охо-хо… Кажется, Сигонийская погода тоже хочет принять участие в этой драматичной постановке. На нос Какавачи приземляется первая крупная капля, скорее похожая на плевок с неба: наполовину снег, наполовину дождь, мокрый и липкий. — Похуй! — хитман всплескивает руками, наваливается на решетку в ответ. — Я сюда не сраться пришел. Просто ответь мне: что у тебя за дела с Галлахером? — А что у тебя за дела с Авантюрином?! — парирует Обсидиан, едва ли не харкаясь. Бутхилл вздыхает. Его плечи опускаются, подраслабляясь, лоб опирается на один из прутьев. — Так это из-за него? — А ты что думал? Ты нашел себе новую насадку на хер, я нашла себе нового помощника. Или ты думаешь, что я вечно должна ждать, пока ты соизволишь хоть что-то сделать? — Обсидиан, ну ты же понимаешь, как это опас- — Опасно было с тобой дела заводить! — она так агрессивно клацает зубами, что создается ощущение, будто и правда собирается откусить собеседнику лицо. — Ты вечно говоришь, что хочешь помочь, но вместо этого жуешь сопли и ищешь оправдания своему бездействию! Вон, — она кивает на Какавачу, который все это время безмолвно наблюдает за шоу, пока на его макушку приземляются все новые и новые клочья мокрого снега, — развлекаешься с новой дыркой! А я что?! Ты решаешь мою судьбу, а я должна, блять, каждый день мучиться, ждать тебя, верить, когда ты говоришь, что что-то делаешь! Но я, знаешь, взрослый человек, который может принимать свои решения! И отныне я буду работать сама по себе, без твоих завтраков! Пусть Бутхилл особо и не реагирует, Какавача сам прекрасно знает, насколько больно бьет по нему каждое из этих слов. Черт… Да сколько можно?! Он не может просто продолжать всем вокруг бесконечно втаптывать в грязь его любимого человека, который и без того только и делает, что принимает на себя удары за других! Блять, он был тем, кто спас Обсидиан от смерти, он был тем, кто помог «Легиону» выжить, он был тем, кто достал диковинки Яшмы! Он раз за разом вплетается в дела, в которые не обязан вплетаться, и раз за разом выходит самым виноватым, хотя все, что он пытается сделать — это облегчить чужие страдания! Заебало! За-е-ба-ло! — Так, знаешь что?! — он делает шаг вперед так решительно и грозно, что Обсидиан даже на мгновение замирает, ошарашенная его наглостью. — Меня затрахало это слушать, вот честно! Все в твоей жизни только и делают, что стучат тебе хуем по лбу и вытирают об тебя ноги! — А ты будто дохера знае- — Да помолчи, я еще не закончил! — грубо перебивает ее Какавача. Серьезно, эта дамочка ему сейчас просто ужасно действует на нервы, прямо до агрессии и скрипения зубами. Каждый раз, что они встречаются, она пытается состроить какую-то интригу, сделать вид, что хоть что-то решает, но на деле не может принять решение даже насчет того, как именно относится к Бутхиллу. — Когда последний раз кто-то был добр к тебе, м?! Когда хоть кто-то пытался помочь просто так?! Когда мирился с твоим дряным характером, просто сглатывая твои необоснованные нападки?! — И очень приятно видеть, как в заплывших от ненависти янтарных глазах от этих слов проносится тень осознания. Тень, от которой Обсидиан, пусть и не по своей воле, но уже давно открестилась. — Я тебе отвечу, когда. Вот, — он бесцеремонно тычет в любовника пальцем, — вот человек, который пытается быть добр к тебе. Даже сегодня мы работали над тем, что копали под Алмаза, но тебе же все равно! Тебе просто нужно бесконечно быть жертвой! Обсидиан отстраняется от решетки. Пятится, будто зверек, почуявший запах гари. Она уводит взгляд и отвечает уже не с тем запалом, какой был минуту назад: — Тогда он просто мог прийти и сказать мне об этом, — бурчит она. — Так вот и пришел! И что ты сделала?! Сразу спустила всех собак! Может быть, он поэтому и предпочитает меня, а?! Никогда в голову не приходило?! К этому моменту Обсидиан уже почти полностью потонула в тенях. Ее силуэт можно разглядеть только благодаря периодическим волнениям полы халата, самым кончиком ловящей лунный свет при неосторожных движениях. — Обсидиан… — Бутхилл кладет руку на плечо партнера, пытаясь успокоить, а сам слегка подается вперед. — Обсидиан, постой… Это было грубо, извини. Давай просто обсудим это, ладно? Нам не нужно- — Нет, он прав, — подавленно отзывается женщина. Под ее ладонью еле слышно поскрипывает ручка двери. — Мы с тобой всегда делаем друг другу хуже. Иди, живи свою жизнь с людьми, которые тебя ценят. А я буду с теми, кто не мешает мне добиваться своих целей. — Обсидиан, пожалуйста! — мужчина протягивает ей руку, которая только трепещет, обдаваемая усилившимися потоками ледяного дождя. — Пожалуйста, давай поговорим! — Нам не о чем говорить, — отрезает женщина обескровленно. Она приоткрывает дверь, из-за которой струится слабый, робкий свет, — не приходи больше. В этот раз я серьезно. И оставь Алмаза. Дальше я сама. Она не дожидается ответа, не слушает скулеж и мольбы. Просто исчезает за тяжелой металлической дверью так же юрко, как сделала в первый раз, когда Какавача ее увидел. А мужчины остаются стоять: вдвоем, тихо. Пока плевки безжалостных облаков врезаются в щеки и унизительно лезут за шиворот. Только сейчас Какавача более-менее приходит в себя, промаргивается, осознавая, что натворил. Он хватает любовника за руку, точно боится, что ее могут отобрать за эту оплошность. — Черт, прости я- — Пойдем внутрь. Мне нужно выпить.

…

— О, а вот и вы… — кряхтит Галлахер вместо приветствия. — Я уж думал, вы решили свинтить без оплаты. — О да, уж я-то свинчу, — кисло отзывается Какавача, наваливаясь на стойку локтями. Когда они только зашли, он хотел помочь Бутхиллу стянуть пальто, но тот настолько погрузился в свои мысли, что чуть было не вмазал ему под дых локтем, пока делал это сам. — Повторишь? — последний двигает бармену первый попавшийся бокал. — Вы чего, упахать меня хотите? — Галлахер устало прихрюкивает. — Я кассу закрываю уже. Вы время видели? А… Блядство. И правда ведь, уже почти четыре часа утра. Какавача тихонько цокает языком, переводя взгляд сначала с одного мужчины — уставшего, но статного — на другого — сгорбившегося, скукожившегося до клочка невзрачной пыли. Такого, каким, он увидел его в первую встречу: колючего, невзрачного… И так щемить сердце начинает от этой картины, что он высказывает пришедшую ему мысль быстрее, чем успевает проговорить ее у себя в голове: — Слушай, а давай я сам уберусь, ага? Мы еще немного посидеть хотим. Галлахер изгибает одну бровь, размышляя. — А Алмаз не будет бузить? — А чего ему бузить? — с расслабленной улыбкой отвечает Какавача. Он уже разделся и по-хозяйски заходит за стойку, подчеркивая свое намерение заступить на смену. — Я тоже тут работаю. Он, — он кивает на любовника, который будто бы и не слышит происходящее вокруг себя, — один из его партнеров. Да и я уже оставался после смен, и мне ничего за это не было. Вернее, как… Было, только немного не за то. В общем, Какавача почти уверен, что Алмаз ничего не сделает, особенно если они оплатят все то, что выпьют. Короче, все будет хорошо. Галлахер окидывает их оценивающим взглядом, а потом по-отцовски закатывает глаза, снисходительно посмеиваясь. — А я ведь говорил, что встречаетесь. Не говорил? Говорил же, — он небрежно встряхивает снятый с плеч фартук, передает его коллеге. — Приятной ночи вам, голубки. — Спасибо, Падпараджа… — шепчет Какавача мягко. Вообще, он еще не определился, как именно относится к тому, что узнал о Галлахере. Но в его жизни всегда так: переживания и теории выстраиваются в очередь на анализ, точно к окну в поликлинике, в порядке срочности. Сейчас срочно надо разгрузить его «вторую», как оказалось, не такую и дырявую голову от переживаний. Этим он и занимается: пока Галлахер заканчивает с чеками, Какавача наспех прибирает бокалы, вытирает стойку и расставляет по местам то, что ему не понадобится, а затем, когда последний гость покидает заведение, приступает к готовке. — Вот, держи, — он двигает к единственному оставшемуся клиенту бокал с голубоватой жидкостью, придерживая за продолговатую ножку. — М? — Бутхилл, только сейчас очнувшийся от своего коматоза, потерянно моргает ресничками, оглядывается. — А где все? — Ушли. Остались только мы. Ты, да я, да мы с тобой… — мелодично протягивает Какавача, наваливаясь на стойку и заглядывая в чужое лицо, которое тут же меняет эмоциональный окрас с потерянного на виноватое. — Ох… Прости, пожалуйста. Ты же пришел отдыхать, а я тут… — Все нормально, меня не напрягает готовить для тебя, — Какавача отмахивается, пока кидает в напиток две трубочки и демонстративно ставит между ними пустую, но замызганную пеплом от гостей пепельницу. — Так что? Ты попробуешь? В смешке Бутхилла слышится отчаянно пытающаяся замаскироваться горчинка, пока он послушно подтягивает к тонким губам трубочку и делает глоток. Какавача следует его примеру, втягивая кисловатую влагу в рот и прикрывая глаза. — Кисленько… — партнер выносит куда более короткий вердикт, чем обычно. Так, понятно… одним напитком они не ограничатся сегодня. — А что это? — Твое «обычное», — ухмыляется Какавача. Он распрямляется, отворачивается к стенду, уже размышляя над следующим угощением, а затем добавляет немного тише, смущеннее: — называется «Извини, что поссорил тебя с Обсидиан, я не хотел.» — А… Пауза за этим «а» следует совсем длинная, неловкая. Такая, какой у них давненько не бывало. Пока она длится, он успевает сделать еще два напитка и поставить их на стойку, виновато растягивая губы. Бутхилл двигает свой ближе к себе, пока поджигает вынырнувшую будто бы из ниоткуда самокрутку и протягивает ее любовнику спустя глубокий затяг. И вот тогда он решает ответить. — Я не злюсь на тебя. Ты хотел как лучше, я, признаться, даже, ну… Мне даже приятно было, — бубнит он, чуть отвернувшись. Его длинный палец с ярко выделенными скульпторшей-природой костяшками покоится на ободке бокала, гуляя полукругом из стороны в сторону. — Просто… Я переживаю за нее. Я ж ее знаю, она сейчас бездумно херни натворит и будет мучиться. Снова. Какавача слегка цокает языком. По-хорошему, ты сам постоянно тем же занимаешься… Только озвучивать это в данной ситуации как будто бы слишком жестоко. — Я знаю, что ты хочешь сказать, — хмуро подмечает Бутхилл, буравящий его угольными глазами снизу-вверх. — Так очевидно? — По тебе-то? Нет, — фыркает он. — Просто я сам об этом думаю. Только тут есть очень большая разница: я могу за себя постоять, если какой-нибудь условный Алмаз сильно обидится на то, что я лезу в его дела. А она еле-еле пистолет перезарядить умеет, — он устало трет переносицу двумя пальцами. — И вот что мне делать? Следить за ней? У меня столько глаз нет, да и если она узнает, то еще пуще взъестся. Оставить в покое? И просто ждать, пока ее тело всплывет в ближайшей реке за очередную необдуманную попытку выпила Алмаза? А еще хуже, — Воздух немного посвистывает на его губах, настолько плотно они сомкнуты на вдохе, — что я банально не могу позволить ей его сейчас убить, как бы нам всем этого ни хотелось. — Из-за Шнайдера? Бутхилл кивает. Новая сигарета появляется в пальцах, задушенно шипит, соприкоснувшаяся с огнем. Он уже успел объяснить, откуда растут ноги у его личной вражды со Шнайдером: выбравшись из больницы, он, как и обещал мысленно полицейскому, занялся расследованием пожара. И довольно быстро выяснил, что виноваты «Гончие», пронюхавшие, что «Легион» шарится по их базе. С тех пор Бутхилл пообещал себе, что отомстит за Лесли, чего бы ему это ни стоило. — У нас с Алмазом… Симбиоз такой получился. Он сосет кровь из меня, параллельно оглядываясь каждый раз, когда выходит на улицу без охраны, я — тяну с него информацию по Шнайдеру. По сути, это одна большая детская игра в «Ножки»: танцуем вокруг друг друга до тех пор, пока кто-то не выяснит о Шнайдере достаточно, чтобы убить. И тогда… — Самокрутка сбрасывает с себя одну крупную, мрачную искру, подыгрывая его словам. — …тогда вопрос лишь в том, кто из нас первым наступит другому на ноги. — Это… Пиздец, откровенно говоря, — спустя пару секунд молчания отзывается Какавача. — А то я не знаю… Но таков мир, в котором мы живем. Либо ты, либо тебя. Третьего не дано. И вот Обсидиан как будто бы понимает, но в то же время абсолютно игнорирует любые предостережения. И ей абсолютно плевать, кого она утянет за собой на дно в этом крестовом походе. — А может и не утянет, — увещевает Какавача с толикой сладковатой оптимистичности в голосе. Еще два напитка сами собой приземляются на стойку, желающие составить им компанию в этом нелегком обсуждении. — У нее, судя по всему, Галлахер есть. А Галлахер не дебил, он не позволит ей делать уж слишком необдуманных решений. — Как раз потому что он не дебил, я боюсь доверять ему в этой ситуации, — твердо подмечает любовник. — Сам посуди: обычный бармен, чем он ей поможет? — он делает большой глоток, пока Какавача неопределенно пожимает плечами. — Нет, этот человек не так прост, каким хочет казаться. Если он просто посредник, торгующий информацией, то почему он запросто разбазарил ее нам, ей? — Может, у него есть свои причины хотеть избавиться от Алмаза? — В том-то и загвоздка. Алмаз — один из главных его покупателей. Зачем ему лишать себя этой золотой жилы? Резонно предполагать, что у него есть какой-то куда более сложный, глубокий мотив, который мы сейчас ни на одной гуще не выгадаем. И меня это пугает: как ты уже сказал, он не дебил. Крайне вероятно, что он понимает, что Обсидиан — это бомба замедленного действия, и хочет воспользоваться ее взрывом, чтобы достичь своей цели. И вот что это значит для нас всех — темнейший лес. Какавача только и может что вздохнуть, залпом выдудонить остатки своего коктейля и громко шлепнуть донышком бокала об стойку. Если честно, у него уже начинает болеть голова от этих размышлений… Либо от алкоголя, но вот от последнего он отказываться пока не готов. — И что нам делать? — спрашивает он с интонацией, близкой к капризной, детской. — Знамо что: поедем проверять на вшивость инфу, которую нам слили. Чтобы хоть немного определиться, можем ли мы доверять ему хотя бы в личных вопросах. А дальше разберемся по ситуации, — Бутхилл хмыкает, повторяет его недавний жест таким же громким хлопком стеклянной тары об бар. Его щеки слегка порозовели, глаза подернулись мутноватой, рассеянной дымкой, точно маслянистым пятном. — А сейчас включи музыку. Раз уж у нас свидание в баре, давай хотя бы попробуем расслабиться.

…

Впервые на памяти Какавачи в «Кандалах» играет не дотошно-плавный джаз, а самая обыкновенная слащавая попса. Алмаз крайне доебист в вопросах атмосферы, даже к плейлистам придирается, а потому при гостях музыкальный фон никогда не меняется, оставаясь неизменно претенциозно-старомодным. Благо, сегодня можно дышать спокойно, потому что никакой ревизор с незапланированной проверкой уже не приедет. Или по крайней мере настолько спокойно, насколько они сами могут себе позволить: сначала они потихоньку расхихикивались, помогая друг другу отвлечься от переживаний, потом алкоголь дошел до мозга, и ржать уже захотелось не по-детски, а по-конски. От этого стало душновато, да настолько, что у каждого проступила испарина, которую пришлось глушить прикладыванием банок с газировкой ко лбу, точно в пляжном эпизоде аниме. Жаль только, что все одеты, но до раздевания еще успеет дойти… — Агх, — Бутхилл тихо выругивается себе под нос, возвращаясь к стойке. Он ходил проверять, насколько погано на улице, и вернулся с однозначно расквашенным недовольством ебилом. Какавача бы даже хихикнул, если б и без того пресс не болел от беспрестанного ржача последние минут двадцать. — Че, гадостно? — Неблагодатно, — сморщив острый нос, отвечает любовник. Он с трудом возвращается на свое место: координировать движения собственных тел для них сейчас — непосильный труд. — Ну, видимо, все еще сидим, — Какавача пожимает плечами. Его-то, в принципе, все устраивает, это Бутхиллу надо вынь да положь домой идти. Интересно, по каким таким причинам. — Видимо, сидим, — недовольно бубнит любовник, — есть предложения, что делать будем? — Можем дурачка разложить, у меня как раз колода осталась после ночи покера, — неопределенно отзывается Какавача. У него у самого голова голова особо не варит дальше невнятных «бе» и «ме». — Я бы лучше тебя разложил… — Мечтательно отзываются с другой стороны стойки. — Разложи, кто мешает? — Алмаз, сука, с камерами своими. Сам куколдится и другим жить не дает. А ведь я почти уверен, что порно с нами можно было бы продать за неплохие бабки, тск… Какавача вздыхает, обессиленно разводя руками. Он-то не то чтобы сильно беспокоится по поводу Алмаза — это Бутхилл в первую очередь волнуется за наложенные на них ограничения. — Могу тогда рефилл сделать. Либо… Он не успевает закончить. Хотел предложить потанцевать, но Бутхилл вскочил со своего места вновь, да так резко, что едва-едва удержал равновесие. — А давай я сделаю. Можно же? — Чего это ты вдруг? — Ты мне всегда готовишь, я тоже хочу сделать что-то вкусное для тебя. Ну пожалуйста? — он строит жалобные глазки, даже слегка надувает губки. Какавача только смеется. Ладно, танцы можно немного отложить… Жестом он приглашает занять свое место, пока сам пристраивается на стул за баром. Его упрашивать, по-хорошему, сильно не надо было — он и без слезливых глазок бы разрешил. Более того, ему в некой мере упоительно наблюдать за тем, как партнер крутится, прикидывая, сколько и чего налить. Правда, невооруженным глазом видно, что то, что он делает, сейчас будет неприлично приторным: двадцать персикового ликера, да еще и пятнадцать сахарного сиропа — по крайней мере так на глаз кажется — и все в тумблер. Спасибо хоть, что догадался «Ангстуры» добавить. И вот, варево в цвете юного заката уже красуется перед его лицом, украшенное ананасовой долькой из заботливо заготовленного еще Галлахером лоточка. — Фруктовый, — подмечает Какавача. — Прямо как ты. — Шалун… — он закатывает глаза со смешком. Пусть и знает, что, скорее всего, напиток окажется даже для него неперевариваемо сладким, он не может не попробовать: все-таки Бутхилл готовил. Поэтому он делает малюсенький глоточек и тут же встряхивается — сахара действительно столько, что все нейромедиаторы мгновенно приходят в состояние перевозбуждения. — Невкусно? — Нет, просто… Просто ты не знаешь, насколько крепкие у нас сиропы. На, сам глотни, — Несколько забавно видеть, как повар сам морщится, стоит губам коснуться жидкости. — Я, в принципе, уже по цвету понял, что это будет чересчур. — А зачем тогда пробовал? — обиженно сопит Бутхилл. Какавача тепло улыбается, слегка треплет его щечку, пока встает со своего места и ведет к холодильнику с газировками. — Потому что ты готовил, дурачок. А еще ради того, чтобы был повод научить тебя спасать такие вот «недоразумения», раз уж ты решил третьим барменом устроиться, — он ухмыляется, распахивая холодильник. — Нам нужно чем-то унять сладость. Так что для начала мы выберем, чем его разбавить, а потом в бокал побольше перельем. И будет хорошенький освежающий напиточек, — он одобрительно кивает на бутылки. — Выбирай. Какая зовет твое имя? Бутхилл хмурится, сканируя рядочки содовых. Так приятно за этим наблюдать: сначала он Какавачу учил, теперь вот наоборот. Такой вот круговорот знаний в природе получается. Очень здорово осознавать, что им есть чем друг с другом поделиться даже в таком незначительном житейском масштабе. А еще приятнее, когда к твоему любимому делу относятся с таким искренним интересом и восхищением, когда видят в нем искусство и волшебство, прямо как ты сам. — Слушай, а можно мне нашалить? — спрашивает партнер робко. — Хм-м… — тянет Какавача с притворным скептицизмом. — Ну бомбу ж ты не сделаешь ни из чего тут? — Вообще, могу, если у тебя тут где-нибудь найдется пара коробков со спичками, — он самодовольно ухмыляется. — Но в планах этого нет, расслабься. Я просто думаю, может, сливками и лаймовым соком разбавить это безобразие. — Твори, что могу сказать! Только помаленьку добавляй кислоту, чтоб не свернулось оно, — Какавача отвечает театрально глубоким поклоном и выкинутой в сторону нижней полки рукой. Ох уж этот элитный преступный флирт, мать честная… То ли спирт на него так действует, то ли и правда разговоры и бомбах, ножах и пистолетах его теперь заводят похлеще, чем пресловутые подкаты с каламбурами. Потому что с неба он падал в сравнениях с ангелами уже раз десять, еще когда в «Тиндере» сидел, а вот «Ты уголовный кодекс? Нет? Тогда почему мне тебя так хочется вертеть на хуе?» было чем-то действительно оригинальным. С удовлетворением он наблюдает за тем, как Бутхилл, точно ребенок на уроке труда, усердно и почти высунув язык колдует над своим зельем. — А теперь? В этот раз перед носом Какавачи приземляется лонг. Презентация, конечно, уже не такая красивая: коктейль немного вспенился наверху, а ананасовая долька, раздолбанная бесконечными попытками переложить ее из одного стакана в другой, еле-еле держится на краешке, оттопырив цедру, но все равно похвально — сливки не свернулись. С умудренным видом матерого сомелье он подносит бокал к губам и делает глоток. — Охереть… Реально бомбу приготовил… — Что, снова плохо? — улыбочка вновь сходит с точеного лица, черные бусинки глазок приобретают прохладный, грустноватый оттенок. — Издеваешься?! Это же охуенно! — Какавача настойчиво всовывает напиток в его руки. — Ты сам попробуй! Немного помедлив, Бутхилл исполняет его просьбу. Он смакует сначала наклонив голову на одно плечо, потом на другое… А потом его взгляд вновь вспыхивает перичной задоринкой, какая бывает у людей, только что получивших озарение. — Мне… нравится. — Мне тоже! — Какавача перехватывает бокал, делает еще один глоток, побольше. — Нет, реально здорово! Черт, я хочу внести его в меню! — непослушными руками он выуживает из кармана телефон, наспех начинает забивать ингредиенты в заметки. — Я, правда, пошаманю немного с миллилитрами, но вкусовая палитра просто суперская! Как мы его назовем?! — Назови его «Тест на ориентацию», — смеется Бутхилл. Его губы оставляют на щеке любовника мягкий поцелуй, пока он идет к ноутбуку. — Потому что он фруктовый? — И потому что у меня с названиями плохо. — Ладно, на трезвую голову еще раз подумаем, — хихикает Какавача. Вообще, не такой и плохой вариант, просто на язык особо не ложится. Да и у него в планах нет наливать кому-то с целью сказать: «Хей, знаю, неожиданный вопрос, и не пойми меня неправильно, но тебе случайно не нравятся парни? В сексуальном плане.» Название исекая какого-то выходит. Он даже мурчаще смеется сам себе под нос над этой шуткой, но ровно до тех пор, пока уши внезапно не осаждает сменой композиции. С немного сентиментальной, слащавой попсы на рифы электрогитары. Он дергается, сверкает недовольным взглядом из-под светлых бровей. — Э-э, куда скипнул! Верни ту песню! — А чего, у нас монополия на музыку теперь? — Бутхилл капризно надувает губки. — Под это ж даже не потанцуешь! — Какавача вскакивает, настойчиво оттягивает его руку от клавиатуры. Он не будет, конечно, насильно заставлять менять трек, но по крайней мере недовольством по ушам проедется как следует. — А ты сильно потанцевать хочешь? — Может и хочу! Верни, говорю! Бутхилл фыркает, послушно несколько раз тыкает в тачпад, пока колонки не успокаивают агрессивный рев рока резким переходом в незамысловатый бит с примитивной, но запоминающейся мелодией. А затем он складывает руки на груди, всем телом выражая свою претензию. — Эту? — Да, эту, — Какавача довольно скалится. — И как ты под нее танцевать собрался? Тут же две ноты всего. — Это потому что мы еще до куплета не дошли. Вот сейчас начнется, и я тебе покажу. С этими словами он хватает чужую ладонь и требовательно тянет за собой, в зал. Бутхилл дергает руку назад, параллельно бубня что-то недовольное на своем деревенском. — Дай хоть коктейль допью! Я еще не достаточно пьяный, чтобы демонстрировать свои жалкие умения, — говорит он уже погромче, чтобы было слышно. — Жалкие, пф… Ладно, давай шотиков бахнем. Какавача почти уверен, что у Бутхилла получится танцевать лучше, чем у него самого, но да ладно… Если нужно человеку набраться смелости, то пускай набирается. В конце концов, когда Бутхилл последний раз нормально веселился до их встречи? Года три минимум — по его словам, после побега он перешел в режим настолько глубокого загона по мести, что и есть забывал по несколько дней подряд. Просто работал, работал, работал… Жалко. Зато теперь они вместе, и Какавача может ему помочь вспомнить, каково это: быть с людьми, которые ценят, и хорошо проводить с ними время. Не зря же работает в индустрии развлечений: уж растормошить человечка он умеет. Так что он позволяет партнеру хлопнуть такую дозу храбрости, которая ему нужна, и догоняется сам. А что? Быть единственным трезвым на тусовке — дело неблагодарное. Даже если тусовка на двоих. Еще пара шотиков, сигаретка… Судя по всему, Бутхилл сейчас в таком состоянии, что уже и забыл, что когда-то был недоволен выбором музыки. Он качает головой взад-вперед, стучит носком ботинка в такт и выглядит как самый довольный сладкий мальчик на земле. — Так, все, хватит тянуть кота за яйца! — не в силах больше сдерживать порыв своего обожания к нему, Какавача хватает его за руку вновь и тащит за собой — уже сильно и настойчиво, бескомпромиссно. Они будут танцевать и точка. Потому что он так сказал. — Черт, я надеялся, что ты забыл… — медово усмехается партнер. — Я только поджег. — Ничего, подождет тебя, — с этими словами Какавача грубо выдергивает самокрутку из его пальцев и водружает в углубление в пепельнице. Бутхилл сдается. Нехотя, с выражением наигранного нетерпения к этой ситуации, он делает несколько шагов вперед. — Ну, показывай, как ты собираешься танцевать под это. — По ходу дела разберемся. Главное правильный настрой, — Какавача подмигивает, а затем делает немного неуклюжий поворот вокруг своей оси, все еще держась за его руку. И вот реально, с чего Бутхилл решил, что он сам умеет танцевать? Суть ведь совершенно не в отточенности движений и не в попадании в ритм — они не на балу среди королевских особ, где есть необходимость впечатлить высшее общество своими манерами. Они просто два человека, наслаждающиеся заслуженным отдыхом. Два человека наедине друг с другом, безумно влюбленные и делящиеся самым сокровенным. Пара глуповатых мувов и отдавленная нога — это даже близко не то, чего стоит стесняться. Так что он позволяет себе танцевать так, как того просит естество физическое и ментальное: безбашенно, развязно, смесью из детских хлопков, старперческих притопываний ногами и периодическими излишне сексуализированными жестами. Они, на самом деле, неплохо вписываются в слова песни: I feel like fucking something И Какавача — прямо как по велению вселенной, вот правда! — как раз в настроении кого-нибудь выебать. But we can be corny, fuck it …кого-нибудь высокого, подтянутого, с длинными волосами, забранными в высокий хвост на затылке. Это описание навевает какое-то чувство дежа-вю, но он слишком пьян, чтобы вспомнить, в каком именно контексте его раньше проговаривал. Sugar, I ain't no dummy-dummy I like to say, «What if?» — Представь, что на тебе галстук, — он хихикает, подступая поближе к партнеру и поднося руку к его шее. — Что, прямо так? — тот посмеивается. — Прямо так, — Розмариновые глаза намекающе сверкают, рука наматывает на себя воображаемый галстук. But if we could kiss and just cut the rubbish Then I might be on to something Видимо, Бутхилл уже насвинячился. Либо просто принял свою судьбу — не так важно. Важно то, что он подыгрывает, даже будто бы делает вовлеченно. Позволяет бесконтактно склонить себя на уровень лица любовника, затем оттолкнуть, пока ноги сами собой неспеша несут по кругу, заставляя извиваться вокруг друг друга, точно змеи вокруг Кадуцея. I ain't giving you one in public I'm giving you hundreds, fuck it На этих словах Какавача шаловливо подмигивает, отправляет мужчине два мимолетных воздушных поцелуйчика, легко отчеканенных об указательный и средний пальцы обеих рук. Тот будто бы даже смущается на мгновение, но вплетается: перехватывает одну из ладоней в полете, наклоняется, чтобы быстро отпечатать след от своих губ на чужом запястье. Something we just gotta get into Sign first, middle, last on the wisdom tooth Он разворачивается спиной, наваливаясь на партнера, виляет бедрами и вскидывает руки вверх. Ладони задевают точеную челюсть, правая лопатка упирается в металлическую мышцу. Сука, вот раньше его искренне отталкивала эта часть тела — казалась уродством, искажением на иначе безупречном теле. Но чем дальше, тем сильнее она начинает ему искренне нравиться: теперь образ Бутхилла он не представляет себе без этой таинственной, неотесанной детали, так хорошо вписывающейся в его личность. Личность добрую, теплую, душевную, вынужденную обрасти шипами и зубами в местах, где их по определению быть не должно. Все ради того, чтобы сегодня оказаться здесь. В этом моменте. ██████ wishing that the pussy was a kissing booth Taste breakfast, lunch, and gin, and juice …в моменте, в котором все звуки сливаются в один размеренный бит биения сердец. В моменте, в котором цвета перед глазами мерцают и становятся ярче самых горячих звезд. — Ты чего, стесняешься? — он смеется, хватает чужую ладонь, которую беспардонно кладет на свою талию. — Нет, просто- — Давай, больше страсти, больше огня! Сияй, детка! And that dinner just like dessert too And when we French, refresh, gimme two — Черт, ты… Этот выдох звучит таким облегченным, как избавление от душевных оков. Как разрушение границ того, что сам определил порочным. Потрясающий звук. И потрясающе скользящие мимо пупка и по тазобедренным костям руки, следом впивающиеся в его бедра. Они давят не больно, но крепко, чувственно, так, будто хотят забрать кусочек от него себе. Затем шлепок по заднице, пока поворачивают партнера по танцам лицом к себе. When I bite that lip, come get me too И Какавача действительно прикусывает губу. Потому что, мать его, этот человек нереален. От макушки до пят, от этих волшебных, зардевшихся вкусным румянцем щечек, до изящно покачивающихся бедер, когда он делает шаги вперед-назад, уже совершенно не стесняясь. Он и правда выглядит просто сногсшибательно в танце. Фигурный, точеный, будто сошедший с картины. Чудесный, неописуемый, сияющий и весь его… — Что я? Ты не закончил, — Какавача ухмыляется, а у самого слабеют колени от желания. He want lipstick, lip-gloss, hickeys too, huh …и Бутхилл, судя по всему, это замечает, потому что последний раз кружит его, а затем заваливает на металлическую руку, почти полностью параллельно полу. Продолжительно смотрит в глаза такими полными благоговения и восхищения глазами, что Какаваче искренне начинает казаться, что он тает и просачивается между его пальцами. — Ты… Ты не представляешь, как сильно я люблю тебя, — наконец заканчивает Бутхилл полушепотом. Какавача… не моргает. Галстук, который он обычно видит перед носом в такие моменты, сегодня остался дома, зато… Зато есть кое-что другое, за что цепляются его беспокойная правая рука. Она, будто живущая своей жизнью, медленно ползет по щеке, заходит за ухо. Белоснежные прядки, натянутые тугой струной, приглашающе расходятся на пути пальцев, скользящих между ними. А затем эти пальцы сами собой цепляют резинку и тянут ее вниз. О, господи… Он и правда на секунду забывает, как дышать. Просто замирает, абсолютно остолбеневший, созерцая картину перед собой. Черно-белый водопад медленно приобнимает уши, изо всех сил пытается зацепиться на них, придерживаемый за самые кончики широкими плечами… А затем устремляется вниз: стихийно, неостановимо, прядь за прядью, блестящей своим лоском в рассеянных огоньках от стойки. Они проходят мимо Какавачи, задевают ласковыми касаниями его виски и щеки, пока полностью не скрывают оба их лица от внешнего мира, точно за шторами сотканного из невесомых облаков султанского паланкина. Угольный цвет полностью теряется в рассеянном от опьянения боковом зрении, оставляя лишь раскрасневшуюся кожу в окаймовке из застывшей в мгновении вьюги. Какавача только и может, что беззвучно ахнуть: это и правда было самое красивое, что он когда-либо видел. Он буквально чувствует себя так, будто только что влюбился заново: прямо как тогда, на ферме. Когда звезды сияли ярче, чем он мог себе представить… Только теперь так сияют бездонные радужки напротив. — Я представляю… Потому что я чувствую то же самое, — шепчет он самозабвенно. А потом так же самозабвенно подтягивает это волшебное, желанное лицо к себе обеими руками: требовательно, так, чтобы через кожу передать все свое благоговение. Впивается в искусанные губы так сильно, словно это последний раз, когда может это сделать. Потому что этому человеку он и правда готов дать не один и не два поцелуя, блять, даже не сотню. Тысячи — все, которые у него есть. Пока не опухнут губы, пока не заболит язык, пока не закровят десны… Все до самой маленькой капельки себя он хочет разделить с тем, кто перед ним. — Т-твою мать… — он отстраняется только тогда, когда почти полностью кончается воздух. Голову непреодолимо сильно ведет, окситоцин в смертельных дозах растекается по сплетениям вен и капилляров. Ему нужно еще. Срочно нужно еще. С этими мыслями он вслепую нащупывает дотлевающую самокрутку. Быть трезвым на тусовке — дело неблагодарное… И если он решил торчать, то он будет делать это до отказа. Так, чтобы эта ночь отпечаталась в голове белым шумом и фантомными касаниями на кончиках пальцев. Он затягивается до упора, вдыхает столько, сколько только может поместиться в легкие, а затем вновь ныряет с головой в марево. Дым душит, путающийся меж их горячих языков, панически сбегает из уголков губ, кажущийся грязной грозовой тучкой на фоне белых волос. Пряность мешается с остаточной сладостью от персикового ликера, голова тяжелеет с каждой секундой все сильнее и сильнее. Положение резко меняется. На секунду ему кажется, что он оказался на карусели, потому что взгляд отказывается фокуссироваться, регистрируя только беспорядочно мелькающие пятна красок. Под лопатки врезается край барной стойки, в которую его вжимают, сдавив в тисках сильных рук. Какавача тихонечко поскуливает, подается бедрами вперед, чтобы обтереться об выставленное вперед чужое колено. — Что, уже? От одного поцелуя? — Слышится пьянящий смешок. — Заткнись, я в дерьмо, — отвечает он почти раздраженно. Да, уже. Да, он насквозь мокрый, и все, чего ему хочется — это чтобы его отодрали прямо на этой барной стойке под свист собственной переполненной гормонами фляги. — Лучше полапай меня. Дважды просить не нужно. Чужие нетерпеливые руки перемещаются на его задницу, сжимают, слегка шлепают. Затем подхватывают правую ляжку, чтобы обернуть вокруг тонкой талии Бутхилла, параллельно наглаживая и сминая под собой податливую упругую плоть. Это уже становится невыносимым — сердце по-настоящему ощущается так, будто ему тесно в груди, будто больно биться, будто вот-вот чувствами порвет на части. — Возьми меня, — требует он, на секунду отстранившись. — Прямо здесь? — Да. — Но Алмаз… — Срать я хотел на Алмаза, — рот перемещается на шею любовника, зубы врезаются в кожу, мышцы под которой мгновенно отзываются такой же нетерпеливой дрожью, какая бегает по его собственным. — Я хочу тебя. Сейчас. Здесь. На стойке. И ты будешь покладистым сладким сервис топом, который удовлетворит эти желания. Да? — рука наматывает на себя уже не воображаемый галстук, а чужую шевелюру, грубо дергает за нее. Это всегда работает безотказно: даже если Бутхилл всего пару минут назад был не в настроении, немного боли всегда доводит его до нужной кондиции в считанные секунды. Наверное, пользоваться этой уязвимостью немного нечестно… Но эту мысль быстро выталкивает десяток других, настолько непристойных, что всей жизни не хватит, чтобы их отмолить. — Да, Кукушонок? — Да… — шепчет партнер, разнежившийся и такой же плывущий от количества дурманящих субстанций в организме. — Да, пожалуйста, сильнее… — Я сделаю сильнее. Сделаю, как только ты сбегаешь на кухню и найдешь там масло, да? — Да… — отзывается Бутхилл безвольным эхом. Он уже хочет отстраниться, но Какавача притягивает его к себе для поцелуя вновь, правда в этот раз жесткого, кусающего. — Умничка. Давай, не тяни, — напоследок он слизывает проступившую на чужой губе капельку крови и отпускает мужчину, который тут же исчезает за дверью на кухню. Пока его нет, Какавача занимается подготовкой: наспех сдвигает два столика. Ватное тело отказывается как следует слушаться, поэтому в процессе он несколько раз бьется бедрами об углы, а стопами об ножки мебели, но настойчиво игнорирует это. Зайдя за бар, он трясущимися руками собирает все, что необходимо для задуманной им шалости, а также… моет нож, которым обычно режет фрукты. Потому что он знает: прямо сейчас Бутхилл скучает по Обсидиан. Скучает по тому, что она одна могла дать ему все это время. И Какавача достаточно в кондиции, чтобы стать ее заменой. Он слегка путается в горлышке и рукавах футболки, пока пытается снять ее нетерпеливыми, рваными движениями. Бутхилл появляется несколькими секундами позже: зардевшийся, запыхавшийся, с бутылочкой оливкового масла в руках. — Только так. Пахнуть будет, конечно- — Мне плевать, раздевайся, — шепчет Какавача припадочно, пока пытается стянуть футболку и с него тоже. Трудно сказать, сколько именно занимает процесс раздевания — ни один из них не в состоянии как следует считать минуты. Они просто теряются в вихре укусов, засосов и поцелуев, осознают, где оставили их только после того, как отметки проступают на коже. Какавача укладывается на сдвинутые столики, быстрым движением смоченного слюной пальца мажет у своей ключицы порцию соли. Бутхиллу не нужно объяснять, что они будут делать дальше: он послушно наклоняется, несколько раз целует вокруг его пупка и приоткрывает рот. Холодная текила струей живительного горного родника льется из шота мимо вставших сосков, по порогам выступающих ребер, нижние из которые образуют своеобразное рельефное устье при переходе во впалый живот. Леденящая влага встречается с обжигающим языком и губами, с причмокиваниями собирающими крупные капли с молочного полотна чужой кожи. А когда капли кончаются, Бутхилл резко распрямляется, широким мазком слизывает соль с его ключицы, очертив форму кончиком в процессе. А потом… Их губы вновь встречаются, когда он забирает дольку лайма из губ любовника. Соль и кислота пробираются в оставленные ранее острыми зубами порезы, жгутся и щиплют, делая этот поцелуй почти невыносимым, будто целуешь свежеподожженый бензин. И от этого только вкуснее: именно так Какавача представляет себе фантомный вкус недозволенного и порочного, осколков границ приемлимого. Их вкус. Двух безумцев, которые никогда и ничего так сильно не любили, как друг друга и то припадочное состояние белой горячки, которое друг другу дают. Скользкие пальцы пристраиваются между ягодиц. Когда Бутхилл успел их смазать — неясно. И похуй. Какавача вздергивает колени и разводит ноги пошире, приглашая. Один палец входит в отверстие, гостеприимно хлюпающее ему навстречу. Ему уже давно не нужна такая тщательная растяжка, какая была в первый раз: на данном этапе он вполне может начинать и с двух пальцев, разве что своих. Бутхиллу все еще приходится быть терпеливым, но это всего пара минут. А пока… — Закрой глаза, — требует Какавача шепотом. Стоит любовнику исполнить приказ, он вслепую нащупывает нож на соседнем столике и приставляет его к кубикам на чужом прессе — пока тупой стороной, лишь намекая. Но этого уже достаточно, чтобы сверху раздался дерганный стон, очаровательно дрожащий и нуждающийся. Он живет ради этих стонов. — Знаешь, что это? — Ах, боже… Пожалуйста… — Бутхилл слегка подается вперед, но Какавача выставляет вперед сжатый кулак, спрятав лезвие. — Не торопись. — Хорошо, прости… — он наклоняется, не глядя целует еще раз, попадая в бровь. Какавача пользуется этим моментом, чтобы обвить руку вокруг его шеи и подняться обратно вместе с ним — в полусидячее положение, с раскинутыми почти неестественно широко коленями, дрожащими от напряжения в бедрах. Нож вновь упирается в чужую плоть — короткий, выглядящий немного нелепым в этой ситуации. Он лишен утонченности, не кажется таинственным и опасным со своей пластмассовой ручкой и поблекшим лезвием… Но так лучше. Даже при большом желании он не войдет достаточно глубоко, чтобы нанести травмы. — Можно два пальца? Пожалуйста? — слышится над ухом загнанный шепот. Не стоит. — Можно. И он даже не попросит быть понежнее. Потому что сам уже абсолютно на грани — собственное дыхание мешает думать, собственные конечности зудят и жгутся от нетерпения, собственное тело принимает осознанное решение игнорировать легкую боль от излишне грубой растяжки. Черт, Какаваче просто необходимо как можно скорее ощутить его в себе. Нужно впиться ногтями в спину больше, чем нужен кислород. Нужно запустить язык в этот рот сильнее, чем пить. Нужно уткнуться носом в эту шею сильнее, чем нужен ебаный инстинкт самосохранения. Кончик ножа упирается в углубление между кубиками, все еще немного нерешительный, из последних сил сдерживающийся. Маленькое углубление образуется на шрамированной коже под ним, когда он надавливает, пробуя плоть на податливость. Сдавленный скулеж сверху переходит на мольбы трясущимся полушепотом. Рука сама собой тянет лезвие вниз, к пупку, оставляя за блеклым металлическим блеском кричаще-красную тоненькую борозду — совсем неглубокую, робкую, хирургически точную. — Ах! П-прелесть, пожалуйста!.. Вот уж и правда: ах. Какой волшебный стон, какая чарующая крупная дрожь пробивает крепкое тело, как сладко ускоряются пальцы, уже почти агрессивно массирующие простату. Это напрочь отбивает какие-либо остатки сознательности, выкидывая их из головы вместе с выдохами. Трясущаяся ладонь невольного заигравшегося гаруспика впиваются в рукоятку, ведет хищно бликующую сталь за собой, оставляя новый след — уже куда более глубокий, чувственный, будто стремящийся не просто раскрыть мякотку, а полноценно достать до самой души. Это… почти как резать фрукты, вот правда. В каком-то смысле этот нож вписывается идеально. Немного неподатливая кожица раскрывается, брызжет россыпью капель, точно разбившийся под невероятным давлением рубин. Горячая влага приземляется и на его собственное тело, пока Какавача в полузабвении приникает то к одному порезу, то к другому, запуская внутрь язык и купая рецепторы в дурманящем вкусе. Вкусе, который кричит об опасности, но от которого невозможно оторваться, единожды попробовав. С каждым новым днем он все больше подсаживается на этого человека: на его голос, на его запах, на вкус, на касания, на ауру, на то, как чувствует себя рядом с ним — на саму сущность. И в такие моменты он действительно чувствует себя так, будто сдохнет от ломки, если они разлучатся по какой-то причине. Он не единственный теряет контроль. Бутхилл уже не спрашивает, готов ли он, просто вдалбливает внутрь еще один палец, будто перед ним такая же бесчувственная мякотка фрукта, что в нем самом. И Какавача боготворит этот момент. Пусть стон немного похож на писк, а пальцы стоп непроизвольно поджимаются от легкой боли, это как раз то, что ему нужно сейчас. Шрам на шее изводит напоминаниями о себе, мучает тело перевозбуждением, пока руки сами собой режут еще и еще, даже оставляют несколько отметин в форме сердечка под ключицей. Любимый предмет искусства… весь мой. Не уходи. Будь рядом. Будь моим. Тебе не нужна Обсидиан, тебе не нужен Каракал, тебе не нужен никто из них. Я буду ими всеми. А ты будешь всем для меня. Скользкие пальцы исчезают из ануса, на прощание мазнув по ляжке влагой. Теперь они перемещаются под его ягодицы, подхватывая на руки, и Какавача рефлекторно обвивает обе руки вокруг чужой шеи, чтобы удержаться. Он не смотрит, куда его несут и как быстро, просто с упоением оставляет засос за засосом вокруг кадыка. Но Бутхилл, ох… Бутхилл прекрасно помнит, о чем он просил. Потому что усаживает его на углубление со внутренней стороны барной стойки — туда, где он обычно и занимается приготовлениями. Новый поцелуй — настолько несдержанный, что рвет губу сразу в нескольких местах, новое касание меж ягодиц каменно твердым органом. — Да, пожалуйста, да… — хнычет Какавача нетерпеливо. Прямо тут. Прямо в месте, где он был рабом и заложником на протяжении невыносимо длинных шести месяцев. Прямо в месте, где ненавидел того, кому доверяет себя в самые уязвимые моменты. Прямо в месте, которое погубило его любовь к любимому делу — теперь оно разжигает новую любовь к человеку напротив. На это теплое бархатное дерево он ставит обычно напитки, но сегодня — локти, выгибаясь в спине, пока чужая разгоряченная плоть раздвигает стенки его собственной. — Я люблю тебя, — шепчет Бутхилл, склонившийся к нему и давящий на живот большим пальцем — ровно так, как Какавача любит. — Я то-же… л-люблю те… Мн… Ах! — Да, вот так сладкий, вот так… Наслаждайся, — порывы воздуха с его губ жгут скулы и висок. Ох, он насладится… Насладится так, будто это первый и последний раз. Он вопьется в широкую спину ногтями, выронит нож, но продолжит беспорядочно кусать и вылизывать свежие порезы, пока влага стекает на него самого. Пока с каждым новым толчком они все больше перемазываются в соках друг друга и пока кожа хлюпает, превращающаяся в поразительный по своей красоте витраж из светло-телесного и блеклой алой размазни, косыми разводами укрывающей дышащее полотно. Пожалуй, сейчас идальный момент. Как раз такой, когда они оба отпустили контроль и оба не слышат ничего, кроме стонов друг друга и биения сердец. Когда не чувствуют ничего, кроме сладкого онемения в каждой клеточке, переполненной удовольствием. Они делят этот экстаз от и до, и было бы честно… разделить боль в том числе. — Укуси меня, — сбивчиво просит Какавача, подаваясь вперед. — Куда? Правильно. Не спрашивай, уверен ли я, не пытайся отговорить. Просто дай мне кусочек себя. Дай мне узнать, каково это: чувствовать то, что всегда чувствуешь ты. — В — мнх! — в шейку… Пожалуйста, я не могу больше! Туда, куда обещал укусить еще давно, но так и не исполнил это обещание. Туда, где гнездится зараза, откуда все началось — в очаг его порока и напоминание о том, кем он является. И если им суждено сплетаться самым низменным и жалким, превращая его в возвышенное, то более подходящего местечка не найти. Теплая рука бережно обхыватывает его шею, притягивая к себе. Губы проходятся по челюсти, прихватывают мочку… Ожидание только подстегивает интерес, измывается над гиперчувствительным организмом, стремительно приближающемуся к пику. Раскаленный язык мажет последний раз по коже, а затем уступает дорогу леденящим страхом и желанием клыкам. Сначала кончики, потом еще один нерешительный миллиметр… А затем зубы входят в него до основания одним резким, требовательным движением челюстей обезумевшего зверя, в темп безжалостно сильного толчка. А потом еще одного, еще… Какавача растекается по стойке так, как растекаются разлитые напитки. Стоны хрипят и срываются, мелкие слезы собираются в уголках глаз, пока чужие язык и губы сцеловывают кровь с его шеи, зализывают оставшиеся ранки, шепчут слова любви и комплименты. Раньше он терпеть не мог, когда кто-то обращал внимание на его рубцы, считал искренним уродством… Сейчас же каждое касание до них заставляет чувствовать себя таким любимым и особенным, что хочется визжать. Теперь это не порок и не объект ненависти, это часть него. Любимая, нежная, уникальная — именно такая, какой ее всегда видел Бутхилл. Каким Какавача видит его в ответ: не жестоким монстром, высасывающим из него струйки кипящей крови, а заботливым лекарем, позволяющим принять ее и взглянуть как на благодать, символ его человечности. — Бля… Ах! Пожалуйста, вот так, вот так, просто не останавливайся, умоляю, прошу! — он уже почти кричит в чужое ухо, впиваясь окостеневшими пальцами в замызганные красным волосы. Но Бутхилла и просить не надо. Он всегда прекрасно чувствует тело партнера, всегда сам выбирает нужный темп. Не ускоряется и не замедляется, просто находит идеальную скорость и держит ее до последнего, будто сама концепция усталости ему не знакома. Какавача закатывает глаза и размякает, позволяя гормонам творить свою магию: длинные фрикции, снова и снова ласкающие сплетение нервов, почти убаюкивающе ровные толчки и вульгарные словечки, сказанные возбужденным полушепотом прямо в ухо и оглаживающие как будто бы напрямую мозг. Еще пара движений, мучительно долгое мгновение спазмов и дрожи… И прилив окситоцинового цунами сбивает с ног, на секунду прерывающий дыхание и разгоняющий сердце до предельно допустимой частоты. Несколько последующих толчков грубо вбиваются в разнеженное тело, ощущающее каждое движение и вибрацию от и до, мельчайшими сосудами. Нетерпеливые выдохи, щекочущие взмокший лоб и разгоняющие прядки светлых волос по вискам, а затем блаженное напряжение, сопровождаемое задушенным сиплым стоном и горячим потоком спермы, льющейся внутрь. Они замирают на несколько секунд, переводя дыхание. Даже бесконечный поток поцелуев останавливается, позволяя просмаковать мгновение до последней капельки, высосанной с голых, обглоданных дочиста костей экстаза. Какавача громко вздыхает, откидываясь на стойку и мурча себе под нос мат вперемешку с признаниями в любви. Бутхилл же промаргивается и дергается, вынырнувший из омута похоти и ошарашенный. — Ох! О боже, прелесть, я… Прости, я… Холодные пальцы ложатся на укус. Наверняка он выглядит довольно жутко, но Какавачу это абсолютно не колышет. Наоборот, он льнет к любимой руке, приносящей облегчение извечно донимающему его жару. — Не надо. Реально, не надо, — он ухмыляется, демонстрируя расслабленную улыбку. — Лучше скажи: где у нас камера? — А, ну… — он секундно медлит, а затем немного зажато кивает на дверь в подсобку. — Вмонтирована в потолок. А что? — Нас было видно? Бутхилл фыркает, игриво проводит пальцами по его все еще неровно вздымающемуся животу. — От и до. Не могу гарантировать, что Алмаз именно сейчас смотрит, но записи у него точно останутся. — Вот как, — Какавача простодушно хмыкает, а затем притягивает партнера к себе, чтобы впиться в его губы. Средний палец на левой руке сам собой оттопыривается, вытягивается в направлении камеры в нагло-демонстративном жесте. Потому что Алмаз может сколько угодно издеваться, пытаться контролировать, кошмарить и беситься. Но волю к борьбе у него отнять у них не выйдет, как показывает их общий опыт. Отстранившись, он улыбается настолько широко, что со стороны его можно было бы счесть безумным. — Знаешь, меня в какой-то мере заводит мысль о том, что он это увидит. — Конченый… — Бутхилл усмехается, убирает прядку его волос за ухо, коротко трется своим носом об его. — Меня, кстати, тоже. — Я знаю. Может, еще разочек? Кукушачье лицо на мгновение замирает, будто тормознутый компьютер, подгружающий программу ответа. А затем в музыку, совершенно потерявшую свой плейлист, настроение и направление за это время, врывается один протяжный, звонкий, умопомрачительный щелчок пальцами. — Чего ты, Кукушонок? — сощурив глазки, спрашивает Какавача. Ему уже не терпится услышать эту охуительную идею. — Я название для коктейля, кажется, придумал. — Ну-ка? — Как насчет… «OMG»? — Э… Попсово. — Если расшифровку не знать, — хихикает мужчина шаловливо. — А расшифровка — «One More Orgasm.» Какавача зависает. Водит языком по свежей ране со внутренней стороны губы, размышляя. Нет, ну вообще, неплохо… Очень неплохо. Вон, коктейль «Сперма бармена» существует и ничего, даже на международном уровне признается. Чем этот хуже? К тому же, можно будет подавать в качестве намека с неоднозначной лыбой на лице. — Ужасно. Оставляем, — наконец отвечает он, а сам обвивает ноги вокруг бедер любовника, притягивая к себе. — Так что? Еще разочек? Или сначала по «Еще одному оргазму»?