Постоянный клиент

— Тск! Ау, ау, ау… — Тихо, тихо… Не дергайся. С этими словами Бутхилл бережно прикладывает наполненную спиртом ватку к шее любовника. Делать хуйню — это одно. Пожинать ее плоды — совершенно другое. Именно поэтому перевязка оказалась куда более болезненной, чем сам укус: каждое касание до ран отзывается во всем теле жгучей агонией, почти выводящей на тремор. — Да!.. ебаный по голове!.. — шепотом матерится Какавача, против воли вскидывая плечи. Видимо, его саморазрушительные привычки наконец взяли свое, и теперь организм противится любой попытке по-настоящему позаботиться о нем. Зато в самое горнило опасности — это пожалуйста, это мы только рады, в любой, блять, день. — Это куда больнее, чем сам укус даже, я говорю тебе! — Еще бы, — усмехается любовник себе под нос. — Ты и алкоголем в моменте ширнулся, и адреналином, и окситоцином… Я б не удивился, если бы ты не почувствовал, как тебе оторвало руку в процессе, — он горько вздыхает, цокает языком, явно в попытках замять неловкость ситуации. — Помнишь… Помнишь, я говорил, что спустился из больницы по окнам? И что потом болела нога? — Ну? — Ну вот оказалось, что я ее, нахуй, сломал тогда, — крякает Бутхилл. Он активно избегает зрительного контакта, вместо этого сосредоточившись на накладывании повязки. — И пробежал я с этим переломом… Ох, как бы не соврать… Километров шесть? Даже семь, может быть? Какавача только вскидывает брови и театрально громко выдыхает, подчеркивая свое изумление. Нет, он знает, конечно, что под воздействием адреналина человеческое тело способно на невообразимые вещи, но чтоб прямо так… — Короче, люди удивительно живучие создания, особенно в режиме «бей или беги». Если б умели в анабиоз впадать, может, и тихоходкам бы на клыка дали, — продолжает партнер цинично. Его пальцы бережно приглаживают пластырь сначала у кадыка, затем с другой стороны, ближе к позвонкам. — А тараканы? — кисло фыркает Какавача. — Тараканы — сосать. Они вон в прошлом веке почти ебаться перестали, потому что им в сахар подкладывали отраву. Как по мне, так это признак слабости. Он даже слегка хрюкает, слушая эти рассуждения абсолютно безэмоциональным тоном и с прямейшим лицом. С другой стороны, это не лишено смысла, учитывая абсолютно обратную человеческую склонность к сексу под веществами. Брр. Даже плечо опять само собой дернулось, подталкивая чужие пальцы, которые послушно переместились почесывать под челюстью. — Я думал, «сосать» — это про клещей обычно, — поддерживает шутку Какавача. И пусть Бутхилл сам эту шутку начал, он не отвечает. Лишь вздыхает и поднимается с кровати, а затем удаляется, поспешно закинув бинты и антисептик в аптечку. Какавача поджимает под себя ноги, утыкается в колени носом. Закончилось их свидание в баре на пике: много грязных шепотков, много стонов, много удовольствия. Назад они шли тоже еще более-менее бодро: что-то шутили, хихикали друг другу в плечи, зажимались в тенях, едва не доводя друг друга до очередного внепланового перепихона… А потом пришли домой и оба осознали, что пик, судя по всему, оказался точеным. Вернее, Какаваче-то еще более-менее нормально — ну поболела шея, ну горло сушит, — не смертельно же. А вот Бутхилл… Что-то совсем в концу сдулся. Уже с час отказывается смотреть в лицо, поджимает губки, отчаянно прыгает с темы на тему, будто в горячую картошку сам собой играет. И вот с одной стороны понять его можно, а с другой… Какавача терпеть не может его таким видеть. Не первый раз себя на этой мысли ловит. Наверное, так просто проявляется его забота… По крайней мере это единственное оправдание, какое он может сам себе придумать. Трудно видеть любимого человека грустным и подавленным — и ему совершенно не сложно поддержать, дело совсем не в этом. Просто… Просто не хочется, чтобы уходило то, что ему так нравится в этих отношениях. Не хочется терять искру, страшно отпускать страсть, благодаря которой они и сошлись. «Ненасытность и дикость, боль и спазмы во всем теле, когда прешься с чего-то запретного и неправильного.» И не хочется чувствовать себя виноватым за то, что наконец-то принимаешь эту свою сторону. Он тихо вздыхает. Металлическая рука, слабо блестнувшая в потерявшемся лунном блике, протягивает ему стакан. Какавача мягко улыбается, принимая из нее воду. — Спасибо. — Не за что… — с придыханием отзывается Бутхилл. Матрас тихонечко скрипит, прогибаясь под его весом, — …это меньшее, что я могу сделать, — добавляет он шепотом, будто для себя самого. Комната заполняется жидковатой тишиной, нарушаемой звуками по-плебейски громких глотков. Какавача в некой мере надеется, что любовник продолжит предложение, но тот молчит, будто из них двоих в рот воды набрал он. Забирает опустевший стакан, ставит его на тумбочку… а затем встает не оборачиваясь и встряхивается, точно собирается уйти. И вот тут уже нельзя ничего не сказать. — Ты куда? — Пойду… прогуляюсь, наверное, — глухо отзывается потухший баритон. — Ты поспи, тебе работать за- — Ты сдурел?! Какое «прогуляюсь»?! — Мне нужен свежий воздух. И немного, ну… — Окно откроем! Так, иди сюда. С этими словами он цепляется за чужое запястье, точно питбуль за щиколотку, и тянет мужчину на себя, силой затаскивая в кровать. Тот не сопротивляется, но и не проявляет особого энтузиазма: лишь продолжает прятать глазки в кукушачьих перышках ресничек, покусывая и без того испещренные старыми болячками губы. — Руки! — командует Какавача. А затем принимается стягивать с партнера водолазку, отчаянно цепляющуюся за каждую неровность на теле. Последний слегка морщится, пока послушно вскидывает обе руки, чтобы вскоре вновь оказаться голым по пояс. — Ты будешь спать со мной, понятно? Никаких гулянок, — недовольно пыхтит Какавача, что базарная бабка, отпускающая товар со скидкой. — Нет, поглядите на него! Я с ним встречаюсь, а он даже обнять на сон грядущий не может! Где это видано! Он старается звучать как можно более театрально-комично, как гиперболизирующий мультяшного персонажа актер озвучки, чтобы не дай бог еще больше не раскачать эту лодку. — Прости… — выдыхает Бутхилл виновато. — Я не подумал. Я с тобой полежу. Какавача кидает ему хмурый взгляд исподлобья. Даже пальцы на секунду замирают — прямо так, на пуговке джинс. — Ты поспишь со мной. И даже не думай никуда свинтить. Я серьезно. Бутхилл мнется еще несколько секунд. Комично морщит острый носик, сводит бровки к переносице, уводит плечи… А потом сдается. Со вздохом он сам запускает руки к ширинке, на мгновение путаясь между пальцами партнера, и принимается стягивать с себя одежду. — Вот так, — Какавача победно вздергивает лицо. — И чтоб я от тебя такого больше не слышал! Пока они укладываются в постель, ему приходится самостоятельно перекинуть чужую руку через себя, подвинуться ближе. Бутхилл дергается и отстраняется так, словно прикосновения обжигают. Срань господня, ну нельзя же так!.. — Ты переживаешь по поводу укуса? — спрашивает Какавача спустя еще минутку болезненно бесплодной тишины. Если не получается переплыть на эту тему плавно, как следует, значит придется бить сразу в лоб. Потому что, ну правда, эти замалчивания очевидного уже ни в какие ворота не лезут. — Угу… — следует в ответ жалобный скулеж из-за спины. — Я же тебе сказал: оставь это. Я сам тебя попросил, мне было приятно, чего ты загнался? — Дело… не совсем в этом, прелесть, — отвечает задушенный шепот, наполовину потонувший в пушистом пшеничном затылке. — Мне… Мне просто очень страшно. Если я один раз сделал тебе больно, значит, смогу еще. Меня пугает эта перспектива. — Ну с Обсидиан же тебя эта перспектива не смущала! — фыркает Какавача почти раздраженно. Бутхилл замирает. Даже его дыхание, кажется, на секунду упархивает из тела, оставляя вместо него пластмассовую болванку-манекен — абсолютно пустую, застывшую в моменте. Какавача вновь подталкивает его плечом, почти буквально выбивая ответ. — Мне… не нравится это сравнение, — бубнит любовник. — Почему? — Сам, бля, подумай, почему! — огрызается он, резко переворачиваясь на спину и выпуская из губ поверженный стон. — Прости. Слишком грубо получилось… — через пару мгновений добавляет он, выпустив пар. Какавача вздыхает. Такой у него партнер маленький дурик, что даже злиться на него толком не получается за этот всплеск. Он бережно переплетает свои пальцы с чужими, сжимает, как в тот раз, когда они делали друг другу массаж. — На самом деле, сравнение самое что ни на есть подходящее. Подумай об этом вот как: ты с ней… Вернее… Вы вместе делали такие вещи, от которых волосы дыбом встают. Но даже тогда, когда она сама нарывалась и требовала прикончить ее, ты этого не сделал. И поэтому я тебе доверяю, — большой палец играет с чужими костяшками, флуоресцентные глаза медленно блуждают из одного угла потолка в другой, что потерявшиеся во мраке мотыльки. — Я знаю, что ты не чудовище, Бутхилл. Я всецело верю, что ты бережешь меня и не переступишь черту. Я люблю тебя таким. А ты любишь меня. За то, что мы вместе можем ходить по этому краю. Снова тишина. Снова сопение. Снова глубокий вдох спустя, кажется, пару минут. А потом, наконец, облегчение: чужая ладонь выпутывается из хватки, приобнимает, запирая в клетку из упругих мышц и щекотливых белоснежных прядок. Бутхилл трется носом об его висок, постепенно успокаиваясь: его дыхание колеблется с каждым мгновением все меньше, пока не становится похоже на размеренное шипение безмятежных волн. — Люблю. Очень сильно люблю, — повторяет мужчина с небывалой нежностью в голосе. — Прости. За что? — То-то. Я скажу «красный», если будет чересчур, помнишь? Все будет в порядке. А до тех пор не забивай себе голову ненужными переживаниями. Все в порядке. Я в порядке, — он немного ерзает, находя себе позицию поудобнее, а затем продолжает. — Ты говорил, что не планируешь никуда исчезать в ближайшее время. Вот и не уходи. Не надо прогулок среди ночи, не надо молчания, не надо попыток спрятаться, чтобы сберечь меня… Лучше будь рядом. Вместе мы со всем разберемся. — Да… Буду. Я никуда не уйду. Обещаю. Какавача отвечает мягкой улыбкой самому себе под нос. Он прибивается спиной к широкой груди, глубоко зевает, расслабляясь. Постепенно бесплодная тишина в комнате согревается, наполняется уютом. Пока он засыпает, в воздухе все еще витает та самая полюбившаяся ему мелодия, живущая в рассеянных воспоминаниях коренных Пенаконийцев. Периодически эта колыбельная прерывается осторожными поцелуями и признаниями в любви, постепенно угасающими за густой пеленой дремы.

…

Следующим утром все уже было так, будто этого разговора и не произошло. Бутхилл вновь разбудил его, принес кофеечек в постель, проводил до работы, а затем пошел заниматься своими делами, как и в последующие несколько ночей. Вечера тоже были рутинными, благо, несмотря на обычно неприглядную коннотацию этого слова, эта рутина Какаваче нравилась: настольные игры, кино, вкусные ужины, прогулки. Прямо как тогда, в студенческие годы, которые считал самыми яркими в своей жизни, рыжим язычком пламени на фитиле ароматной свечи. Единственное что, оказалось, что он попался на типичную уловку для двоечника по физике: то алое пламя казалось ему горячим лишь потому, что он раньше не касался пламени синего. Теперь его не ругали за то, что на телефоне стоят приложения для ставок, не стыдили за дебильнейшие шутки, позволяли вольности, о которых он и мечтать не мог раньше. К обычным развлечениям для обычных людей добавились регулярные походы в тир, чистка оружия, изучение методов слежки, составов взрывчатки и… несколько экстремальных способов самозащиты. Все-таки в какой-то мере напасть первым — значит предотвратить нападение чужое. Немного жаль только, что пришлось немного повременить с расследованием, потому что переговоры насчет машины все еще не были улажены. Бутхилл, оказывается, тот еще капризуля в вопросах своих «коней» — что живых, что металлических. Ему нужен был определенный размер багажника, определенный материал салона, определенный внешний вид… И это еще не говоря о технических характеристиках. Поэтому пришлось ждать, пока подходящий автомобиль доставят из-за границы, а затем закончат с необходимыми модификациями, перед тем, как его наконец можно будет использовать. Какавачу, в принципе, это все не сильно смутило: чисто на уровне интуиции он уже более-менее понимает, что к чему и зачем нужна вся эта дотошность. Он даже вопросов лишних не задал по этому поводу, просто пожал плечами и принял для себя эту ситуацию как данность. Да и играть в детектива в рабочие дни, по справедливости, запарно. Так что на следующую неделю он просто погрузился в свою любимую, уютную трясинную рутину. Как сегодня, например. Стены тира уже давно перестали нагонять на него чувство неприятного лиминального трепета, облезлые и изъеденные термитами, они теперь просто являются декорацией. Просто маячат в боковом зрении, не отсвечивают, жить не мешают. Звуки выстрелов тоже не режут слух, а мужик на ресепшене перестал отталкивать своей молчаливостью. Наоборот, сейчас эта его немногословность кажется крайне выгодной чертой: и правда не хотелось бы отвечать на лишние вопросы. А моментами Какавача даже ловит себя на том, что прикрывает глаза и позволяет себе прочувствовать процесс всем телом: целующую запястья отдачу, после которой он встряхивает кистями, точно после удачно исполненного престиссимо, разносящееся по комнате, что по концертному залу, эхо, звуки выстрелов, похожие на аплодисменты удачным попаданиям… Полигон стал для него своего рода сценой. Досадно только, что на этой сцене главный актер, сценарист и режиссер даже близко не он. Он-то еле-еле пристрелялся к очертаниям голов мишеней в неподвижном состоянии, зато его спутник… Ох-ох-ох, его спутник — просто нечто. И как бы Какаваче это ни было неприятно признавать, в этом контексте он куда более подходит на главную роль: меткий, прыткий, элегантный и, наверное, излишне показушно гиперболизирующий эти свои черты. Абсолютно неподражаемый, одним словом. И Какаваче почти стиснутых в спазме челюстей хочется быть на его месте. С тихим рычанием он опускает свое оружие для перезарядки. Мишени на фоне замедляются, поскрипывают проржавевшими колесиками об рельсы, издеваясь над слухом. Какавача морщится, как и всегда во время тренировок по стрельбе. Может быть, ему они и доставляют искреннее удовольствие, но только тогда, когда у него хорошо получается. Сегодня же… — Бесишь меня сейчас, — ворчит он, стирая пот со лба. — Н-да? Чем же? — Нахальный вопрос из-под правой руки сопровождается игривым смешком. — Да я в принципе не понимаю, зачем ты сам стреляешь, если всегда попадаешь! — он кивает на мишени, которые к этому моменту совершенно перестали пищать и застыли на месте. Теперь на них еще лучше видно разницу в сноровке: пусть они все уже в пресквернейшем состоянии, свежие отметины от пуль в их головах все равно бельмом вгрызаются в глаза и напоминают о том, что их оставил вовсе не Какавача. — Повыебываться, что ли, ходишь со мной?! — Пха! В том числе, — отвечает Бутхилл, самодовольно скалясь. Металлическая рука откидывает челку, открывая вид на ничуть не вспотевший высокий лоб. — Ты просто душка, когда куксишься, что я могу поделать? — он картинно разводит руками, подступая ближе. Какавача определенно уже слышал что-то подобное в свой адрес, да и он действительно постоянно бурчит, когда они в тир ходят… Он позволяет любовнику наклониться к себе и потянуть за щечки. Железная рука мнет немного больнее человеческой, а слова превращаются в кашу на языке, но это определенно успокаивает. Сам довел, сам успокоил — самостоятельный мальчик, ничего не скажешь. — А если серьезно, не могу же я просто в сторонке все время стоять, — продолжает любовник мягко. — А без учителя чем ты тут сам заниматься будешь? — Пока тс-то я выутсил только то, сто у меня безнадезно хелово полут-сяется, — Какавача чуть закатывает глаза, пока чужие руки безжалостно превращают его лицо в податливое тесто для пирожков. — Ну вот что бы ты без меня делал? — Бутхилл переливисто смеется, ласково щекочет за ушком, вдоволь натискавшись. — Если б не я, то кто бы тебе сказал, что у тебя, вообще-то, есть прекрасный прогресс? — В чем это? — Какавача фыркает, но ушки навостряет — физическое ему уже нагладили, осталось только моральное для полного счастья. — Встаешь ты правильно уже автоматически. Нет напряжения в мышцах, нет страха перед выстрелом. Ведешь тоже уверенно, хорошо выбираешь удобную цель… — перечисляет Бутхилл, выкидывая из кулака палец за пальцем. — Только меткости от этого как-то не прибавляется… — Меткость далеко не так важна, как тебе кажется, прелесть. Большинство людей уже готовы пойти на уступки, если просто видят оружие в твоих руках. Самое главное — это выглядеть уверенно. А ты, поверь, выглядишь более чем уверенно. Какавача вздыхает. По-хорошему, он с этим обучением и так сильно опоздал — ему бы с детства уметь стрелять, учитывая Сигонийскую действительность. Даже немного сам сейчас удивляется, каким таким образом он остался жив, учитывая, что доселе из оружия у него был лишь острый язычок и полные жалости глазки для любого противника: что для случайного нарика, что для Алмаза. Поэтому мысли о том, что убьет еще пару лет на практику, практически невыносимы. Как будто бы у него банально не хватит терпения продолжать делать одно и то же, при этом не замечая никакого прогресса. Особенно учитывая, насколько быстрым галопом понеслись события по жизни последнее время. — А промахиваешься ты, потому что торопишься. Но в этом нет ничего страшного, со временем ты наработаешь удобный для тебя темп. Сейчас попробуй не пытаться угнаться ни за мной, ни за своими ожиданиями. Просто целься как следует, и у тебя все получится. — А может, можно какие-то другие упражнения поделать? — Это какие, например? — усмехается Бутхилл. — Серьезно, ты глубоко заблуждаешься, если думаешь, что мое обучение как-то отличалось. Я делал все то же самое, только с бутылками и яблоками. — Ну, знаешь… — Какавача немного медлит, подбирая правильные слова для того, что скажет следующим, — …в более стрессовых условиях. Сам же говорил, что под адреналином человеческое тело двигается лучше, реагирует быстрее… — Такого я не говорил, — поправляет любовник. — Я говорил, что люди под ним на удивление живучие и выносливые, да. Но я не обещал тебе магическую трансформацию в форму босса видеоигры или киборга. Все, давай, меньше слов — больше дела. У нас и так времени всего на одну попытку осталось. — Нет-нет, не обещал, просто… — пусть Какавача и слушается, покорно вставая в стойку и вскидывая оружие, он не может не продолжить эту тему: вкрадчиво, осторожно. Разумеется, дело тут вовсе не в тренировках, они оба это понимают, — …просто, знаешь, может быть, это было бы эффективнее. Бутхилл заносит палец, готовый нажать на кнопку и запустить механизм. Его острое лицо все еще подернуто околомечтательной улыбкой, однако в голос вплетается пусть и одна, но очень явная нота обеспокоенности. — Да не было бы. Хотя в одном ты прав: ни один полигон не подготовит тебя как следует к настоящим боевым действиям. Как раз потому что в такие моменты у новичков полностью отрубается мозг, и приходится действовать исключительно на мышечной памяти. Поэтому и нужно все до мельчайшей детали отработать, чтобы- — Так может быть, — Какавача перебивает его на полуслове. Кажется, в этот самый момент его терпение иссякло: все-таки все эти тренировки изначально и затевались, чтобы он мог поехать на настоящее задание. И если доселе он мог выдавливать из себя интерес, то теперь его сосуд пуст, и ему нужно больше. Ему всегда было и будет нужно больше, - нужно прочувствовать, как оно бывает в стрессовых условиях? Шоковая терапия своего рода. Чтобы, ну, не было выбора, кроме как обучаться на ходу. Взгляд обсидиановых глаз медленно переводится на него. Бутхилл замер на месте после этих слов, прямо так, с занесенным пальцем и пушкой в руке. Доселе беззаботная, теплая улыбка на его лице единожды вздрагивает в левом уголке губ. — А ты сильно спешишь куда-то, что ли? — Да знаешь… Расследования, Алмаз, Обсидиан… Как будто бы, у нас не то чтобы много времени. Да и… — Оружие опускается, беспокойный язык единожды проходится по стремительно высыхающим губам, — …ты сам обещал, что возьмешь меня на настоящее задание, когда я смогу постоять за себя. А я, как ты сказал, вполне себе могу в некой мере. — Ты уже был на настоящих заданиях, — Бутхилл щурится. Странно, что внезапно пытается свести подобные темы на нет и играет в дурачка. До сих пор он был очень даже не против обучать партнера всему тому, что знает и умеет сам. — Я имею в виду… — Нет, — отрезает он ничуть не менее резко, чем звучит выстрел. К этому моменту ласковое выражение полностью сошло с его лица. — Почему? Ты же всегда был только рад- — Потому что обучить тебя — это одно! Повезти куда-то, где я более-менее могу оценить угрозу и на что-то повлиять, — тоже! Но сознательно закинуть в место, где в любой момент могут шмальнуть, где совершенно неясно, смогу ли я тебя защитить, — совершенно другое! Как я могу так поступить?! Какавача цокает языком. Вновь эта ненужная ему забота, рожденная комплексом вины. Как будто бы Бутхилл заранее навыдумывал себе самых плохих вариантов развития событий, и теперь существует отдельно от реальности, в своей голове, где все эти «самые плохие варианты» уже часть действительности. Да и как будто бы никакое из заданий, на которое они ездили, не было освящено заботливым попом в качестве гарантии безопасности. Всегда есть шанс, что произойдет что-то непредвиденное… А Какавача живет ради этих шансов. — Я просто посмотрю, — он делает медленный шаг вперед — вальяжно и растянуто, точно сквозь водную гладь. — Я не буду лезть на рожон, — еще один шаг. Ближе. Интимнее. — Меня не нужно будет защищать. Я просто… хочу попробовать. Хочу знать, каково это, — и вот, он уже вжимает партнера в стойку, уперевшись в нее обеими руками и хищно поблескивая вульгарно-пурпурными глазками. — Да и я далеко не бесполезен в твоей работе, ты сам уже не раз убедился. Мы с тобой — полноправные коллеги, разве нет? — он томно выдыхает через нос, чуть прикрыв глаза. Воздух между ними быстро нагревается, и без того до нельзя спертый, чужие крепкие бедра дурманяще подпирают собственные. — Я не буду лукавить, Кукушонок, я скажу прямо: мне интересно. Мне интересно продолжить изучать, в какой реальности ты живешь. Бутхилл выдыхает коротко и рвано. Его пальцы цепляются за край стойки, точно за спасательный круг. Только спасать в этой ситуации никого не надо, Какавача уверен. А еще он уверен в том, что у него почти получилось. Еще один маленький толчок. Ты не откажешь. Ты никогда не отказываешь. — Это… не самая веселая реальность, — потерянно выплевывает мужчина. Его взгляд блуждает с лица партнера на стены за ним, затем перепрыгивает на пол, ползет по их ногам, почти сплетающимся друг с другом, что стволы ив. — Что может быть интересного в кровавой бане? В криках? Какавача отвечает ему хитрой усмешкой. Он перехватывает левую руку любовника, перемещает ее на повязку на своей шее. Ладонь вздрагивает, но он силой удерживает ее на месте, заставляя прочувствовать все до последней капли: тепло нагретого его шеей бинта, неровности в районе пластырей, крошечные капельки влажной испарины на коже, куда позволяет пробраться кончикам пальцев. Смотрит на то, как расширяются зрачки на мутно-дымной радужке, заглатывая ее почти полностью, и не может не улыбаться шире — так, как улыбаются гиены увидевшему в пустыне мираж обезвоженному путнику. Нет в мире ничего более человеческого, чем противоречия — тянуться к ласке и любви, но в то же время плотно сидеть на игле жестокости и ненависти ко всему живому. Заботиться и защищать, но хотеть видеть ужас и подчинение в глазах. Обожать и хотеть уничтожить. Сводить с ума, чтобы лечить потом. Магниты притягиваются друг к другу лишь полярными полюсами. Это все — не взаимоисключающие. Это две переменные в одном абсолютно бессмысленном уравнении, дающем мертворожденный разультат. Это то, что делает человека — человеком. Ты знаешь. — Лучше ты мне ответь… — его палец неспеша проходится по острой челюсти, заставляя смотреть четко на себя. Он встает на цыпочки, чтобы шептать прямо мужчине в губы и чувствовать, как вздрагивает каждая мышца на его лице кожей, — …что же в этом интересного? Пауза между ними висит долго. Десять секунд, двадцать, тридцать… Бутхилл почти не дышит, потерявшийся где-то глубоко в собственной голове, охваченной горячкой, которую вызвал у него Какавача. Он поджимает губы, еще несколько раз проводит большим пальцем по чужой шее, а затем наклоняется для быстрого поцелуя — ответа на мучающий их обоих вопрос. — Я подумаю, — сипит он то ли потерянно, то ли возбужденно. — Оки-доки! — Какавача подпрыгивает на месте, едва не отдавив ступню перед собой. Томное дыхание выветривается из атмосферы за секунду, напряжение покидает комнату вслед за ним, сопровождаемое звонким шлепком по его заднице от Бутхилла. — Тогда давай сделаем последний подход, да?

…

Остаток дня Какавача провел в состоянии, подобном трансу. Оно не было всепоглощающим, какое бывает с ним в моменты игры, но теплилось на подкорке сознания, окрашивая каждое движение и слово полупрозрачной поволокой удовлетворительно теплого статического шума. Наверное, так ощущается то, что принято называть предвкушением. Пусть их разгоряченный разговор замялся настолько же быстро, насколько вылетела из дула последняя обойма, он не мог не трепетать всем естеством: семена уже посеяны. Совсем скоро появятся первые ростки, поползут сквозь почву корни… И тогда Бутхилл возьмет его с собой на работу. Не просто в качестве «живого аксессуара», приманки или спутника, нет… Раньше был. Теперь он знает и умеет достаточно, чтобы быть полноправным коллегой. Ему нравится об этом думать. Надоело прятаться за чужой спиной. Надоело надеяться на милость окружающих. Надоело, что считают маленьким и слабым. Вернее, нет… Считать его могут каким угодно, это даже выгодно. Быть маленьким и слабым надоело. Это время Какавача готов оставить позади себя, закрыть за ним дверь и повесить на нее тяжеленный замок. Все это время он был вынужден питаться одной только мелкой рыбешкой, елозить брюхом по морскому дну и надеяться, что всколыхнет достаточно песка, чтобы его не заметили проплывающие мимо акулы… Больше так не будет. Теперь он будет охотиться в стае хищников, и у окружающих не будет выбора, кроме как с ним считаться. Он не нуждается в защите больше. У него выросли собственные зубы. — Бармен, повтори! — какой-то из клиентов окликает его, не глядя двигая бокал дальше по стойке. Тихо мыча себе под нос в мелодию музыки, Какавача принимается исполнять его требование. До конца смены остается всего ничего, телефон грузным кирпичиком лежит в кармане, периодически вибрирует, оповещая о сообщениях от Бутхилла. О, прямо как сейчас! Одной рукой Какавача выуживает его из кармана и прикладывает к уху, пока второй звонко перемешивает жидкость в бокале. «Я буду где-то в течение получаса, зол… — ветер на фоне задувает в микрофон, смазывая последнее слово в голосовом сообщении. — …дождешь меня? Или уже дома встретимся?» «подожду» Он набирает сообщение большим пальцем, мягко улыбаясь экрану. «кстати купи пивка» А затем двигает напиток обратно клиенту. Чисто технически, они могли бы спокойнейшим образом взять пиво в баре, но Какавача сегодня в настроении потупить на диванчике дома под кино. А у Алмаза наценки на пиво просто бешеные, да и ебаться с тем, чтобы его пробить на свое имя неохота… Проще запрячь Бутхилла в круглосуточный забежать, вот правда. Тем более, что «забежать» в его ситуации — слово буквальное, и он явно будет этой возможности рад. Время течет все быстрее, лед звенит об бокалы все ленивее. Охранник в дверях уже совершенно не стесняется зевать во весь рот. Очередное сообщение приятно разгоревает бедро вибрацией. «Какого? Тут есть «Стелла», «Бэд», «Хайникель»… — в перечисление врезается непрошенное пищание кассы неподалеку, будто намекающее на то, чем Какавача должен заниматься сам.» Он несколько раздраженно фырчит себе под нос, пока идет до ноутбука и принимается закрывать чеки. Приходится сделать активное усилие, чтобы сосредоточиться на голосовушке: пусть Бутхилл и милашка, но его этот иррациональный страх использовать пальцы по, блять, назначению, — а именно чтобы отправлять сообщения — периодически раздражает. Но да бог с ним, не критично это. »…еще какое-то импортное, Сяньчжоуское, с иероглифами на этикетке, так что название не скажу. Но выглядит как лагер. Хочешь попробовать?» «можно» «Чипсики какие хочешь? Тут твоих любимых нет, только с солью и с барбекю соусом.» Черт… Ладно, больше не раздражает. Какавача поджимает губки, почти краснеет даже. Его родители годами не могли запомнить, какие чипсы ему нравятся, и раз за разом приносили домой семейные пачки именно тех, которые он терпеть не может. В итоге ему почти никогда и не доставалось. А Бутхилл запомнил сам, без лишних напоминаний — Какавача, вроде бы, даже не говорил ему… Он просто сам сделал выводы основываясь на том, что лежит у них в пакетах с продуктами. Эта крохотная внимательность никогда не перестанет греть душу. «вторые давай» К этому моменту последний гость машет рукой на прощание и скрывается за дверью. Какавача расслабленно выдыхает. Руки сами собой принимаются делать уже привычные манипуляции со стойкой: собрать бокалы, отнести их на кухню для мытья, вытряхнуть и протереть все пепельницы, меню, затем пройтись влажной тряпочкой по столам и стойке… Хм. Наверное, раз уж собрался ждать Бутхилла, можно и сироп на завтра подготовить, чтоб Галлахеру не пришлось париться. И лайма ему нарезать. Может быть, он и замышляет что-то хитровыебанное с Обсидиан, но рабочую этику никто не отменял… — Авантюрин! Точно гром среди ясного неба, скрипучий фальцет врезается в его идиллию, пока Какавача потихонечку смешивает сахар с кипятком. Ага, вот оно что… Такое, значит, случайное событие кинет в него жизнь сегодня… Занятно. — Да? — спокойно отвечает он, даже не поднимая глаз. Время, когда внезапные появления Алмаза в поле зрения пугали его, уже прошло. — Ты охуел, что ли?! Я с тобой говорю или с кем?! — начальник уже приблизился, и теперь долбит кулаком по стойке, привлекая внимание. Какавача нахально усмехается, вскидывая брови. — А чего со мной говорить? Я, вроде как, не скроен для взрослых разговоров. — А, вот как, получается? То есть взрослые жесты мне показывать ты скроен, а отвечать за них — нет?! Мелкие капельки чужой слюны приземляются на лоб. Су-ука… До чего же приятно. Слушал бы и слушал, вместо колыбельных бы детям пел эти полные стихийной ярости вопли. Алмаз великолепен, когда злится, а еще лучше, когда злится от бессилия. Наконец он поднимает глаза. По лицу растекается медово-пьянящая улыбка. — Понравилось шоу? — он подмигивает, наваливается локтем на бар. Затем подпирает подбородок ладонью и полушепчет нежно, почти заигрывающе: — Может, сделать тебе запись в качестве получше, эччеленца? Алмаз теряется в словах. На одно короткое, мимолетное мгновение, но в его взгляде мелькает искреннее недоумение, и это даже не золото… Это ебаная платина. Совершенно бесценно. — Ты кого строишь из себя, пидор малолетний?! Ты забыл вообще, с кем общаешься?! — Алмаз не выдерживает. Молниеносно его костлявая рука мечется к белобрысой макушке, хватает здоровенную охапку волос и тянет вниз, прикладывая об поверхность щекой. А затем он нажимает сильнее елозит по шевелюре рукой, будто втаптывая ботинком в грязь. Какавача пытается вывернуться, отбиться, и у него на секунду получается: он выскальзывает из чужих пальцев, но лишь на мгновение. В следующую секунду его перехватывают покрепче и впечатывают в поверхность снова, правда, носом. Тот уже знакомо трещит, боль стреляет в глазницы, зубы сжимаются… Алмаз единожды цокает языком — раздраженно, даже разочарованно как будто бы… И эта ситуация определенно далека от приятной. Только сегодня Какаваче даже близко не страшно. Сейчас… ему весело. Настолько, что хочется в голос хохотать. Это просто уморительно… То, каким комичным кажется ему теперь Алмаз. — Так-то! Давно, кажется, тебе как следует ремня не давали! — тот довольно кряхтит, с силой вжимая подчиненного в бархатное дерево. Кажется, он и правда думает, что чего-то добьется этим действием, потому что садистично хихикает себе под нос, мотая чужую шевелюру в кулаке. — Хотя неудивительно! Мать-то от тебя, ублюдка, сбежала куда подальше! Отец остался, и того довел до петли, дерьма кусок! Следующий кто?! Сестренка?! — А что, есть предложения?! — задорно отзывается Какавача, заглатывая половину слов. Губы мнутся об поверхность, язык теряется в зубах. — А ты хочешь проверить?! — Чужая рука ведет вбок, бесцеремонно тянет за собой. — Я ж, блять, церемониться не буду! Она у тебя пойдет в подвал, члены сосать гостям! Хотя, может, это ты пойдешь?! Тебе, я вижу, нравится! Костлявые пальцы тащут все сильнее, силой выводя из-за стойки. В процессе Какавача неуклюже спотыкается об свои ноги, проезжает щекой по клавиатуре, бьется ляжками об стулья, коробки, углы полок… Это в какой-то мере жутковато — боль напоминает о том, что, каким бы монструозным чудовищем он ни стал морально, тело у него все еще человеческое. «Шкет» делает шаг вперед, собираясь помочь начальнику, но тот грубо отталкивает его локтем: — Ты че, думаешь, я с этим недоразумением не справлюсь сам?! Не лезь под руку! — И что ты сделаешь сейчас?! — Какавача шипит, хватаясь за чужое запястье в надежде сохранить хотя бы половину своих волос на их законном месте. — Пойдешь меня «тестировать» своими гордыми пятью сантиметрами? — он даже слегка посмеивается, ощущая, как хватка подослабляется от этого подкола. — Зубочисткой меня еще даже Бутхилл не пытался удовлетворить, бонусные очки за креативность! И вот здесь бонусные очки получает уже он сам, только в виде звонкой пощечины, боль от которой тут же расползается дальше в шею и резонирует с остаточной в ране. А потом Алмаз перехватывает его второй рукой за воротник и волочит к выходу из бара. Ах, какая досада… Рановато про креативность выпалил. Кажется, свидание у них будет не в мягких перинах местных кроватей и не в шелковых простынях, а на холодном асфальте подворотни. — Тупая, жалкая жертва инцеста, блять! — пыхтит Алмаз, пока тащит его брыкающееся тело вверх по лестнице. — Твоего дорогого песика тут сегодня нет, ты, сука, за вас двоих получишь! — За нас двоих? Потому что лично Бутхиллу ссыкотно что-то сказать, да? Почти кубырем они выкатываются из входной двери. Охранник выскакивает сразу за ними, таращащий удивленные глаза и не уверенный в том, что должен делать в этой ситуации. Потому что Алмаз даже близко не такой сильный физически, каким казался изначально: его руки уже заметно дрожат от напряжения, дыхание сбилось в попытках совладать с Какавачей, который отчаянно пытается высвободиться. Иронично… Столько раз его таскали этим же маршрутом, как безвольный тюк навоза. Столько раз он ничего не мог с этим поделать, воспротивиться намерениям Алмаза, который, по сути, не сильно-то крепче него самого… А все почему? Потому что верил его угрозам. Потому что думал, что не имеет права. Потому что боялся… неправильно. Ему все-таки удается вырваться. Они прошли всего пару шагов и даже еще не завернули за угол к этому моменту. Разве что погода воюет немного не в ту сторону в этой ситуации, потому что едва Какавача отпрыгивает от начальника на безопасное расстояние, слякоть под ногами начинает скользить с околонасмешливым чавканьем. Многоэтажки над головой мгновенно выполняют кульбит, Сигонийское мертвое небо окрашивается точками звезд, лятящих из его собственных глаз, а затылок звенит, познакомившийся с асфальтом. Какавача еще даже не успевает прийти в себя, когда ему в лицо направляют пистолет. — Допрыгался, уебок! — самодовольно шипит Алмаз, пытаясь отдышаться. Фигура растерянного гиганта-телохранителя вырастает у него за плечом. — Ты думаешь, ты дохуя неприкосновенный теперь?! Думаешь, я прямо сейчас не всажу тебе пулю в твою пустую бошку?! Ай-яй… Вот это как будто бы плохо. Локти начинают неприятно покалывать, замерзшие в луже мокрого снега, глаза смотрят напрямую в беззубую металлическую пасть пушки. Большинство людей… готовы пойти на уступки уже тогда, когда просто видят в твоих руках оружие. Так?.. — Именно так я и думаю, — его голос слегка вздрагивает от холода, но кровожадная улыбка все еще тянет щеки в разные стороны. — Всадишь. Дальше что? Проиграешь вашу с Бутхиллом игру в «ножки». Ты не решишься. — Да что ты?! — гогочет Алмаз, уродливо запрокидывая голову. — Ты в глаза долбишься?! Готов поспорить, маленький песик сам с моста прыгнет, если такое случится! Взгляни на него, долбоеб! Он — ходячее суицидальное намерение! Бха-ха! И этой хуйне бесхарактерной ты позволяешь тебя в жопу драть, бля! Я в жизни не видел более жалких ублюдков чем вы двое! — Уверен? Потому что тот человек, которого я знаю, сделает все, чтобы отомстить тебе. Алмаз щурится, склоняет голову набок. Предохранитель на его пистолете тихонько щелкает, возвещая о полной готовности привести угрозу в исполнение. — А что, если я рискну? Сердце бьется настолько громко, что, кажется, перекочевало из груди напрямую в барабанную перепонку. Окоченевшие пальцы елозят по слякоти, почти полностью онемевшие. Если Алмаз и правда выстрелит, Какаваче будет уже неважно, будет Бутхилл мстить за него или действительно вскроется первым попавшимся острым предметом. Он станет просто окоченевшим куском мяса, жизнь, которая только-только началась, сбежит из тела, как крыса с тонущего корабля. Не будет ни совместной работы, ни рутины, ни нежности, ни безумства — не будет ни-че-го. Это… экстаз. Единственное, что отделяет его сейчас от забвения, — это твердо лежащий на курке костлявый палец и ставка. Ставка на то, что Алмаз просто блефует или на то, что Бутхилл появится раньше, чем игра в войнушку перестанет быть игрой. Что… если я рискну? — Рискни, — шепчет он зазывающе, прикусывая высунутый язык. Так не приглашают на танец и не пытаются нагреть на деньги… Это интонация тореадора, приглашающего на дуэль рогатого быка с его налитыми кровью глазами. Неужели не ясно? Ты боишься его. Ты боишься его пушек, ты боишься его зубов, ты боишься его леденящего душу смеха… Ты боишься монстра, который влюбился в меня. Без оглядки, за пару мимолетных встреч и быстрых бесед. О чем это говорит тебе? Алмаз стопорится на несколько секунд. Пристально изучает лицо напротив, сканирует черты своими змеино-проницательными глазами, а затем со стальной уверенностью перехватывает пистолет. Какавача громко выдыхает, сжимает кулаки, прикрывая глаза и наслаждаясь моментом. Рискни. Попробуй рискнуть сильнее меня. Истеричные рыдания весеннего ветра пронизывает короткий, взрывной выстрел. Эхо разносится по улице, воет в подворотнях, тонет в тающих сугробах и сбегает теряться дальше — туда, где ему не придется быть свидетелем того, что происходит у «Бриллиантовых Кандалов». — У тебя… когда-нибудь бывало чувство дежа-вю? — стальной баритон хрипит из-за спины, исполненный холодной, острой ярости. Какавача приоткрывает один глаз. Силуэт грузного мужчины, доселе тенью возвышавшегося за Алмазом, исчез. Вместо этого у их ног валяется еще совсем теплое, но несомненно мертвое тело со следом от пули прямо между глаз. — В следующий раз я буду целиться левее. Это последний раз, когда я об этом предупреждаю, — утробно рычит все тот же баритон, растягивая гласные. Ах, любимый баритон, боже… Сыграла… Святые угодники, ставка, блять сыграла! Как и всегда! Лицо Алмаза стремительно бледнеет, что у гипсовой статуи, расчерчивается трещинами ужаса и недовольства. — Ты как всегда вовремя, га- Он не успевает закончить. Статная фигура врезается в него, в мгновение ока пригвождая к стене. Что-то тяжелое плюхается на землю, богомерзко-высокий голос Алмаза издает задушенную, булькающую ноту, с трудом вырывающуюся из сдавленного чужой рукой горла. — Ты что творишь, выродок?! — рычит Бутхилл. Металлическая ладонь вжимает в живот напротив себя огнестрел. — Мне напомнить тебе, что я могу сделать с тобой?! Напомнить, что я в курсе, где твои квартиры?! Новенькую виллу купил в Амфореусе, м? Охема, Комплекс Звездочетов, три, не так ли?! Думал, я не услежу за твоими попытками создать себе пути отхода? Я до сих пор смотрю за каждым движением твоей тупорылой жопы, сын шлюхи! Мне продол- К этому моменту Алмаз уже совершенно выдохся, даже почти не трепыхается. Только слабо сипит и из последних сил шаркает по слякоти туфлями. И крики Бутхилла, и эти звуки глушит смех Какавачи, начинающий вскипать в груди неконтролируемыми взрывами — абсолютно безумный, захлебывающийся слюной и кровью, облегчением и эйфорией. Он откидывается назад, поджимает колени, мокрый и дрожащий. Измазанные снегом и грязью руки ложатся на раскрасневшееся лицо, песчинки и клочья снега пробираются в рот, гуляют под губами… Пока из груди непреривной какофонией льется переливистый хохот. Такой громкий, будто сами созвездия должны его услышать. Мужчины на фоне замолкают, медленно приходя в себя. Сначала раздается глубокий, надрывистый вдох полной грудью, затем щелчок предохранителя. А потом на взмокший лоб ложатся ласковые пальцы, откидывающие прядки и успокаивающе поглаживающие. — Пизда… нуться… — кашляет Алмаз. — Вы просто животные, оба. — Выражения подбирай, лоботомит! — рявкает Бутхилл. — Ты его застрелить собирался! Какого хуя вообще?! — А какого хуя вы в баре устроили в воскресенье?! — А тебя ебет вообще?! Гостей не было никого! Пальцы гладят все нежнее по мере того, как угасает дикий хохот в легких. Затем они исчезают, перемещаются к груди, чтобы помочь сесть и уложить на крепкое плечо затылком. Какавача все еще слегка подрагивает, но хотя бы может отнять руки от лица и как следует взглянуть на мир взглядом, чуть заплывшим от собравшейся в уголках глаз влаги. — Блять, это мой бар, обмудок! Я вас предупреждал, чтоб вы свою эту жопоеблю подальше от него держали! — выражение лица Алмаза наполовину капризное и наполовину злобное. Он щупает свою шею ладонью, слегка пошатывается. — Тебя расстраивает, что другому мужчине достается клевый член? Чувак, это не гомофобия, это ревность, — прихрюкивает Какавача. На его рот тут же ложится жилистая ладонь, приказывая помолчать бережно, но бескомпромиссно. Алмаз удивленно вскидывает брови, бесшумно матерясь одними губами. Он раскидывает руки в стороны, признавая свое бессилие перед этой ситуацией. — Пиздец. Нет, просто ебучий пиздец. Ты хоть осознаешь, кого на груди пригрел, додик? — он кидает за плечо Какавачи взгляд, полный осуждающего недоумения. — А кого я пригрел? — фыркает Бутхилл. — Лудоманское беспринципное чудище, вот кого, — со знанием дела отвечает Алмаз. К этому моменту он уже почти полностью успокоился и теперь поправляет свои манжеты и приглаживает волосы, что перед выходом на панель. — Он как батю своего проиграл, так и тебя проиграет однажды, а ты его покрываешь… Придурок, блять. И этого придурка Каракал сыном своим считал, господи! Какой ебучий сюр! — он небрежно пинает мужика на земле, выуживает из кармана телефон, продолжая прихорашиваться одной рукой. — В очко вас… У меня и так проблем в комплексе навалом, а я еще с вами нянькаться должен… — бубнит он, пока рваными движениями тычет в экран телефона, прежде чем приложить его к уху и повернуться к мужчинам в третий, последний раз. — Ты, — он указывает пальцем на Бутхилла, — разжалован. Никаких тебе больше скидок, никаких «Обсидиан» и никаких коктейлей. Если увижу еще раз твое рыло в баре, я расторгну наш договор. Мне похуй, насколько ты полезный и сколько у тебя сведений по Шнайдеру, я, блять, лично «Гончим» заплачу, чтоб тебя живьем сожрали. А ты… — палец перемещается на Какавачу. — Если ты думаешь, что тебя и так жизнь уже дохера обидела, ты ошибаешься. Я тебе это докажу, если еще хоть раз выкинешь что-то подобное, — а затем он цокает языком и ехидно добавляет: — И ты б хоть пробил, кого трахаешь, додик. А то с таким соседом по постели однажды проснешься без второй почки. Все, мальчишки, чао. Мне есть, чем заняться еще сегодня. А потом он подбирает пистолет и идет прочь не оглядываясь. Тело остается лежать на земле, немое, с по-рыбьи безэмоционально-тупым выражением лица. Вот так вот внезапно… мирно они разошлись. Какавача несколько раз медленно моргает, переваривая произошедшее. Бутхилл вздыхает, а затем помогает подняться, при этом придерживая под мышки, точно беспомощного котеночка. Затем он обходит любовника и, аккуратно приподняв подбородок, осматривает его лицо, чуть морщась. Все это делает безмолвно и трепетно, и Какаваче даже становится не по себе… — Ты, э… — он запинается. Фигурный большой палец стирает остатки грязи с его губ, угольно-черные реснички слегка трепещут, во время осмотра кровоточащего носа. — Ты… не спросишь меня насчет его слов?.. — Зачем? — тихим эхом откликается Бутхилл. — Ты сказал, что сам поделишься, когда будешь готов. А я, в свою очередь, сказал, что подожду и что доверяю тебе. Пойдем, возьмем твое пальто, и домой. А то совсем замерзнешь. И от этой безоговорочной верности все внутри сворачивается одним большим морским узлом. Какавача долго бегал от этой темы, долго замалчивал… Даже не потому что боялся рассказать Бутхиллу, а потому что в первую очередь не мог признаться себе. Но и оставить все так нельзя: как Бутхилл и сказал, у них есть право знать, чтобы доверять друг другу. Какавача вздыхает, потерянно шаркает ботинком и кивает на труп. — А с ним чего делать?.. — Алмаз разберется, — любовник машет на мужчину рукой. — Вызовет кого-нибудь из «пиздюков», они в кремуху отвезут, — а затем отдаляется на пару секунд, чтобы подобрать с земли пакет с продуктами и вновь вернуться. — Давай, не тупи, золото. Нам надо тебя помыть, чтобы можно было обработать все это безобразие, — невзирая на то, насколько у Какавачи грязные волосы сейчас, он все равно любовно целует его замызганную макушку и слегка подталкивает к дверям бара. Да… Наверное, сам внутрь он теперь даже носа не сунет. В принципе, это справедливо. Какавача дает себе время собраться с мыслями, пока натягивает пальто на тяжелые от влаги плечи и гасит свет в баре. Все-таки Галлахеру придется самому готовиться к смене. Когда он выходит, Бутхилл мгновенно протягивает ему самокрутку — у самого в зубах дотлевает точно такая же, стремительно жухнущая и иссыхающаяся с каждым новым нервным затягом — а также банку пива. — Приложи к носику, пока еще сильнее не опух. Какавача принимает ее с немного натянутой улыбкой. Это… не может так продолжаться. Пора раскрыть все карты. Пора быть откровенным. Пора ответить себе на вопрос, кого все это время нужно было по-настоящему бояться. — Кукушонок… — выдыхает он одними губами, прикуривая и прикладывая прохладную жестянку к переносице. — Я… Прости. Я соврал. — Насчет? — потерянно отзывается спутник. Его рука пробирается в сгиб локтя, а затем тянет вперед в направлении дома. — М… — Какавача вновь медлит. Чего ты тушуешься? Что тебя пугает? Осуждение? Его тут нет. Одиночество? Ты не останешься один. Что же такого страшного в том, что ты собираешься рассказать? — …ты меня спросил как-то, как так вышло, что я задолжал Алмазу сто сорок миллионов. Ты помнишь? — Мгм, — тихо отзывается задумчивая фигура. — Я тогда сказал, что виноват мой отец. И он виноват, ну, частично… С него все и началось, — Какавача горько усмехается, а затем набирает побольше воздуха в грудь, чтобы, наконец, сорвать все покровы: — Но правда в том, что по большей части виноват я. Мой отец был должен всего восемнадцать, а я… Я конченый дебил, Бутхилл… — он слабо всхлипывает. Взгляд розмариновых глаз теряется в собственных ногах. — Он мертв по моей вине. Он мертв, потому что я решил поиграться с колесом фортуны и проиграл ему. Бутхилл на мгновение замедляется. Его рука выпутывается из сплетения, но только для того, чтобы ласковым объятием крыла матушки-гусыни обвить хрупкое плечо. Его губы оставляют мягкий отпечаток тепла у белобрысого виска, а голос звучит все таким же исполненным любви, каким был всегда. — Я не осуждаю. Ты помнишь? Какавача усмехается себе под нос. — Да… Спасибо.

___________________

С того злосчастного лета прошло уже три года. Почти ровно: тогда был август, сейчас, вот, июль. А Какавача, честно признаться, все еще о нем думает: о том, как блестели от слез глаза Тувы, отражая его омерзительное, запятнанное пороком и безнадегой лицо, как дрожали губы, пока она изо всех сил пыталась сдержать истерику… Только он так и не извинился. Три, мать их, года, а он все также, блять, зажимает кончик между ног и орет в подушку, когда воспоминания о том дне его нагоняют. Он переехал, вернулся на работу в «Разбитое сердце» — как бы иронично ни звучало его название в данной ситуации — даже, вроде как, на ноги встал более-менее… Но так и не осмелился доехать до общежития и поговорить. Пытался забыться в алкоголе и табаке, играх и свиданках, даже книжки снова начал читать, как в школьное время. И пусть все это худо-бедно скрашивало существование, и он даже чувствовал себя счастливым большую часть времени, стоило ему неаккуратно поддеть эту болячку, как рана открывалась, а кровь начинала брызгать с новой силой, будто никогда и не заживало ничего. Хотя, наверное, тому было объяснение, причем весьма прозаичное: он так и не перестал ходить в казино. Вернее, как… Перестал. На несколько месяцев. Естественно, Тува рассказала Мире о причине их расставания. Причем во всех подробностях и в тот же день: по словам сестры, она пришла вся зареванная, выпила две бутылки вина в одно лицо и повторила одно и то же раз пять, пока Мира не уложила ее спать. А потом, конечно же, принялась звонить брату. Какавача уже и не сопротивлялся: позволил ей вдоволь поорать себе в ухо на протяжении тридцати минут, выслушал с десяток нелестных сравнений с отцом, потом молча дышал в трубку, боясь проронить хоть слово поперек чужим всхлипам. Сказал за все это время лишь одно: «Прости.» Глухо и тупо, будто бы дежурно. Будто бы сам не хотел огреть себя чем-нибудь тяжелым по голове в тот момент. «Простить?! За что?!» — воскликнула сестра тогда. «За то, что я — это… Ну… Я.» В ответ послышался вздох, потом девушка шмыгнула носом. Потом ее голос стал твердым и грубым, как поверхность наждачной бумаги. А затем ею прошлись по ушам, словно хотели сорвать их с головы, а потом завернуть в бумагу и передать ночной бабочке в первом попавшемся публичном доме. «Это не ты, Какавача. Ты просто запутался. Я тебе это докажу.» После этого она бросила трубку. На следующий день она заявилась на пороге с грозным видом попа, вынюхавшего ведьму в родной деревне, и почти силком поволокла непутевого братца в ближайшую клинику. Там нарколога не оказалось, зато был психолог, который два часа к ряду заставлял Какавачу заполнять какие-то придурошные анкеты, «правильные» ответы в которых и ребенок бы с одного взгляда распознал. «Я спросил, мошенники ли они, они сказали нет.» Такой какой-то разговор получился у них с психологом. И тогда Мира, неудовлетворенная результатом, потащила его к другому врачу. Потом еще к одному… Какавача таскался за ней, как игрушечная собачка на поводке несмышленого ребенка — грязный, безвольный, слабый. Просто позволял произойти тому, что происходит, без сил на сопротивление. Себе или ей — это был уже совсем другой вопрос. Второй врач поставил ему диагноз: игромания. МКБ-11, шесть, си… А потом еще что-то. Какавача забыл в тот же момент, когда его огласили. Признаться, он не слушал особо, что ему рассказывает доктор — кивал просто так, для виду. И даже не уверен был, что может слушать в принципе. Тогда нарколог выписала ему таблетки и посоветовала знакомого психотерапевта. И вот уже на этом моменте они вписались в невидимую стену: таблетки стоили не много не мало, а ебучих тридцать штук кредитов за упаковку, которых Какаваче в месяц нужно было две, и от которых он чувствовал себя абсолютным овощем. У него путались мысли, терялись воспоминания, пропал какой-либо интерес к чему бы то ни было в принципе. Наверное, это то, как они должны были работать, потому что играть ему тоже не хотелось, но… Невидимая стена имела двойное дно. Чтобы покупать эти богомерзкие колеса, ему нужно было работать. Чтобы работать, ему нужно было быть веселым, заводным и очаровательным, а он таковым не был, когда у него уходили минуты, чтобы связать хоть пару слов на языке ради шутки. Соответственно, ранее солидные чаевые вскоре сократились до жалкой мелочи, которую люди оставляли, потому что со сдачи некуда запихать было. И пусть Мира старалась помогать с расходами на лекарства, тянуть на себе еще и третьего врача ей было не под силу. Кстати о третьем враче. Им оказалась милейшая женщина средних лет. Приторно милейшая. Наверное, бабулей она была отличной, но Какаваче не нравилась — она общалась с ним, как с маленьким ребенком, сюсюкала, давала какие-то задания, вроде постройки сцены в миниатюрной песочнице или ведения тошнотворных дневников, а в конце сессий всегда предлагала обняться. И стоили эти бездушные разговоры по душам… фу, блять, даже называть стоимость не хочется. Дохуища. И вот что ему оставалось делать в этой ситуации? Ответ был очевиден, как инструкция к использованию дверной ручки: вновь вложить свою ладонь в руку Госпожи Удачи и позволить ей закружить себя в бешеном танце. Какавача, честно, сначала не планировал. Вернее, думал об этом регулярно, но старательно отгонял эти мысли. Все-таки ему нужно было вновь вернуться на путь истинный, «распутаться», стать «тем, кого она знала раньше», стать… собой. А потом он встретил на улице бывшего одноклассника, который бреньчал на гитаре и предлагал попить пивка. Ну и… Какавача пропустил прием таблеток. Потом проснулся в чужой хате, еще день провел в диком похмелье, в котором не хотелось думать ни о чем, кроме сна и каких-нибудь утопающих в жире бургеров. Потом вернулся домой и… тупо забыл о том, что вообще что-то принимает. И тогда к нему постепенно начало возвращаться сознание: голова перестала беспрестанно гудеть, мысли вновь начали строиться складными шеренгами. Снова захотелось общаться, веселиться, жить. И вот в один такой вечер непреодолимо зудящего желания жить, он сам собой оказался в залитом приветливыми лучами софитов казино. А потом… известно, что бывает. Здесь же вскрылся очевидный плюс доброжелательности его психотерапевта: она предпочитала верить, что Какавача говорит искренне, когда рассказывает о том, как ему помогает лечение. Что исправно принимает лекарства, что настроение ему поднимают книги и поездки за город, что он такой довольный, потому что начал учиться готовить ресторанные блюда дома. Поэтому она была более чем счастлива оповестить его сестру о том, что он искренне старается исправиться и что у него в жизни все будет хорошо. И у него было. Моментами. Фортуна оказалась той еще любительницей инстаграммовских гайдов по обольщению: то притягивала ближе, осыпая с ног до головы победами и бриллиантами, то отталкивала от себя, играя недотрогу. Какавача научился любить ее такой, какая она есть, и даже считал ее переменчивое настроение частью шарма. Было в этом что-то: в том, чтобы безудержным галопом гнаться ее тенью без понимания, когда в следующий раз сможешь поставить еду на стол. В том, чтобы переезжать раз в пару месяцев из квартиры в квартиру, потому что вновь перестало хватать денег. В том, чтобы рыдать от самоненависти одной ночью, а другой получать опровержение своим опасениям. Он жил волнами: от эйфории к мрачнейшей депрессии. Он жил, как живут богомолы: маскировался днем под веточки и листики, лишь бы не попасть в перекрестье осуждающих взглядов, а ночью отгрызал головы таким же несчастным узникам МКБ-11, шесть, си и всего после. Он жил каждый день как последний. Ключевое слово тут: жил. Со временем хватка сестры на его плечах ослабла. Какавача был даже удивлен тем, насколько мало ее хватило — всего до осени. И пусть она продолжала периодически осведомляться о том, как он проводит свое свободное время, у него всегда была наготове пара-тройка удачных отмазок. Так и прошли эти два с половиной года. Какавача выработал идеальную стратегию по маскировке в мире «нормальных» людей, возможно, даже парочку хроматофоров отрастил. Был «собой» в компании и был собой в холодной от слез постели. И уже почти свыкся с мыслью о том, что это жалкое подобие сиамского близнеца с двумя одинаково уродливыми лицами — это то, чем он останется до конца своих дней.

…

Сегодня Какавача чувствует пресквертно. У него гудит голова, у него сохнет во рту и онемела вся правая половина тела. Он отвратительно спал этой ночью, а прошлой не спал вовсе. Сколько он проиграл за нее?.. Сто, двести… Кажется, около четырехсот тысяч. Это были его последние, мать их, средства, с которых он планировал еще и за хату заплатить в конце недели… Стоп, в конце недели? А сегодня какое число? Еле-еле разлепив глаза, он тянется к телефону. Рот на вкус такой, будто в него смачно насрали дворовые кошки. Кажется, он сосался с кем-то в такси… может быть, даже с самим таксистом, как знать. Фу. Даже представлять не хочется, чем сейчас пахнет его дыхание. Побитый экран показывает неутешительную дату: семнадцатое апреля, пятница. Бля-а-ать… Пиздец. Банковский счет тоже не радует: сорок тысяч кредитов на все про все, а также злоебучая задолженность по кредитке в несколько сотен. Незадача… С омерзительным хрюканьем прочищая горло от приторной мокроты, все еще хранящей в себе отголоски вчерашнего «Сайдкара», он плетется в душ. Выбора у него особо нет в этой ситуации — либо попытаться отыграться за вчерашнее, либо на трассу. И от последней мысли даже утренний стояк, который мог бы дать хоть какую-то дозу эндорфинов и зарядить на день грядущий, начинает чахнуть. Что ж! Он хлопает себя по бедрам, пытаясь взбодриться. Сорок две тысячи — это не ноль. У него вполне есть шансы поднять бабок хотя бы на квартплату. А если не получится, всегда можно последнее с кредитки додепать, там, вроде, лимит в пол ляма… Только вот даже ласкающие обнаженные плечи струи воды в такие дни настроение особо не поднимают. Они кажутся скорее насмехающимися — мягко гладят, будто успокоить пытаются. Только Какавача эмпирически знает: его не успокоит ничего, кроме выигрыша. А выигрыш… Мф, даже думы о нем заводят психику. Наверное, можно было бы обезопасить себя и сыграть во что-то стратегическое, где шансы выиграть при нужной сноровке повыше, но, сука… Он сцепляет ладони позади своей шеи, подставляет лицо воде и позволяя каплям затекать в рот. На красное сегодня очень сильно хочется поставить. Очень сильно. Прямо душа чешется от желания. Посмотреть, как беспокойный шарик описывает круг по колесу, как скачет между ячеек, как заигрывает с сознанием… Он уже давненько не поднимал хороших сумм, если так подумать! Последний джекпот был… около двух месяцев назад, наверное. Пора бы Госпоже Удаче проявить благосклонность к любимому адепту, разве нет? К тому же, он устал. А в покере или в Блэк Джеке надо будет думать, считать, что-то там прикидывать… ме. Сегодня не хочется. Сегодня хочется отдохнуть и развлечься, лечь спиной на беспокойную поверхность горной реки, и пусть она несет туда, куда заблагорассудится. Побеждать благодаря чистой удаче все равно приятнее. Все! Он решил! Ладони хлопают друг об друга, раззадоренные предвкушением. Сегодня он поставит на красное.

…

Сучий потрох, с чего он вообще взял, что ему сдалось это «красное»?! Блять, две ставки — обе в молоко! Причем оба раза шарик был в шажочке от того, чтобы приземлиться, куда надо, но вопреки всем беззвучным мольбам перекатывался на соседнюю ячейку. Паскуда беспринципная, вот он кто! Какавача шмыгает носом, вытирает следы от слез рукавом рубашки. Если так подумать, возможно, он подсознательно склонялся в пользу красного, потому что вчера видел в казино женщину в очень красивом красном платье. А еще, вроде как, по пути домой проходил какой-то монумент, к подножью которого накидали георгинов. В итоге его органы чувств сыграли с ним злую шутку, сволочи… Он ведь и черный вчера видел! С чего не обратил на него внимание?! Так бы сейчас уже сотка была! Агх! Лишь мысли о том, что за порчу имущества на него накинут штраф, останавливают его от того, чтобы въебать по зеркалу перед собой. В попытках сбежать от навязчивых мыслей, Какавача выходит из туалета. Натягивает воротник на свое лицо, вжимает голову в плечи, чтобы никто не видел его залитых гневно-смущенным румянцем щеки. И вот чего ему делать теперь? У паперти сидеть с протянутой ладонью? Да ну нахуй. Домой пойти, поискать какую-нибудь наличку, которую в пьяном угаре швырнул в дальний угол? Как будто бы вариант не самый плохой, да только Какавача перед выходом уже все свои обычные нычки обшарил и ничего не нашел. Пойти занимать у кого-нибудь? А если эти кто-нибудь Мире настучат? Нет, тоже не его вариант… Потерявшийся в раздумьях, он находит себя у бара. Бля, у него ведь даже на шот водки сейчас не хватит… Вздох. Дрожащие пальцы несколько раз проходят по шее, сдирая старые болячки. Под ногтями быстро становится влажно. Может, завтра будет лучше? Может, стоит пойти и отоспаться, а потом продолжить? Стоять… Пятница. Завтра суббота, послезавтра… Гадство, он же должен послезавтра ехать с Мирой к отцу! Черт, он не может себе позволить ни минуты просрать! Если сейчас с этой ситуацией не разберется, то уже в понедельник арендодатель будет дежурить на пороге с вопросами — Какавача и без того с ним не в ладах после задержки в прошлом месяце. И вот, беспокойные ноги приносят его к кассовому окошку. Девушка за стеклом улыбается ему так широко и дружелюбно, словно видит в нем старого друга. — Здравствуйте! Чем могу помочь? — А… — Какавача слегка тормозит, собираясь с силами, а затем сует ей кредитку, при этом стыдливо прикрывая лицо ладонью. — Вы можете обналичить средства отсюда для меня, пожалуйста? Девушка принимает карту все с той же сияющей улыбкой, прикладывает ее к ридеру, щелкает мышкой пару раз… А потом ее лицо превращается из наигранно-дружелюбного в недоумевающе-обеспокоенное. Она все еще держит улыбочку, но куда более мягкую, словно сочувствующую. — У вас нет другой карты? — Что? — Какавача потерянно моргает. — Вы не можете с нее снять? — Дело не в технических возможностях, сэр… — Там нет денег? — Нет, там… там есть, просто… — девушка вздыхает, оглядывается. Затем приподнимается со своего места и наклоняется к стеклу, поманив его ладонью. — Это кредитка, сэр. Может быть, Вы не читали соглашение, это нормально, я просто… Я не должна этого делать, но я не могу Вас не предупредить: если снять с нее наличные, годовые будут просто колоссальные! И это я еще не говорю о том, что комиссия за снятие будет семь процентов, Вы потеряете около десяти ты- Какавача мягко, успокаивающе кладет ладонь на стойку перед ней. Она не знает, как ему это нужно. Она не понимает, что это необходимое зло во имя великого добра. Ей незнакомо это чувство белой горячки, когда пытаешься отыскать свою покровительницу в зеркальном лабиринте. — Не переживайте. Я сегодня же выиграю их все обратно. Трясущиеся пальцы сжали в руках стопку тикетов разных стоимостей. Гладят ее так дерганно и рьяно, будто сняли на самом деле для того, чтобы порвать в клочья. Полузаплывший взгляд обводит зал… Может быть, он и обнадежил кассиршу, но до собственного спокойствия ему как до луны пешком. Ему необходимо выиграть сейчас во что бы то ни стало, иначе пиши пропало. Все нормально, нужно просто не поддаваться панике. Первый раз, что ли? Гха-ха! Каждые пару месяцев такое, ничего особо серьезного! Ну выселят его, и что?! В «Разбитом сердце» пару ночей перекантуется. А параллельно, может быть, пойдет лотерейные билеты из супермаркетов монеткой скребсти, невелика проблема! Он найдет выход. И однажды снова коснется губ своей госпожи. Как бывает всегда. А плохие времена просто нужно преодолеть. На ватных ногах он подходит к ближайшему столику для покера, где уже расселись несколько небедного вида кабанчиков. Обычно такие ребята играют не на деньги, а ради развлечения, эстетики. Им не столь важна победа, сколько важно просто красиво провести время в роскошном местечке. Подходят. Какавача наверняка сможет выиграть, если достаточно сосредоточится. Только вот сосредоточиться не получилось. Дурные мысли роились над головой, живот сводило. Да и оппоненты оказались достойными, терпеливыми — они всегда ждали, пока он сделает первый ход, что оставляло его в крайне невыгодной позиции. А у Какавачи не было сил терпеть: он тут, блять, на корову играет, что называется! А для них это все шутки, «вайбик»… В результате он просадил добрую половину своих средств за первым столом. Потом пошел за другой, но и там только на рот взял — предыдущие проигрыши оставили свой отпечаток на морали, и он просто разревелся, как только получил плохую руку. А потом сбежал из-за стола не доиграв раунд, таким образом потеряв еще четверть. Плохо… Это плохо. И ему плохо. Он не ел весь день, пил с утра, и то дешевый коньяк. Соленые слезы жгут глаза, пока он петляет между рядов автоматов и столами, судорожно пытаясь выцепить взглядом хоть какой-то знак, который подскажет, что ему повезет. Может быть, где-то доброжелательно звякнет фишка или зазвучит знакомая мелодия, может быть, где-то будет излишне миловидный крупье… Но все тщетно. Вселенная молчит, обделяет знаками и жестами. Залитый обольстительно-заигрывающим светом зал кажется холодным и отстраненным. Бархатные ковровые дорожки ведут прямиком на самое дно. Вычурно одетые гости носят гротескные маски клыкастых демонов. Ноги отказываются нести его дальше. Какавача почти падает у одной из слот-машин, закрывая лицо руками, чтобы избежать любопытных взглядов и смешков со стороны. Все нормально… нужно просто отдохнуть. Собраться с силами. Хотя кому он врет, блять?! Он в такой залупе сейчас! Сука, надо было пить эти ебаные таблетки, заполнять сраные анкеты как следует, обниматься с психотерапевтом и не бухтеть. Быть нормальным человеком, а не тупой обузой, дисфункциональным балластом для общества. Хотя какого, блять, такого общества?! Та психотерапевтка сама, небось, ночами в подушку рыдает. Так тянулась к нему, будто и правда в нем видела сына. Может, бесплодная, вот и горюет. А эти вокруг? Сука, пижоны разодетые. Небось им и неведомо, каково это — проиграть столько, что на улице ночевать будешь. Из богатых семей, расфуфыренные… Вон идет один, поглядите на него! «Картье» у него на запястье… Наверняка папашка купил. И еще купит, если этот выродок их депнет — для них это дело плевое. А эта дура, с подтянутым лицом? Ай, погляди на себя, красавица! Думаешь, не видно, что ты вся в пластике?! Тусуется с молодняком, кадрит шкетов двадцатилетних, а сама явно бабка. Корни-то седеющие, седе-еющие… А Мира?! Блять, сама из себя ничего не представляет, уже который год на одной и той же позиции топчется, боится хоть шаг в сторону сделать. Зарабатывает меньше него, — это с чаевыми если считать, и в хороший день, но все-таки — а сама себя ведет так, будто дохуя жизнь понимает и знает, как ему лучше! Сука, вечно ему какую-то блевотную телегу двигает про то, что нужно стараться, что нужно быть хорошим человеком, что нужно делать правильные решения, но по факту она просто, блять, нихуя не состоялась в свои двадцать семь, и теперь на нем вымещает! И таким он должен быть?! К этому должен стремиться?! Желать быть частью этого общества, в котором ты либо родился с золотой ложкой во рту и по умолчанию считаешься лучше других, либо пахать до конца своих дней за копейки и надежду, что у твоих-то детей точно все будет иначе?! Пха-ха-ха-хах! Еба-ать! Какой мрак! За спиной раздается рычащий от разочарования стон. Мужик у автомата, к которому Какавача прислонился спиной, только что проиграл. Он нервно покусывает свои и без того кровоточащие заусенцы, барабанит по полу ботинком. Понимаю, дядька… Понимаю. А потом незнакомец вновь вставляет тикет в приемник и дергает за ручку. Какавача откидывается затылком на корпус, вслушиваясь. Да-а… Ты да я, да мы с тобой, мужик. Механизм внутри слот-машины гудит, слегка пощелкивает, точно пережевывая малюсенькие песчинки меж шестеренок. Ну вот… Если так подумать… То а что было бы, если бы Какавача и правда вернулся к обычной жизни? Конечно, продолжил бы в баре работать. Галлахер — душевный дядька, всегда понимает, выслушивает, дает вторые шансы. Хороший мужик. Он бы работы не лишил. Но нельзя же всю жизнь барменом быть. Надо ж там амбиции иметь, стремиться к чему-то и вот эта вся дребедень… Может, обратно в музыку? Не в ПГК, конечно, упаси господь! В ПГК Тува, Какавача со стыда сгорит, если с ней встретится. В Оригами есть оркестровое отделение, вроде как. Туда бы его взяли. Только зачем?.. Выпуститься и столкнуться с той реальностью, в которой живет его сестра? Работать на низкооплачиваемой работе, из кожи вон лезть, чтобы хоть куда-то пробиться… Предел мечтаний — это, конечно, «Большой», только туда, опять же, Тува метит. Соответственно, придется молиться на какие-то, может быть, заграничные варианты… А он языков других не знает. И чего тогда? — Ну давай, давай, давай же… Агх, тупая посудина! — мужчина на фоне растерянно топает ногой и отворачивается от автомата, хватаясь за голову. Обильный мат льется из его рта еще в течение минуты, пока он приходит в себя и вновь начинает игру. Ну допустим, что он нашел работу, ладно. И чего потом? Наверное, все как у всех: жена-красавица, дети… А дальше? Просто работать. Просто следить за бытом. И это еще не говоря о том, что Какавача не то чтобы дохрена хочет детей заводить. Сам ребенок. А этих спиногрызов придется на себе тянуть минимум лет восемнадцать. Соответственно, только годам к сорока пяти он снова вздохнет полной грудью. А в сорок пять люди чем занимаются? Рыбалкой, типа? Ворчанием в сторону подрастающего поколения? Нет, это он утрирует, конечно, но жизнь явно не будет играть все теми же красками, что в молодости. Щелчки, щелчки, щелчки… почти баюкающие щелчки. Потом еще один, погромче, поотчетливее. Такой, будто музыкальную шкатулку остановили. А чего же… Хочет Какавача сам? — Сволочь! — воет незнакомец, заставая Какавачу врасплох. Тот дергается, а мужик склоняется к экрану, кладет на него ладони и принимается трясти: — Ты издеваешься?! Одну ячейку, одну-у! Да что ж это такое-то?! Подкрутка у тебя какая-то, что ли?! Чего ты молчишь, скот, стыдно тебе?! Должно быть! Что я сыну дарить буду на день рождения, а?! А все ты виноват, ты, тварь! Ненавижу! — он лупит по корпусу еще раз. Пиздец, дядь… Мы тут с тобой в одной лодке. Меня-то зачем шу… Металлическая поверхность под затылком вибрирует, еще один щелчок вторит звуку удара. …гать. Мужик сплевывает себе под ноги, невзирая на правила приличия, и отходит от слот-машины, продолжая осыпать ее ругательствами себе под нос. Какавача осторожно поднимается со своего места. Подкрутка у него, говоришь?.. Крадучись, точно вор в ночи, он медленно подходит к автомату. Рука дрожит, будто в треморе, пот катится по вискам. Это же маханика. И если его догадка верна… Приемник жадно вырывает тикет из пальцев, будто голодная собака. Вокруг окошка загораются приглашающие зеленые светодиоды. Словно пребывающий в состоянии транса, Какавача бережно касается ручки. Та срывается с места, запуская бешено крутящийся барабан… А Какавача даже не смотрит на результат. Вместо этого он припадает к корпусу и вслушивается: снова щелчки, снова гудение, а затем — ах! — отчетливый, прекрасно уловимый звук, похожий на удар крохотного молоточка. Он переводит взгляд на барабан… и именно в этот момент ленивенько заканчивает вращаться последний слот. Беспокойный, точно запоздавший, он смещается на еще одно деление тогда, когда все остальные уже давно застыли. Да ну… Он с трудом сглатывает горький ком в горле. В позолоченных слотах самой обыкновенной, незанимательной машины виднеются инкрустированные полудрагоценными камнями фруктики: комбинация из двух вишенок и двух груш. Посередине красуется хитрый, кислющий лимон. Автомат сжирает последний оставшийся тикет. Пожалуйста… умоляю… Какавача прикрывает глаза, вслушиваясь в свое окружение. Постепенно гам музыки и чужих голосов на фоне гаснет, все чувства обостряются. Ожидание тянется почти бесконечно: картинки крутятся перед глазами так быстро, что он даже не успевает следить, какая идет за какой. Они замыливаются и превращаются в одну длинную полоску желто-красно-зеленого цвета. Даже подташнивать немного начинает… Картинки крутятся еще пару секунд и начинают замедляться. Автомат гудит оним непрерывным монологом, а потом… будто бы запинается. Сейчас! Онемевшим запястьем он бережно стучит по боковой крышке. Последний слот медленно встает в ровную шеренгу с остальными, а затем, вместо того, чтобы пройти еще одно деление просто… замирает. Победный гимн с его надрывисто-парадными нотами разражается на все помещение, такой громкий, что почти обжигает уши. Какавача застывает на месте будто вкопанный. Перед зрением маячат цветастые конфетти, приземляющиеся на плечи и оглаживающие щеки. Они кажутся сейчас случайными бликами в нерабочей камере: беспорядочные, мыльные, до нельзя цветастые. Взгляды всех присутствующих обращаются на него, а он… Он плачет. Третий раз за день. Прикрывая рот рукой, навзрыд, вперемешку с облегченным, полубезумным смехом. Он выиграл! Он… выиграл. Почти бессознательно он наклоняется к аппарату и приобнимает его. Гладит пузатенькое окошко пальцами бережно, точно делая комплимент. Госпожа удача… я Вас нашел.

…

— Здравствуйте! Его щуплая фигура вырастает перед кассовым окошком вновь. Девушка с другой стороны стекла удивленно вскидывает брови, промаргивается, глядя протянутую ей плотную стопку тикетов, все еще теплую и такую родную и желанную. — Снова здравствуйте… — мямлит она одними губами. — Обналичить их Вам?.. Какавача задорно кивает. Вся его поза стала увереннее, спина распрямилась, шаги взбодрились и почти перешли на прыжки к этому моменту. Глаза блестят, сиятельная улыбка расчерчивает может и немного помятое, но привлекательное лицо. — Ага. Сможете за меня внести на ту кредитку пол миллиона? В немом изумлении сотрудница казино берет бумажки, принимается их пересчитывать. И Какавача просто прется по тому, насколько потерянное выражение у ее лица в этот момент. После случившегося он провернул все тот же трюк с подобным автоматом, — благо, он был не один такой — а затем с еще одним. И все они как один пригласительно отзывались на его бережные постукивания по бочкам, изрыгивали из недр поздравительные песни и горы билетов. Какавача даже поверить своим глазам не мог: таких денег он не выигрывал за всю свою жизнь! Кажется, все его старания вознаградились, а мучения искупили грехи, потому что он открыл самую настоящую золотую жилу, чит-код к богатству. Кажется, он видел и в других казино подобные автоматы… Он определенно сходит проверить. — Я поражена, сэр, правда, — бормочет девушка. — Ничего поразительного, — Какавача самодовольно щерится. — Я знал, что так будет. — Вот как, — она еще несколько раз щелкает мышкой, а затем выносит вердикт: — Итак, я зачислила на карту сумму, о которой Вы просили. Теперь, за вычетом комиссии казино, у вас остается… Шесть миллионов, четыреста двадцать две тысячи чистыми. Хотите получить их на руки или безналично? — Безналично, пожалуйста. Ох, что же сейчас будет… Видимо, договор с арендодателем все же придется расторгнуть — какая жалость… А все потому что Какавача переедет! Куда бы только?.. Может, поближе к центру? Туда, где торговые улочки. Хотя нет, там шумно… Но можно и в высотке снять, тогда улица мешать не будет. Ох, как круто было бы сейчас хлебнуть шампусика на балконе какого-нибудь двадцатого этажа… Решено! Сейчас он вернется домой, закажет себе вкуснятины и будет смотреть объявления. Потом отоспится и пойдет новый прикид себе выберет для поездки к бате. Ай, как здорово будет!.. — Все сделала, — девушка возвращает ему обе карты. Какавача улыбается ей ясно, как августовское небо. Такой же розовый, пышущий возбуждением и надеждой на светлое будущее. — Спасибо. Он уже машет рукой на прощание, когда кассирша вновь окликает его. То ли она так впечатлена, что находится в ступоре, то ли до сих пор о чем-то там переживает, потому что выглядит все такой же потерянной и обеспокоенной. — Постойте! — Да? — Простите, что спрашиваю об этом, надеюсь, Вы не против… А что Вы планируете сделать с этими деньгами? — Как «что»? — Какавача вскидывает брови. Его глаза ослепительно блестят. Так чего же… Он хочет? Ебал он рот быть частью общества. Ссал он на то, чтобы быть «хорошим» человеком. Семья, дети, работа — это все не для него. Прямо сейчас, в этом моменте, глядя в чужое испуганное лицо, он понимает: он не такой, как другие люди. И ему не нужно притворяться быть таким. Он хочет, чтобы жизнь была яркой. Чтобы приносила эмоции. Чтобы это состояние горячечной эйфории вытеснило все остальное. И поэтому он продолжит делать то, что делает сейчас: это ощущение сумасшедшего счастья настолько экстатично, что он готов мириться с депрессивными эпизодами длиною в месяцы. Потому что лучше упасть с небес и разбиться, чем всю жизнь безвольно скользить по грязным лужам. — Разумеется, завтра я вернусь и выиграю еще больше.

…

Как и обещал кассирше, на следующий день Какавача вернулся в то же казино. Весь нарядный, красивый, пахнущий новыми духами, с новеньким смартфоном в кармашке… Любо-дорого смотреть. Даже сам чуть было слюни на отражение не пустил, вот правда. Закупился по полной, уже успел подыскать себе хоромы поприличнее и даже начал готовиться к съезду. Благодать, одним словом. Правда, такой уровень жизни нужно как-то поддерживать, а потому он здесь. И теперь у него есть стопроцентный гарант того, что вечером он выйдет из казино еще богаче, так что он пребывает почти в состоянии исступления сегодня. Слава богу, хозяева казино пока что не просекли его фишку, соответственно, можно идти вразнос, что он и сделал: взял тикетов на миллион и пошел пировать в гордом одиночестве на своем шведском столе вседозволенности. Сначала проверил вчерашние машины, которые, к сожалению, к этому моменту еще не успели накопить новых тикетов, поэтому пошел к другим. И вот тут… Сказка. Просто парад победы! Конфетти, искры, блестки, мания! Один автомат выдал один миллион, второй — три. С третьего Какавача так и вовсе сорвал шесть! Это были такие баснословные деньги, которые он не просто ни разу не держал в руках, но и мечтать о них не смел. Даже не грезил во влажных фантазиях. А теперь — вот они, родненькие! Прямо на ладони. Весь день он чувствовал себя так, будто смешал пиво с водкой, хотя не взял в рот ни грамма. Он кружился по залу, срывая с удивленных лиц присутствующих пьянящие своим недоумением и восхищением взгляды, периодически проигрывал больше, чем может себе позволить, чтобы потом получить обратно все и больше. И он никогда в жизни не чувствовал себя счастливее. Он бы и дальше носился в припадочном танце хореи, если бы не одно но: его исключительная удачливость начала привлекать внимание других гостей. Сначала они просто смотрели с галерки и услужливо сушили десны, потом начали подбираться ближе, что закрывающееся вокруг одинокого скитальца кольцо шакалов, в надежде разгадать секрет самостоятельно. Когда же у них ничего не вышло, они начали пытаться подружиться, разговорить. Одна милейшего вида девушка даже купила ему бокал дорогущего «Балинже», который Какавача, естественно, принял, а потом потерялся в толпе, как лавровый лист в кастрюле супа, даже не помахав на прощание. Будет он секрет свой растрезвонивать, пф! Он книжки по истории читал, он знает, что бывает с людьми в «золотую лихорадку». Это ж его самого потом к ногтю прижмут, пока пузатые воротилы становятся пузатее за счет его находки. Ну уж нет! Поэтому на сегодня лавочку пришлось свернуть. Но пора было и честь знать, в любом случае: если жизнь дает десять лимонов за день, ты не спрашиваешь: «Хули так мало, урод?» — ты мешаешь их с «Балинже» и не выебываешься. Кто-то таких денег за всю жизнь не зарабатывает, так что ничего, перетерпит. А пока он, издевательски-вежливо отказывая в разговорах заинтересованным незнакомцам, отправляется к кассе. Той самой кассирши сегодня нет, что немного грустно, — Какавача надеялся еще раз блестнуть перед ней своими успехами — но опять же, жизнь, лимоны, тудым-сюдым… Он мелко покусывает кончик своего языка в ожидании расчета, мягко гладит царапины на шее. Ах, все то, что он сможет купить теперь… А может, умно распорядиться этими деньгами? Например, недвижку купить и сдавать… Пф-ф! Сам себя насмешил. Пятнадцати миллионов в Золотом и на однушку не хватит, а если хватит, то на самую ублюдскую, с тараканами вместо жильцов. Тогда, может, акции какие? Хотя Какавача за эти акции ни слухом ни духом, даже не дышал рядом с ними ни разу. Их где покупать вообще? Типа, в какой-нибудь брокерской конторе? Или онлайн… Кстати, надо бы компом обзавестись. А то сейчас у каждого первого есть, а он, блять, на шеренгу опоздал и расчет пропустил. Но вложиться в будущее же как-то надо. Может, купить себе какую-нибудь проходку в гольф-клуб и пойти там кадрить себе богатенькую милфу? А что, он как раз в их вкусе. Правда, если бы Какавача действительно был не против депнуть жопу, он бы уже давно это сделал. Так что пусть шутки про милф остаются шутками. — Сэр? — раздается из-за плеча. Какавача настолько задумался, что не замечает. Тогда мужчина зовет громче и слегка тюкает его по руке пальцем. — Сэр! — М? Что? — Какавача оборачивается с нахальной ухмылкой. Он всецело готов увидеть перед собой очередного любопытствующего, но вместо этого… На него смотрит здоровенный бородатый мужик в темных очках. — Пройдите со мной, пожалуйста. Белая рубашка, излишне строгий костюм, инкрустированный какими-то цветастыми камушками зажим на галстуке… Он определенно уже видел эту униформу раньше, причем в каком-то очень нехорошем контексте. — З-зачем? — С Вами хочет поговорить начальник. — У меня тут нет начальника, — Какавача нервно усмехается и делает шажок назад. Может быть, ему еще удастся как-нибудь выболтать себе выход из этой ситуации… — У меня есть. А еще у меня есть распоряжение: не выпускать Вас из здания. Так что, боюсь, Вам придется добровольно пройти со мной.

…

Сопротивляться Какавача не стал. В этом банально не было смысла — мужик бы легко мог его через плечо перекинуть и сам отнести куда надо, если бы захотел. Поэтому он собрал всю волю в кулак и хвостиком поплелся за охранником. Может быть, не все так плохо… Хотя почему же «плохо»? Это ж вина самого казино, что подкручивают! Это вообще, вроде бы, нелегально. Пусть Какавача и не знает точно, какая там статья это контролирует, но надавить точно можно будет, если сильно припрет. А может, его и вовсе зовут похвалить, а не поругать, а? Это же довольно частая практика у тех же IT компаний: предлагать вознаграждение за найденные баги. Короче, у него есть пара тузов в рукаве, чтобы разыграть все в свою пользу, переживать не о чем… Нет, реально не о чем! Блять, этот «начальник» сам должен извиняться за то, что столько лет посетителей скамил! Какавача просто немного экстремальным методом показал ему, что бывает за такой наглый разводняк! Вместе они поднялись на второй этаж к лоджиям, где Какавача прежде был всего единожды. Проходки сюда стоят несоразмерно дорого в соотношении с тем, какие условия предлагают: ну да, тут у тебя есть личный официант, мягенькие диванчики, много приватных кабинок со столами для игр, куда никто не вклинится. Но по факту, все то же самое можно получить и за бесплатно, на первом этаже, если приходить утром в будни. Тогда и официанты, считай, все твои личные, и половина столиков приватные. В общем, лоджия — это излишество для тех, кому пачки карманы сильно натирают. А Какавача еще даже порезаться об бумагу не успел. Кабинет, в котором они оказались, пройдя длинющий свински-помпезный коридор, однако, был не простой лоджией. Роскошный даже по меркам всего остального казино, он казался не просто символом статуса, а уже… прямым оскорблением. Все эти колонны, орнаменты в виде экзотических животных, выложенные, несомненно, драгоценными камнями, запах высококачественной кожи в воздухе… Взгляд толком не знает, за что зацепиться здесь. Потому что на каждом шагу есть что-то, заслуживающее внимания. Сюда не долетает галдеж с первого этажа, здесь не слышно музыки. Только шелест купюр и плеск «Дом Перигном» в бокале. И предельно ясно, что суть этого кабинета не в том, чтобы показать, насколько ты богат. Суть в том, чтобы напомнить остальным, насколько они беднее. Здоровенное кресло, скорее напоминающее по своим габаритам книжный шкаф, театрально-медленно поворачивается. А… Блять… Эти узкие плечи в кастомном пиджаке «Гуччи», эта зализанная до волоска светлая шевелюра, эти пронзительно-плотоядные глаза, будто обжигающие кожу одним лишь взглядом… Их так просто не забудешь. — Ух ты! Вот уж кого не ждал, — Самуэль сверкает своими винирами ярче, чем сверкают бриллианты на его кольцах. Только, вопреки словам, интонация у него ничуть не удивленная. И уж тем более не приветливая. — Давненько не виделись, племяшка. — Мы с Вами не родственники, — выплевывает Какавача и тут же почти физически одергивает себя. Да, давай, беси его! Все же так хорошо прошло в прошлый раз! Однако вопреки всей логике, Самуэля это замечание скорее веселит, чем обижает. Короткий приступ смеха вырывается из его пережатой воротником шеи, хрупкая ладонь медленно, кокетливо взмахивает в воздухе, точно веер набивающей себе цену дамы. — Боже упаси, нет, конечно! Ха-ха! Только я, знаешь, столько для твоих родителей сделал, что вполне мог бы хотя бы крестным папочкой вам быть. — Меня не крестили, — отзывается Какавача тихо, но твердо. Один вид этого человека заставляет его кровь вскипать то ли от гнева, то ли от страха. Самуэль поджимает губки и сводит бровки вместе, карикатурно расстраиваясь. — Вот как… Зря. Знаешь, по Данте, сколько бы хороших вещей за свою жизнь ты ни сделал, ты все равно не попадешь в рай, если некрещеный. — Буду иметь в виду. Взгляд цвета вызывающе-яркой лазури продолжает скользить по его силуэту, изучать каждую пуговичку и складку на пиджаке, будто чего-то выжидая. Охранник все еще стоит за спиной, не касаясь, но утяжеляя атмосферу своим присутствием. Самуэль определенно не удовлетворен его лаконичными ответами. — Вы ради этого меня позвали? — наконец Какавача решается прервать паузу. Самуэль хмыкает. Его тонкие пальцы оглаживают здоровенный бриллиант на одном из колец. — Хочешь, я расскажу тебе, почему мы поссорились с твоими родителями? — переводит он тему вместо ответа. И, кажется, это «хочешь» было исключительно формой речи, потому что он не дожидается согласия: — Мы поссорились, потому что я терпеть не могу неблагодарность, Какавача. Вот на дух не переношу. Я, — он скрипуче усмехается себе под нос, — человек широкой души, веришь или нет. Я готов помогать всем и каждому, но только до тех пор, пока мне платят такой же добротой. И вот, судя по всему, у твоих родителей не получилось воспитать в тебе должного этикета, потому что… — перстень соскальзывает с пальца, теперь катается по его ладони. Самуэль толкает его ногтем, глядя на то, как колечко отчаянно пытается само себя сбалансировать на неровной поверхности, — …мне совершенно не нравится то, как ты отвечаешь на мою доброту. — Доброту? — переспрашивает Какавача, легонько улыбаясь. В гробу он такую «доброту» видал. И хочется сразмаху в лицо Самуэлю харкнуть за то, что посмел жонглировать этим словом на своем омерзительном языке, да только слюны не наберется. Потому что рот сохнет с каждой секундой все сильнее. — Как же! — Самуэль внезапно резко встает со своего кресла, подступает ближе. Он небрежно дергает за ворот чужого пиджака, выворачивает его логотипом кверху. — Посмотри сюда, малыш! На тебе же «Диор»! Такие костюмы покупают далеко не ради удобства и качества, уж я-то знаю. Не-ет… — тянет он многозначительно. Перстень вновь красуется на кончиках его пальцев, только в этот раз им неспеша, заигрывающе ведут по щекам и челюсти Какавачи. — Ты купил его, потому что тебе льстит быть здесь: среди лучших из лучших, богатейших из богатейших. Ты тянешься к этой жизни, к нам, и я даже тебя за это не осуждаю! Все-таки это самое естественное человеческое состояние, не так ли? — Какое? — фыркает Какавача. Прохладный камушек проходится по его подбородку и скуле, под носом, согреваемый неровным дыханием. — Ненасытность, — сверкнув глазами, отвечает Самуэль полушепотом. Он вкладывает кольцо в чужую руку, позволяя ощупать самостоятельно. — И я великодушно позволил тебе быть частью этого мира, касаться его, дышать им. Позволил тебе чувствовать себя его частью. А ты… — он цокает языком и осуждающе качает головой, — …воспользовался этим. Мне очень неприятно, Какавача. — Я не знал, что это ваше казино. — Пха! Пха-ха-ха-ха! — Самуэль картинно откидывает голову в новом приступе хохота. — Как же, не знал! Все казино на Пенаконии принадлежат мне! — А как же «Предел»? Очередной неосторожный комментарий, подкормленный бурлящей в груди яростной обидой. Возможно, стоило один разочек прикусить свой острый язычок… Только поздно уже. Светлые брови мужчины напротив взметнулись вверх от такой наглости, смех затих. Его острое лицо вновь приблизилось к Какаваче. — И «Предел» тоже будет моим, — заговорщическим шепотом отвечает он, силой вырывая из чужой ладони перстень, чтобы вновь нацепить на свой палец. Затем Самуэль неспешным шагом возвращается на свое кресло и подпирает подбородок переплетенными ладонями. — Послушай, мальчик, тебе не нужны неприятности. А тем более не нужны неприятности со мной. Поэтому вот как мы с тобой поступим сейчас: ты отдашь мне то, что по праву мое, а я забуду об этой ситуации. Как тебе такой вариант? — Оно не Ваше, — Какавача отвечает так уверенно и резко, что сам себе удивляется. По всей логике, должен был сейчас упасть на колени и задрожать, как было в их прошлую встречу… Но вместо этого ему как никогда хочется отомстить за то, что было. Да и какой выбор есть у человека в режиме «бей или беги», когда единственный выход из комнаты преградил здоровенный верзила? Только сражаться. — Правилами казино не запрещено выигрывать. — Нет. Но ты не выиграл. Ты попортил мое имущество с целью наживы. И ты думал, что я так это оставлю? — Я ничего не портил, — уверенно отрезает Какавача. — Автоматы работают все так же, как и прежде, можете вызвать техника и проверить. Да и вообще, мне кажется, это Вы должны объясняться в этой ситуации. Самуэль, ошарашенный его наглостью, быстро моргает и морщит лоб. — За что же это? — За подкрутку. Это ведь нелегально, разве нет? Мужчина коротко усмехается, щурит проницательно-змеиные глаза. — А ты можешь доказать, что там есть подкрутка? — Могу, конечно. Я, как только обнаружил это, сразу другу на видео записал, — чистой воды ложь, разумеется. У Какавачи больше нет друзей. Давно не было. Но в войне все средства хороши, даже те, за которые не попадешь в рай даже будучи крещеным. — Вы правильно сказали, ненасытность — крайне человеческая черта, я Вас не осуждаю. И проблемы мне тоже не нужны. Поэтому я не собираюсь никак афишировать свою находку. Если мне не придется. Самуэль вздыхает, показательно широко разводя руками, будто и правда признал поражение. — Ладно, подловил. Возможно, это и правда не совсем законно, — он хихикает и улыбается так невинно, будто речь идет о мелкой краже из супермаркета, а не мошенничестве региональных масштабов. — Тогда как насчет такого: я позволяю тебе оставить эти деньги, но ты больше никогда не возвращаешься в мои казино. — Так тоже не пойдет, — Какавача мотает головой. — Вам ничего не мешает заменить эти автоматы, если Вас настолько сильно расстраивают мои выигрыши. Но я не вижу, почему должен быть наказан за то, что нашел Ваш недочет. Алмаз вновь вздыхает, в этот раз уже рыча, точно готовящаяся к прыжку пантера. Нет, ну сдались ему эти пятнадцать миллионов… У него вон одно кольцо столько стоит. Зачем ему пятнадцать, если у него уже есть пять-десят, да еще и миллиардов? У богатых свои причуды, вот уж правда… — Хорошо, — видно, что он слегка прикусывает губу изнутри. Кажется, следующие слова ему непомерно тяжело даются. — Тогда вот мое последнее предложение: ты отдаешь мне эти деньги, и они идут сразу же на закрытие долга твоего отца. Как тебе такой вариант? Какавача на секунду замирает, не веря своим ушам. Самуэль, Алмаз, этот жалкий, мелочный ублюдок… Только что предложил вот так просто закрыть долг, который его родители не могли выплатить всю свою жизнь?.. Нет, тут должен быть какой-то подвох, не иначе! Он банально отказывается в это верить! А все почему? Потому что не хочет, чтобы Какавача рассказал общественности о малюсенькой схемке со слот-машинами, за которую, по-хорошему, даже ответственности не понесет, с его-то адвокатами? Что за ебучий бред! — Вижу, ты удивлен, — самодовольно ухмыляется Самуэль. — Не нужно благодарностей. Как я уже говорил: я готов помогать. Мне просто нужно, чтобы вы платили мне той же монетой, и тогда мы все будем жить в ми- — Сколько? — глухо перебивает его Какавача. — «Сколько»? — Сколько должен мой отец? — Вот те раз… — остолбенело крякает собеседник. — Вот уж не ожидал, что он умолчит это. Что ж, раз уж ты интересуешься… — он быстро что-то вбивает в свой ноутбук, пару раз щелкает мышкой, — …вот, нашел. Восемнадцать миллионов. С копеечками там. Получается, что, если ты отдашь мне свой выигрыш, вам останется выплатить всего два миллиона с лишним, ну или сколько ты там потратил за вчера… Правда, мне нужно будет пересчитать проценты, учитывая обстоятельства, но я думаю… Ага. Вот где собака зарыта. Так и думал. — Нет, — Какавача перебивает его резко, как пулей в колено. Мужчина стопорится. Его ладони зависают над клавиатурой, губы полусомкнуты. В абсолютном недоумении он еще раз обводит человека перед собой взглядом, будто перед ним стоит уже не Какавача, а давно ушедший на покой предок. — Нет? — переспрашивает он на выдохе. — Мальчик, мне кажется, ты не понимаешь. Я предлагаю тебе уникальную возможность помочь близкому человеку, избавить его от груза, который годами давил вашу семью. И ты вот так просто говоришь мне «нет»? Обмудок, а… Еще и пристыдить решил, гандон штопаный. Все ведь умасливает своими сладенькими речами, пытается сделать вид, что Какаваче это самому надо, что таким образом он исправит все проблемы. Проблемы, которые Самуэль сам же для них создал! Пха! Ну вот поддастся он сейчас на уговоры, что тогда? У отца все еще останется три ляма долга, которые — Какавача знает — он вновь преумножит. А Какавача останется с дыркой в трусах доедать хуй без соли в подворотне, потому что Самуэль явно после этой ситуации каким-то образом обезопасит себя от таких инцидентов в будущем. Бля, как круто он устроился, посмотрите! И еще строит из себя добряка! Хотя по этому ебучему Данте Алмазу место в челюстях сатаны. Там у него и будет своя приватная лоджия с роскошным видом на Коцит. — Знаете, мне ведь тоже очень неприятно, — гудит Какавача чуть капризно, почти по-детски. — Вот Вы говорите, что хотите помогать, набиваетесь мне в дядюшки… А сами пытаетесь обмануть. Разве так люди «помогают» друг другу? — Пытаюсь обмануть? С чего ты взял? — фыркает Самуэль. Какавача вздыхает, принимается по очереди выкидывать пальцы из руки, перечисляя. — Ну вот Вы сначала обманывали меня и других посетителей с автоматами, это первый раз. Потом пытались сделать вид, что никакой подкрутки нет, это второй. Ну и что же мешает… — он звучит гнусаво и почти жалобно, будто и правда искренне расстроен тем, что не может довериться, но смотрит при этом жадно и лукаво. «Не на того напал, урод.» Вот что кроется за этим взглядом, — …Вам попытаться обмануть меня еще раз?.. — Вау… — отвечает Самуэль с отчетливым придыханием. — Ты страшный эгоист, оказывается, Какавача. Уверен, что не пожалеешь об этом выборе? Какавача кивает. Он ни разу не обдумал это решение, но на эмоциональном уровне оно кажется правильным. Потому что если жизнь его чему-то и научила, так это тому, что доверять Самуэлю — это все равно, что акуле доверить перевязку своей раны. — Вот как… Допустим, — собеседник громко хлопает крышкой ноута. Кажется, даже с расстояния двух метров слышно, как сильно скрипят его зубы друг об друга. Он машет рукой своему подчиненному и даже не смотрит, пока отдает приказ: — Уведи его отсюда. Мы закончили.

___________________

Ласковые пальцы забираются в шевелюру и нежно массируют. Они прихватывают ушки, проскальзывая за них и омывая везде, где только дотянутся. Мягкая, игристая пена клоками лежит на плечах и груди, периодически вступая в неравный бой со струйками воды, с остервенением вытесняющие ее с законных мест. Горячий пар лезет в нос, собирается под потолком плотной шкуркой овечки, через которую почти не видно лампочки и верхнего края душевой кабины. С-сука… Как же обидно, что больше в квартиру Бутхилла они не вернутся. Так было бы круто в ванночке полежать, а не перебиваться этой злосчастной кабинкой с ее скользким полом и замызганными старой хлоркой стенками. — «Высокий и бородатый», говоришь? — задумчиво гудит Бутхилл в ответ на описание охранника Алмаза. — А ты не помнишь, у него глаз правый косил немного к носу? — Э… — Какавача закатывает глаза, хотя смысла в этом, по факту, никакого нет — веки-то закрыты, а все лицо в мыле. — Вроде бы? Я не уверен. Из-за очков было плоховато видно. — А еще темные волосы и немного оттопыренные уши. — Слушай, а ведь да! Такой и был! — Пф! — любовник сплевывает клок пены вместе со смешком прямо на его спину. — Не откис еще, ублюдок… Не зря, значит, по кардио его гонял. — Это твой был? — Мой сукин сын, мой… — рычаще отзывается он. В интонации сквозит смесь какой-то гипермаскулинной нежности и пренебрежения. Даже его ладони начинают гулять по волосам настойчивее. — Трупоедом кличут. Урод редкостный, у себя в комнате какую-то ебаную кунсткамеру устроил: жмуры крыс бальзамировал. Зайти к нему, блять, невозможно было, и сам этой дристней провонял. Я его порывался сам вымыть, ну, Каракальими методами, но в комплексе брехали, что он лишайный. — Бр-р! — Какавача ежится. Вода у них, блять, горячая, будто напрямую в жерле вулкана купаются, но от этой фразы все равно ледяные мурашки пошли. — Ты про лишай сказал, и у меня плечо зачесалось. Бутхилл тихонечко смеется в ответ, тянется вперед, заваливаясь на Какавачу грудью, чтобы взять с полочки мочалку и несколько раз провести ею по чужой коже. — Так что я его просто наказывал тем, что заставлял стирать за собой одежду и постельное постаринке, ручками, — заканчивает он уже менее напряженно. — Тоже мне, наказание, — фыркает Какавача. — У нас как-то отец проиграл стиралку, так я за всей семьей стирал ручками. Не так это и сложно. — Тут не в сложности дело, прелесть… — Бутхилл неглубоко вздыхает. Прикосновения мочалки между лопаток слегка щекочут, заставляя извиваться в полуобъятии его человеческой руки. — Одна из самых унизительных вещей для высоких рангов в «Подземке» — это заниматься бытовыми делами. Это удел «шкетов» и «мяса». Нам несолидно было. — Тюремные понятия какие-то… — Так комплекс — это и есть тюрьма, — угрюмо поясняет мужчина, проводя мочалкой по бедрам и ляжкам. — Просто что смотрители, что заключенные — зеки. Н-да… Невесело. Немного странно думать о том, что их истории настолько близко переплелись еще до того, как они познакомились. Выходит, Какавача знаком с одним из подчиненных Бутхилла. Может, и тех двоих из подвала он знает? Хотя Какавача сам забыл, как они выглядели, честно говоря… Помнит только, насколько крепко держали его за воротник и какие волосатые были у них пальцы. А еще то, как щелкали пустые каморы и как непередаваемо хорошо было после. Он мечтательно вздыхает, наваливаясь на Бутхилла плечами. Он на удивление хорошо переносит этот разговор, на самом деле: сначала казалось, что на месте от стыда в трубочку свернется, а в итоге ничего, справляется. Только слегка горло сохнет, но это можно поправить хоть сейчас, из душа. Начинать сложнее всего, как говорят… — Как думаешь, а сюда поместилась бы ванна? — невпопад спрашивает он, перенимая из чужих рук лейку. — Для тебя, может, и поместилась бы, — хихикает Бутхилл. — Ты ж мышонок размером с нанометр, хоть в лоханку сажай. — Я кекс в кружке из микроволновки, — Какавача вторит ему тихими переливистыми смешками, обтираясь об широкую грудь плечами. А может, ему просто так легко, потому что рядом кто-то, кто делами доказал, что ему можно довериться. Две сломанные куколки в безжалостных когтях матери-судьбы. И вместе им бесконечно хорошо.

___________________

— Привет-привет, проходите! — усталое лицо отца показывается в дверном проеме. — У меня тут немного неприбрано, ну, надеюсь, не сильно вас это смутит… — Не сильно, — отзывается Какавача с притворно-мягкой улыбкой. После исчезновения мамы не бывало такого, чтобы в доме было «не неприбрано». Хотя, казалось бы, чего тут убирать, если один живет? Но да что он сейчас судить будет, сам не чистюля… — Все в порядке, не переживай, — Мира хлопает родителя по плечу и первая проходит в квартиру. Н-да-а… Пожалуй, немного не то слово отец использовал, чтобы описать то, в каком состоянии находится это помещение. Здесь не неприбрано, здесь… лиминально. Как будто бы никто и не живет, а квартиру продали под отделку. О былом уюте тут напоминают разве что цветастые обои, где-то вспузырившиеся оттого, что родители клеили их самостоятельно. В остальном все выглядит, как обставленный ребенком кукольный домик: диван и телевизор в одной комнате, в другой — ровно один шкаф для всего подряд. Кухне досталось меньше всего: холодильник на месте, плита тоже, пусть и наполовину нерабочая, в шкафчиках даже что-то стоит. Разве что вместо старого обеденного стола, под который Какавача буквально ходил пешком, теперь стоит хлипкая походная развалина с пластмассовыми стульями под стать. Мира, глядя на это, лишь потерянно вздохнула. Какавача последовал ее примеру. Не портить же настроение всем с порога. — Так, ну… — родитель ставит кружки с чаем перед каждым, а затем пристраивается на свободном месте. — Рассказывайте, как живется у вас там, в лучшем мире молодых и перспективных. — Да потихоньку… — начинает сестра, вяло вгрызаясь в принесенный ими торт. — У нас, вон, во второй декрет подряд хормейстер уходит. Сюр просто. Опять на полтора года весь этот балаган будет на мне одной, я, наверное, реально однажды просто крышкой от рояля придушусь. — Доплачивают тебе хоть? — интересуется отец. — Пф! Куда там! Спасибо хоть, что больничные оплачивают!.. Пока сестра пересказывает историю, которую уже во всех деталях успела изложить по телефону, Какавача уходит в свои мысли, образы к которым рисует поблекший принт на дырявой клеенке. Цветы на ней пожухли, утратили былую свежесть и покрылись объемными каплями старого масла на некогда пышущих жизнью лепестках. Да уж… Жил тут когда-то. Прописан, вроде, до сих пор. Но язык не повернется называть это место домом, не теперь… Тихонько вздыхая себе под нос, он делает глоточек чая. — Ох!.. — неожиданно для самого себя икает он вслух, беспардонно вклиниваясь в разговор. — Чего ты? Обжегся? — усмехается Мира. — Нет, просто… Просто несладкий он. У тебя нет сахара? — он поднимает немного потерянный взгляд на папу. — Ой, а ты с сахаром пьешь, что ли? — тот подскакивает с места, чтобы в следующую секунду водрузить на стол здоровенный пластиковый контейнер наполовину заполненный сахаром. — Д-да… Обычно да. Спасибо. Так… пусто. Так одиноко. Даже не грустно и не тоскливо, просто… никак. Если раньше хотелось плакать оттого, насколько поблек этот дом и их семья в отсутствие матери, то теперь это стало новым «обычным». Контраст — вот что бросается в глаза. Белый шум в воздухе, будто попали не в родное гнездышко, а в карманное измерение, соляным столпом навсегда застывшее в ожидании чуда. В ожидании луча солнца, который когда-то его делал живым. И это ожидание, наверное, не было бы столь утомительным, если бы нужно было переждать полярную ночь… Только в их случае за окном ядерная зима. Мира допытывающе смотрела на него, пока Какавача невнятно рассказывал какие-то новости из «своей жизни». Что-то там про работу, про клиентов, про книгу, которую последней прочел… Вернее, он читал лишь краткое содержание, но из него уже было вполне понятно, какой главный конфликт и как можно талантливо напиздеть о нем так, чтобы выглядело, будто читал. Не просто так же у него пятерка по литературе в аттестате. Торт съели, чай выпили. Поболтали о какой-то тупой ерунде. Что-то про политику, про спорт, про другие страны, про происходящее на улицах… Свет в окне потускнел, налился холодными оттенками. Кажется, совсем скоро пора будет ехать домой. Какавача предпочел не доставать особо телефон из кармана — не хотелось бы, чтобы появились вопросы относительно того, откуда у него внезапно флагман. Так что просто понадеялся на внутренние часы сестры. — Ой, а знаете что? Я ж тут недавно в шкафу ковырялся и нашел свой старый альбом со вкладышами! — внезапно отец оживляется спустя пару минут неловких поползновений в сторону хоть сколько-то осмысленной беседы. — О, теми самыми?! — Мира даже слегка подскакивает на месте, воодушевленная. Теми самыми… которые отец собирал, когда они были совсем еще малютками. С которых им доставались полные карманы жвачки. Какавача уже и не думал, что когда-либо вновь увидит эту коллекцию, если честно. А потому даже ему становится тепло и уютно, пока родитель уходит в другую комнату на поиски. Наверное, это то, что им всем сейчас нужно. — Слушай, — шепчет Мира, толкнув его локтем. — А? Чего? — Какавача слегка вздрагивает, вырванный из оковов собственной головы. Сестра наклоняется к его уху. — У него день рождения ведь скоро… Может, что-нибудь подарим? — Что, например? — суховато усмехается Какавача так же тихо. — Вкладыши? — Да нет, балда! У него, например, кровати нормальной нет. Можно ее. Или, не знаю, плиту ему починить… — Мира, он не готовит, — со вздохом Какавача кивает на холодильник, в котором ранее нашлись только ингредиенты для бутербродов и готовые ужины из супермаркета. У него самого первым рефлексом при виде этой душещипательной картины было предложить помощь, но если по факту говорить… — Да и любой наш подарок он проиграет. Ты знаешь. — Ой, кто б говорил! — с внезапной агрессией шипит сестра, заставая его врасплох. Она тут же поправляет себя, обратив внимание на его стремительно наполняющиеся недоумением и обидой глаза: — И-извини… Зря я это. Просто… Я не знаю, мне невыносимо смотреть на то, как он живет! Мы же его дети, мы должны хоть как-то попытаться помочь, даже если он все вновь проиграет! Может быть, он тогда за ум возьмется, если мы ему поможем! Какавача только головой качает, неуверенный. Вот если бы… вчера он согласился на сделку Алмаза, то что было бы? Был бы отец вообще благодарен или даже не заметил бы? Платит ли он вообще долг или просто ждет, пока произойдет неминуемое? Отец всегда был закрытой книгой. Никогда не рассказывал, что думает, что чувствует, никогда сам не шел на контакт. Не позволял трогать свои вещи, смотреть, что пишет в дневниках и в телефоне. Сейчас, размышляя об этом, Какавача понимает, что… вообще не знает, кто этот человек перед ним. У него есть название: папа. Но что этот «папа» из себя представляет, он не имеет ни малейшего понятия. Это… Хорошо или плохо вообще? — Ладно, нам не обязательно здесь это обсуждать, — заслышав в коридоре шаги, Мира распрямляется. — Еще поговорим об этом, когда в Миге будем. — Вот! Нашел! — отец появляется в дверном проеме, сияющий, точно лет на десять разом помолодевший. Крохотный фотоальбомчик с ободранными уголками ложится на стол. — Теперь, думаю, вы достаточно взрослые, чтобы можно было вам разрешить их полистать самим. Первая страница не имеет ничего общего с тем, что им обещали. Вторая тоже. Просто пара засохших кленовых листиков и цветочков клевера. — О, а это знаете что? Это мы с вами в парк ходили, Вача тогда еще в колясочке был. И вот ему этот листик прямо на лицо упал, решили на память оставить, — захлебываясь восторгом принимается рассказывать отец. Мира смеется, Какавача следует ее примеру. Конечно, он этого не помнит, но звучит действительно потешно. Потом они пролистывают третью страницу, четвертую… В них уже вложены трофеи из жвачек. Некоторые повторяются, про какие-то родитель рассказывает истории: например, про один из них рассказал, что Мира нашла его на площадке. Про другой — что они с сестрой как-то его сперли, чтобы в кукольном домике сделать картину на стене. Отец потом бухтел и отскребал канцелярским ножом злосчастный вкладыш от картонки, поэтому он весь такой поношенный и местами дырявый. Большинство из них с фотографиями винтажных машин разных марок, но иногда, раз в десяток страниц, встречаются и белые вороны: со спортсменами, с миниатюрными комиксами, с… влюбленными. «Любовь это… пытаться понять ее любимую музыку.» Невольно Какавача возвращается к мыслям о Туве, которых избегал все это время. Ее любимая музыка… Как тот концерт Моцарта, например. Какавача его на дух не переносил, но всегда помогал возлюбленной с репетициями, аккомпанировал, если она просила. А она играла с ним в четыре руки, когда в нем резко просыпался композитор. Хорошие времена были… «Любовь это… пригласить на танец.» — А эти чего? — Мира тычет пальцем в один из вкладышей «Love is». — А, эти… — отец мягко, ностальгично усмехается. — Эти Гаянэ нравились. Она их соотносила с моментами из нашей молодости. — Какая прелесть… Пригласить на танец… Они частенько танцевали вместе. Иногда на вечеринках, иногда на репетициях. В какой-то момент у кого-то просто затекали ноги сидеть в оркестре, и он выдергивал второго на свободное местечко, чтобы неуклюже покружиться в куцем подобии вальса. Может быть, их танцы были далеки от профессиональных или хотя бы техничных, но они были наполнены нежностью и чувственностью. «Любовь это… знать, что тебе верят, даже если сам не уверен, что говоришь правду.» Эта надпись заставляет Какавачу поморщиться. Сучий вкладыш, не в бровь а в глаз ведь попал… Слишком часто в его жизни были моменты, когда он открыто врал людям в лицо. И вот кто в этой ситуации не прав, а, ебаная жвачка?! Он, потому что бесконечно врал всем вокруг, или окружающие, потому что отказывались закрывать на это глаза?! Хуйня какая-то. Эти подписи какой-то советчик из подростковых журналов писал, точно не реальный психолог. Они больше бесят, чем умиляют. «Любовь это… не жить прошлым.» — А это еще что должно значить? — хмыкает он, вклиниваясь в диалог. Сидел молча, втыкал, общался сам с собой у себя же в голове, а тут вдруг решил подать голос. Разве что это больше была мысль вслух, нежели что-то обращенное к окружающим, но им об этом знать необязательно. — Это… Может быть, про то, чтобы забыть прошлые обиды? — предполагает Мира. — Может быть и так, — родитель пожимает плечами. — Тут каждый трактует так, как сам видит правильным. Я, если честно, много об этом думаю последнее время… — улыбка постепенно сходит с его лица с каждым словом, глаза упираются в пол. — И мне кажется, что тут речь о том, чтобы перестать хвататься за прошлое и работать с тем, что есть в настоящем. Я… — он шмыгает носом, слегка разминает плечи. Так… становится видно, что его рубцы почти зажили. Какавача замирает, не в силах вздохнуть. Он?.. — Пап… — дрожащим полушепотом спрашивает он. Интимность момента подчеркивают жалобные интонации в голосах обоих, а также робко, невесомо касающаяся шеи мужчины рука, — …ты не играешь?.. — А… — мужчина еще раз встряхивается, натягивает повыше горлышко своей кофты, виновато улыбаясь. — Извините. Хотел, чтобы хотя бы полгода прошло, перед тем как вам сообщить… — он тихонько вздыхает, слегка накреняется вбок, чтобы выудить из кармана крупный медальон. Потертый, явно сменивший не одного владельца и не одну пару нервно теребящих его рук. Отец протягивает его Какаваче: — Три месяца. Я просто подумал, что теперь, когда Гаянэ… нет с нами больше… я должен быть для вас опорой. Или хотя бы перестать тянуть вас назад. Вы у меня такие умные, такие хорошие… Вы заслуживаете того, чтобы жить не оглядываясь на мои ошибки. Простите, что это заняло так долго. Ох… Ох… Сами собой руки тянутся вперед, все тело дергается, подаваясь навстречу. Зрение расплывается, затянутое пеленой горьких слез. Какавача не обнимал отца давно, возможно, с детства. Но сейчас он утыкается в его хрупкое плечо так рьяно, так сильно, как не делал во время истерик в детском садике. И это ощущается… правильным. Этот старый запах сигарет, гнездящийся в крупных петлях вязаной одежды, эта немного шелушащаяся кожа, эти явно выступающие позвонки… В этих объятиях он чувствует себя так, будто нашел что-то давно потерянное. Будто нет ничего более естественного, чем то, что они делают сейчас. Еще одна пара рук накрывает их, на макушку приземляются слезы Миры, которая углубляет этот момент единения, прижимая их к себе. Может быть… Теперь снегопад кончится?

…

Автобус останавливается на облизанной со всех сторон фонарями улочке Золотого Мига. Светло, как днем… Тут абсолютно безопасно гулять даже в одиночестве, даже в наушниках, потому что повсюду стоят камеры. Автобус почти пустой, лишь пара человек прикорнули где-то ближе к передним седениям, периодически похрапывая. Какавача глубоко вздыхает. Им осталось ехать всего парочку остановок, а потом… Потом он знает, что должен делать. Поэтому он поворачивается к сестре со стальной решимостью на лице. — Мира. — Ай? — отзывается девушка тепло. Почти всю дорогу они ехали молча, но эта тишина была ничуть не общей: для Миры она была спокойной, домашней, расслабленной, пока Какавача боролся сам с собой в голове. Это будет нелегкий разговор, но разговор необходимый. И он созрел, чтобы начать. — Про подарок на день рождения… — Да! — она озаряется светлой улыбкой. — Я склоняюсь в пользу кровати. Хотя, может быть, лучше раскладной диван? Раз уж он перед телевизором засыпает все время. А может!.. — Нет, — Какавача перебивает ее, качая головой. Затем громко набирает воздуха в грудь. То, что он скажет сейчас, будет громче. Даже если будет произнесено одними губами. — Вернее, ты можешь подарить то, что считаешь нужным, но я… Мой подарок будет другим, — он прикусывает губу и жмурится, ожидая реакции. — Я закрою его долг. — Чего? Каким образом? — Мира недоверчиво фыркает. — Я… Я, в общем, ну… Я нашел лазейку в одном казино и… — Ты что, с ума сошел?! — взвизгивает сестра. Ее руки мечутся к плечам напротив, принимаются припадочно трясти вперед-назад. — Ты издеваешься?! Тебе не хватило того, что мы сегодня видели?! Ты собираешься иг- — Да помолчи! — прикрикивает Какавача, отталкивая ее ладони от себя и отворачиваясь. — Дай мне объяснить сначала. Я не собираюсь играть. Я обнаружил подкрудку в одном из автоматов там, и я уже проверил: шанс выигрыша стопроцентный. Я тебе покажу… — трясущимися руками он достает телефон из кармана и тычет в лицо сестры экраном с открытым банковским приложением. — Видишь? Та замирает. Вырывает девайс из его рук, быстро пролистывает историю транзакций и ахает: — Реально все за один день!.. Обалдеть! Как ты?.. — Неважно, — Какавача забирает у нее телефон и вновь прячет его в брюках. Ей не нужно листать дальше, ох, не нужно… — Просто я могу еще пару раз сделать то же самое, чтобы набрать необходимую сумму, а потом… — Потом? — ее яркие глаза допытывающе щурятся. — Потом… — вздыхает Какавача, — …мы снова сможем жить, как нормальная семья. Все вместе. Сестра хмыкает. Ее губы расчерчивает недоверчиво-уродливая улыбка. — Пф! Ни на грамм тебе не верю! Это просто немыслимо, боже! — она всплескивает руками. — Ты слышал, что сказал отец! И ты все равно хочешь продолжить играться с этой дрянью?! — Я знал, что ты так скажешь. Но я уже все решил для себя, нравится тебе это или нет, — он решительно поднимается со своего места. В поле зрения начинает маячить нужная ему остановка. Нет, он живет не здесь. Просто ему сюда. — Тогда я пойду с тобой! Сестра порывается схватить его за руку, но Какавача отскакивает. Его чуть было не сбивают с ног открывающиеся двери автобуса, которые он прытко огибает, держась за вмонтированные в них ручки. — Нет. Туда я пойду один. Да… Это такое место, куда он может пойти только сам по себе. Это исключительно его дебильная ответственность, которую он должен понести сам, и его ложь, в которую никто не верит. Двери автобуса закрываются с режущим уши шипением, которое тут же исполняет кривоватое ритенуто, переходя в мягкое, почти благоприятное шуршание шин об асфальт. Вот и все… Теперь дороги назад и правда нет. Уже сказал, значит, надо сделать. Чтобы жить, не оглядываясь на ошибки прошлого. Своего и чужого.

…

Мужчина на входе в казино смеривает его таким презрительно-снисходительным взглядом, будто перед ним стоит плешивая дворняга, а не равноправный человек. Он фыркает, даже не удостаивается осведомиться о цели визита или имени посетителя. Просто схаркивает с губ ответ, едва заслышав просьбу поговорить с Самуэлем. — Начальник сам вызывает к себе гостей. Вы не можете поговорить с ним. — Пожалуйста? — Какавача молитвенно складывает руки на груди в замочек. — Я уверен, он- — Нет. Начальник. Сам. Вызывает. Если Вам не назначено, Вы не пойдете к нему. Какавача вздыхает, все еще мнется и шаркает ногами об бархатный ковер, не готовый принять поражение. — Можете хотя бы сказать ему, что пришел Какавача? Прошу. Если он скажет «нет», я сразу же уйду. Мужчина фыркает. Кажется, для него даже сама мысль о том, что кто-то подобный будет интересен Самуэлю, абсурдна. И тем не менее он нехотя пару раз тыкает в гарнитуру на своем ухе, при этом показательно закатывая глаза. Через несколько секунд ему отвечают. — Да. Передай боссу, что тут с ним очень сильно хочет поговорить какой-то… Гача-муча. Ага. Ага, на входе. А?.. А, понял. Хорошо. Он возвращается к разговору уже немного более тихий, будто бы пристыженный. Тихонечко прочищает горло. — Ожидайте. За Вами спустятся. Обычно в таких ситуациях Какавача не упустил бы возможность сверкнуть зубками и подчеркнуть свое превосходство, но сейчас у него абсолютно нет на это никакого настроения. Потому что даже если он самоутвердится за счет безмозглого охранника, очень быстро его поставят на место там, где даже ангелы не летают. Ждать пришлось недолго. Буквально через пару минут из двери вынырнул все тот же мужик, которого он видел пару дней назад. Вынырнул немного вприпрыжку, с отчаянно подавляемой шаловливой улыбочкой на тонких губах, будто ребенка из детского сада пришел забирать. А потом они пошли все в тот же кабинет, который по праву можно было бы величать камерой пыток для совести и чести. Ничего… Какавача крепко сжимает телефон в кармане. Ну да, будет стыдно. Ну да, придется лизать в лучшем случае туфли, а в худшем — жопу. Ну и ладно. Сейчас он сделает правильную вещь, а потом вернется к нормальной жизни и забудет обо всем этом как о страшном сне. Все будет нормально. Нужно просто перетерпеть часочек вербальных унижений. — Ой, какие люди! — в этот раз улыбка на лице Самуэля самая что ни на есть искренняя. Его глаза шаловливо блестят, точно прямо сейчас на его глазах исполняется мечта всей его жизни, пальцы отбивают беспокойный ритм по столу. — Соскучился по мне? — Давайте сразу к делу, — взгляд розмариновых глаз не смеет обратиться на собеседника, вместо этого выводя узоры на ковре под своими ногами. — Я согласен на ту сделку. — Пха! — Самуэль откидывается назад в своем кресле с несдержанным смешком. — Какой шустрый! Даже не поздороваешься? — Здравствуйте, Самуэль. Я пришел, чтобы заключить с Вами сделку, которую Вы предлагали. — Уже ближе, — он одобрительно кивает, затем театрально подпирает щеку одним пальцем, изображая карикатурную задумчивость. — Только, знаешь, не хватает… Почтительности! Да, вот это слово. Ты меня оскорбил, отказался от моего чистосердечного предложения зарыть топор войны, а теперь врываешься вот так в моей кабинет и что-то требуешь? Нет уж, милый, — он щурится, — просить придется как следует. Какавача вздыхает настолько глубоко, будто надеется сломать собственные ребра. Он сжимает руки в кулаках, прикрывая глаза, а затем отвечает настолько слащавым, учтивым тоном, что начинают болеть зубы. — Самуэль, простите. Я был идиотом, мне жаль, что я отказался от Вашей услуги, — видя, что собеседник до сих пор неудовлетворен, он на секунду замирает. А… черт с ней, с гордостью. Если унижаться, то так, чтобы даже при раскопках не нашли. Медленно он опускается на колени, прячет взгляд. Наверное, так нужно обращаться с такими людьми. По крайней мере Какавача не может представить себе ничего более потешного для садиста вроде Самуэля. — Простите, пожалуйста. И за то, что назвал Вас лжецом, тоже простите. За то, что неправильно поприветствовал сначала, тоже. Я… Я мелкий и несмышленый, я еще не научен всем премудростям этикета в Вашем присутствии. — Ну-у, перегибаешь! — смеется Самуэль. Однако по его тону можно сказать, что его несомненно веселит этот спектакль. — Ладно, так уж и быть. Право говорить ты заслужил… Э, э! — он вскидывает руку в ответ на попытку Какавачи подняться. — Я ничего не говорил про право встать! Вот так, молодец. Спрашивай, что хотел. Какавача прикусывает губы и жмурится. Что ж… Пора сказать «до свидания» той жизни, которую он хотел, и поприветствовать ту, которая должна быть. — Я пришел, чтобы попросить Вас позволить мне принять ту сделку, которую Вы предлагали. Выплатить Вам выигранные мной- — Украденные тобой, — бесцеремонно поправляет Самуэль. — …простите. Украденные мной деньги. Взамен на покрытие долга отца. — Пф! Скулить, как покорный песик, ты научился, а вот мыслить все еще нет, — это замечание носит гнусавую, обиженную окраску. — Тебе не кажется, что ты забываешься, малыш? Я сказал тебе: убедись, что ты не пожалеешь о своем ответе. Потому что такие сделки я предлагаю лишь раз в жизни. Тебе не по чину просить о такой милости больше. Я тебе на блюдечке с голубой каемочкой принес вкуснейший ужин, а ты разбил тарелку об мое лицо. И теперь просишь приготовить то же снова? Уму непостижимо! — он фыркает, незаинтересованно направляет взгляд на своим перстни. — Будь ты сыном моих родителей, тебя бы давно розгами выпороли за такое. И как воспитывают подрастающее поколение?! Какавача молчит. Он не уверен в том, что должен сказать сейчас. Упасть лбом в пол, начать умолять о том, чтобы ему позволили вступить в эту заведомо проигрышную сделку? Сюр… Просто, мать его, сюр! — Чего ты? Язык проглотил? — Самуэль повышает голос. — Нет, простите, я… Я просто думаю, что могу Вам предложить взамен на возможность снова попросить о той сделке. — Ха-ха! Вот теперь ты говоришь правильные слова, умный мальчик, — его лицо вновь озаряется присущей ему едко-хищной ухмылкой пижона. — Что же ты можешь мне предложить, хм-м… — он вновь прикладывает палец к губам, а затем вскидывает брови, будто получивший прозрение от удара по голове яблоком. — Придумал! Как насчет сессии воспитания, м? Раз уж мы определились, что я, по сути, твой дядюшка. — Х-хорошо, — одними губами соглашается Какавача. Бесшумно Самуэль встает со своего кресла, бесшумно подходит ближе. Бесшумно вытягивает вперед руку. Какавача хмурится. Это… предложение встать?.. — Куда! — По его встрепенувшейся ладони шлепают. А… Вот как. Какавача сглатывает вставший поперек горла ком. Хотя, возможно, то был никакой не ком, а его собственный язык, потому что он и звука не может вымолвить, пока почтительно склоняет голову и касается губами перстней. Нежно, воздушно, будто лба новорожденного младенчика… Такие поцелуи обычно достаются самым близким людям, тем, кем хочется восхищаться. Тем, кого боготворишь и безоговорочно доверяешь свое сердце. Но сегодня его сердце окажется во власти самого омерзительного человека на этой планете, и это неизбежно. — Другое дело, — самодовольно хмыкает Самуэль. — Теперь… Пока ты не выйдешь из этого кабинета, тебе позволено говорить лишь две вещи: «да, эччеленца» и «благодарю, эччеленца». Тебе все ясно? — Да, эччеленца, — мямлит Какавача с придыханием. «Эччеленца»… Это вообще настоящее слово? Или выдуманный Самуэлем титул для игр в солдатиков с живыми людьми? — Отлично. Теперь вставай, — Самуэль жестом указывает на кресло напротив своего. Пока Какавача робко повинуется, он неспеша проходит на свое место. — Я слышал, что особо трудных детей лучше всего учить через призму игры. Мол, вы запоминаете лучше, когда вам интересно, да? — Д-да, эччеленца. — Прекрасно. Тогда мы будем играть. С безумно-животным оскалом он открывает какой-то ящичек со своей стороны и принимается перебирать лежащие там вещи. Десять секунд, двадцать… Что-то шуршит, гремит, бренчит, точно он копается в шляпе фокусника с двойным дном и бесконечным набором приколов внутри. Какавача видимо напрягается. Проходит еще пара секунд, и на стол приземлсяется… «Кольт». Ебаный «Миротворец». Послабить фиксатор, покрутить, закрыть, послабить фиксатор, покрутить, закрыть, послабить фиксатор… И так до тех пор, пока мозг жидкой кашицей не расплещется по стенам, пока не затечет в ворс ковра и между камушков на фресках, пока дыхание не выйдет из тела, пока жизнь и желанная, и ненавистная, и скучная не выйдет из тела вместе с мыслями о семье, друзьях, смехе и улыбках. Пока щелкают пустые слоты, отмеряя пульс, как маятник судного дня, возвещающий о конце. Как- — Ох, прости! Напугал тебя? — Самуэль смеется, вдоволь насытившись оцепенением собеседника. — Не переживай, малыш, сегодня нам эта пукалка не понадобится. Я просто ее выложил, чтобы не мешалась, — мурчит он, продолжая колупать свой блядский ящик. — Ты у нас мальчик большой, опытный, тебе больше поблажки не положены. В сегодняшней игре понадобится немного больше, чем удача, хе-хе… Эти слова одновременно обнадеживают и вселяют еще больший ужас. Что же такого он мог придумать, что было бы страшнее игры в русскую рулетку? Хотелось бы не выяснять. Но придется. Какавача подписал себе смертный приговор уже тогда, когда пришел сюда. Боже, зачем?! — Вот она, родненькая! — Самуэль кладет перед ними колоду. Хм… Она совсем не такая, какими играют в казино. Более того, потрепанная и едва держащая свою форму. Даже близко не примиальная, а скорее такая, какие в переходах продают. — Видел такую когда-нибудь раньше? Какавача качает головой. Внутри его ожидают совершенно непривычные масти, выглядящие так, будто сбежали прямиком со средневекового орнамента: цветастые, излишне детализированные, а оттого путающие своим разнообразием. Что из этого должно быть чем?.. — Пфт, деревня… — ворчит Самуэль, выбирая несколько карт для демонстрации. — Вот, смотри. У тебя есть четыре масти: спаде, то есть мечи, коппе, то есть кубки, денари, то есть деньги и бастони — дубинки. Сколько их нарисовано на лице карты, столько и ее цена. Это понятно? Какавача робко кивает. Ну да, по идее… Семь монет, семь дубинок, — кстати, весьма награможденно расположенных, зачем вообще было их такими здоровыми рисовать — семь кубков и семь мечей. А дальше вниз по номиналу. А «картинки» тут?.. Он щурится, пытаясь разглядеть разницу в выцветших лицах старомодных фигур. — Это? Ле фигуре. Их всего три на каждую масть: фанте или пехотинец, кавалло, как видишь, кавалерист на лошади. И, разумеется, ре — короли. Они с пехотинцами похожи, но носят корону. А также ассо или тузы. Он двигает вперед четыре карты с наиболее проработанными рисунками из всех. Жар-птица с дырой в груди, младенец, обнимающий меч… Нет, с точки зрения эстетики, это красиво, конечно. По стилю таро напоминает, только вот… Зачем Самуэль так дотошно рассказывает об этом? Если карты, по сути, такие же, что и в стандартной колоде, не проще ли было бы играть ею? Хотя… Если хочет запутать, то именно так оно и делается. Потому что Какавача крайне с трудом ориентируется в этих картах, как бы пристально ни изучал. — Все, разобрался? — Самуэль нетерпеливо вырывает карты из-под его носа и принимается тасовать. Пф… Зачем вообще взялся, клоун? Он так погано это делает, что смотреть больно. Видимо, за него всю жизнь не только жопу вытирали и напитки наливали, но и карты перемешивали. — Тогда давай я расскажу тебе правила. Мы будем играть в игру, которая называется «Скопа». Я часто играл в нее со своей семьей, когда был младше. Суть довольно проста: каждому игроку дается по три карты, на стол выкладывается четыре. Используя свои карты, игрок должен набирать карты со стола, соотнося их со своими. Фанте приравнивается к восьми, кавалло к девяти, ре к десяти, ассо к одному. Остальные, соответственно, по номиналу. Забирать можно как равные карты, так и сумму нескольких, — с этими словами он подносит короля сначала к другому королю, затем к семерке и тройке. Хм… ладно, вроде бы, пока не так и сложно. Какавача морщит брови, стараясь запомнить все. — Если же ты не можешь забрать ничего, ты должен положить одну из своих карт. Очки подсчитываются в конце каждого раунда, то есть тогда, когда заканчивается колода. Каждая «Скопа» — это тогда, когда забираешь все карты со стола — стоит по одному очку. Также очко дается игроку с наибольшим количеством карт и наибольшим количеством денари, а еще тому, кто забрал себе «сеттебелло» или семерку денари. Игра длится до одиннадцати очков. В принципе, это все. Задумчивый пурпурный взгляд блуждает по картам, размышляя. Ну… Звучит, на самом деле, довольно просто. В том же покере запоминать больше надо с его бесконечными комбинациями. Что ж, наверное, с этим можно работать… Пусть голова пухнет от количества непривычных слов и правил, как-то выкручиваться да надо. Все-таки разыгрывается… Подождите, а что разыгрывается? Он поднимает вопрошающий взгляд на Самуэля, не уверенный в том, как ему вести себя в данном случае. — М? Чего глазки пучишь? — смеется тот, прикуривая свою ебаную сигару размером с приличный такой хер. — А, тебя, наверное, интересует, что же на кону. На самом деле, все просто: мы разыгрываем твое право заключить сделку на условиях, о которых ты просил ранее. Если же нет… — его глаза хищно блестят, — …придется соглашаться на мои. Какавача хотел было кивнуть, но… кажется, от него ждут не этого. Его воспитывают. От него ждут такого послушания и уважения, какое проявляет выращенный с пеленок раб, не существо даже, а предмет, не знающий ничего, кроме как подчиняться и служить. Ладно… С трудом он сглатывает скопившуюся под языком слюну. Если такова цена «любви», он готов ее заплатить. — Благодарю, эччеленца. — Быстро учишься! Это игры на тебя так хорошо влияют? — ухмыляется Самуэль, выдыхая густой дым прямо в его лицо. — Что ж… Давай начнем. А затем он принимается небрежно раздавать карты. Четыре на стол, по три в руки… Все верно, по идее. Жестом Самуэль предлагает ему честь первого хода, и в этой ситуации, как будто бы, это хорошо: у него есть девятка, с помощью которой можно взять шесть и три. Блять, была не была… Робко, нерешительно, почти пресмыкаясь Какавача делает свой первый ход. Холодный пот на висках проступает так быстро, будто голову только что окатили из душа. Бережно, точно касаясь древнего папируса, его пальцы подхватывают две карты и откладывают в сторону вместе с девяткой. Самуэль откидывается на спинку своего кресла, безмолвно командует охраннику налить ему выпивки. А затем выкладывает на стол девятку с расслабленным видом человека, который не просто собаку на этой игре сожрал, но целого слона заглотил, по ощущениям. Ладно, не страшно… Какавача в свой первый раз тоже играл с опытными людьми и на идиотски высокие ставки. Нужно просто поймать поток. Если он что и умеет в этой жизни, так это играть в карточные игры. Единица накрывает единицу. Тройка «денег» ложится на стол. Рядом с ней лежит такая соблазнительная четверка, но Какаваче не завезли в руку семерок в этом раунде. Досадно… Пофиг. Даже если в этом раунде придется просто «прикормить» стол, он может попытаться подготовить себе поле на следующий. Так и происходит: карты ложатся на стол одна за одной в таком количестве, будто они — подснежники, повылуплявшиеся по весне из-под ледяных скорлупок. На данный момент они сыграли… Две девятки, денежную тройку с четверкой, пару единиц… Сам того не замечая, он начинает мысленно считать карты. Взгляд бегает от стола к колоде, от руки противника к собственной. Кажется, от напряжения сейчас взбухнет вена на лбу, а его лицо выглядит до нельзя комичным, потому что Самуэль прыскает от смеха, глядя на него. Но Какаваче это сейчас безразлично. Он уже до нельзя унижен. Уже находится в позиции, в которой только лицом принимать подошву. Уже зашел в этот кабинет, а значит уже позволил обхаркать себя с ног до головы. — Неплохо, — сдавленно смеется Самуэль. — Первый раунд за тобой. — Благодарю, эччеленца, — выдавливает из себя Какавача через усилие. Если честно, он пока довольно слабо понял, как правильно считать очки, просто старался забрать как можно больше карт. Слава богу, в этот раз у него все вышло. Однако дальше определенно будет сложнее. Следующий раунд начинает Самуэль, который тут же загребает себе две карты королем. Сволочь, Какавача то же самое хотел сделать… Но это не так плохо. По крайней мере он знает, что десяток в раунде осталось всего две. Допустим… Вообще, в этой игре удача не такую и маленькую роль играет, если так подумать. Все-таки никогда не знаешь, какие карты могут оказаться в руках в следующем раунде. Может быть такое, что готовил себе поле, специально выкидывал карты мелкого номинала с целью потом собрать комбо, а противник — бац! — и забирает туза таким же тузом. Будто специально малину портит. Но в этом ведь и весь интерес, так?.. — Ух ты, — Самуэль ухмыляется, подсчитывая свои очки. Его толстенная сигара, которую он половину времени курит в щеки, видимо, просто для виду и совершенно не заботясь о том, сколько стоит один такой затяг, стлела на четверть. — Шесть очков за один раунд… Тебе бы не расслабляться. Это ведь больше половины, хе-хе… З-зараза! Какавача так увлекся попытками составить стратегию, что совершенно не уследил за «скопами» и семерками… Ну и бог с ними. Хорошая игра — это та, в которой гуляешь по краю обрыва не потому что приходится, а потому что можешь. Он прикусывает губу. Самуэль явно просто притворяется, что ему победа до фени, играет непринужденность. Как он действует обычно? Просто пользуется первой возможностью забрать мелкие карты? Что ж… «Повторюшка» — тактика грязная, но, несомненно, рабочая. А это все, что имеет значение. В следующем Раунде Какавача пытается адаптировать стратегию Самуэля под себя, при этом учитывая предыдущий опыт. Мелкие карты забирать первыми, чтобы оппоненту не удавалось составлять комбинации. Это дало свои плоды: они сравнялись. Восемь к восьми. Ему необходимо набрать три очка сейчас. Самый простой способ — это не позволять Самуэлю забирать «скопу», а это значит не оставлять одиночные лицевые карты на столе… Но тогда придется открыть ему возможность набирать мелкие. Мама дорогая, эта игра куда сложнее, чем он думал изначально. Особенно когда разыгрываешь свою жизнь. Глаза, что булавки на пробковой доске следователя, прибивающие доказательство к теории, с дотошной расчетливостью цепляются за каждую возможность. Они не пропускают мимо ни одну «монетку», не позволяют себе забывать на столе одиночные карты. Игры в его опыте всегда были борьбой за выживание: сейчас он не почтительно склоняет голову, он выбрасывает вперед острые рога отчаявшейся антилопы при встрече со львом. И его искренне завораживает это действо. Обыграть? Или быть обыгранным? Поддаться или напереть? Сожрать или быть сожранным? Столько возможностей, столько пазлов с бесконечным количеством граней, которые можно складывать так, как заблагорассудится. В такие моменты не Какавача играет в игру, а игра играет в него. Он забывает о том, где вообще находится, кто перед ним. Все, что его интересует — это жгучее желание выиграть. В очередной раз доказать самому концепту жизни, что он существует вопреки и продолжит существовать назло скрипящим от напряжения шестеренкам в ветхом, заточенном на поражение механизме реальности. Для него эта игра буквально является потенциальной возможностью пожить последний раз. — Вау! Вижу, ты уже освоил правила! — кажется, Самуэль удивлен. Приятно или нет — вопрос отдельный. — Неплохо. — Благодарю, эччеленца, — отвечает Какавача с такой сияющей улыбкой, будто общается со старым приятелем. Кажется, у него даже слегка кружится голова оттого, насколько сильно он погрузился в игру. Границы реального размылись вместе со зрением, заставляя фокуссироваться лишь на пестрой пляске мастей перед глазами, сердце пустилось галопом. Это было совсем недолго, но это было потрясающе. Как бы хотелось, чтобы игра не заканчивалась… — Что ж, давай подсчитаем очки, — Самуэль поднимается, раскладывает свои карты веерочком, затем сам делает то же самое для оппонента. Его тонкий палец левитирует над полем, подсчитывая. — Ага… Больше денари у тебя, включая семерку… Количество карт одинаковое, у тебя одна «скопа»… Н-нда… По мере того как он бормочет, улыбка Какавачи становится все шире и шире, будто совершенно не ограничена мимическими возможностями. О да, о да, о да! Скажи это! Я выиграл, скажи! Ну же! Ты разочарован? Может быть, расстроен? Скажи мне, скажи, скажи, скажи! — Эх… — с поверженным вздохом Самуэль опускается назад в кресло, прикрывает половину лица рукой, будто смущается. — Что ж, ты выиграл. Черт… — он громко пропускает свистящий выдох через зубы. — Такая веселая игра, и так быстро закончилась. Блять, только же весело стало! — он долбит рукой по столу, хмурясь. — Так уж и быть. Я позволяю тебе вернуть долг отца с тех денег, пропади они пропадом… — Благодарю, эччеленца. Еще один громкий вздох в украшенную перстнями ладонь. Пара секунд тишины, которой, впрочем, для Какавачи не существует за биением сердца в ушах. А затем Самуэль поднимает на него взгляд и усмехается: — Тебе-то хоть понравилось? — Да! — восклицает Какавача на импульсе и даже немного подаваясь вперед, а затем добавляет, опомнившись: — …да, эччеленца. — Вот оно как, — Самуэль убирает руку от лица. Его губы мелко подрагивают, чуть растягиваясь в уголках. Он сгребает карты в охапку, сверкает пронзительно искрящими глазами, в которых танцует отчетливая смесь азарта и раздражения. Да. Он может не говорить. Его лицо все говорит за него. Он явно не хочет все так оставлять. Какая удача. — Раз такое дело… Хочешь позволить мне отыграться? — растягивая слоги, спрашивает он. Нет. Нет? Правильно. Нет такого слова в доступном Какаваче наборе. Да набор и не нужен, по справедливости — голос логики покинул голову со свистом, быстрее, чем пробила бы ее пуля из «Кольта». Остается лишь один вопрос… — Вижу, тебе интересно. Не переживай, мы немного обновим условия игры, чтобы нам обоим было одинаково весело, хе-хе… — он вновь наклоняется к своему ящичку и вытаскивает из него документ, в этот раз на удивление быстро. — Тебе, наверное, очень грустно было бы расставаться с этим выигрышем, правда? Вновь оставаться в долгу… — Его брови угрожающе взметаются вверх. — Сыграем на него! Как тебе идея? За каждую твою победу сумма будет удваиваться, за поражение — делиться надвое. Что скажешь? Под его зорким прищуром любому стало бы не по себе. Появилось бы ощущение, что под кожей роятся личинки, только вот… Какавача и так живет с этим ощущением последние три года. И для него оно давно уже стало чем-то родным, привычным и даже приятным. Сыграть на него… Звучит, как мечта. Шанс проиграть, конечно, страшит, но потенциальный выигрыш манит куда сильнее. Если он продолжит в том же духе… А?. Мысль потерялась. А какая там была?.. А важно ли это? Важно то, что он может не просто помочь отцу, но и сам не остаться на задворках общества! Нужно просто не проиграть. А он не проигрывает. В ответ на его заряженные энтузиазмом кивки Самуэль испускает умиленный смешок. Перед носом опускается бумажка с ручкой поверх. Мужчина стучит по строке в самом низу, поторапливая. — Тогда давай. Подпиши здесь. И тогда мы продолжим. «Подписывая этот документ, Вы соглашаетесь на условия, предложенные заемщиком…» Замылившийся взгляд, летающий сквозь строки, точно гоночный автомобиль по треку, задерживается на этом предложении. Нерешительно, виляя, он поднимается вверх с немым вопросом. Пальцы, возбужденно сжимающие ручку, на секунду зависают в воздухе. — А, это, — Самуэль расслабленно машет рукой, — просто формальность. Я же не могу позволить кому-то там платить долг за другого человека. Это просто бумага, которая установит тебя, как поручителя. Ничего особенного. Ничего особенного… да? Да нет, наверняка есть какие-то подводные камни. Надо просто — язык, сухой, как лист бумаги, проходит по губам — не проигрывать. Все очень просто. Фигуристая подпись — аккуратная, элегантная, со звездочкой на конце — остается черной меткой на документе. Через силу Какавача выдыхает, уже совершенно не отдающий себе отчета в происходящем. — Чудесно, — скалится Самуэль. — Теперь можем продолжить. Монеты ложатся в кубки, почти слышно, как звонко перекатываются внутри, волнуют горячительное с прелестным звоном плещущихся об стенки капель. Мечи рубят дубинки, сталкиваясь с их плотными, но безобидными телами. Короли и пехотинцы, кавалеристы и прелестные маленькие ангелочки с мечами — все они водят хороводы вокруг одной грандиозной цели. Вокруг огня, который горит в груди, зализывая раны в сердце и залечивая трещины в ребрах. Такие моменты и правда заживляют все, что болит: не хочется думать о проблемах, не хочется волноваться о мелочах. Не хочется жить в прошлом, тонуть в воспоминаниях, хочется находиться здесь и сейчас, в моменте, будто это все, из чего состоит существование. Что будет после? Что было раньше? С кем он говорил до того, как зашел сюда?.. А имеет ли смысл?! Он разражается несдержанным смехом, заслужив новую победу. Этот стол, заставленный стопками бумаг и безделушками, — его поле битвы, а эти карты — его бойцы. Все это — один большой мятеж, революция, которую может совершить лишь он один. За маму, за отца, за себя и свое право продолжать быть тем, кем является. Еще раунд. Потом еще один, еще… Блять, во что там Самуэль играл со своей семьей все детство? Пха-ха, да он же просто жалок! Он как будто бы даже не пытается победить! «Отыграться» сказал, но ведь он даже не умеет играть! Какаваче впору самому ему еще раз объяснять правила, потому что он абсолютно безнадежен! — Твою же… — Самуэль скрипит зубами. Его светлые брови съезжаются к переносице, рот омерзительно кривится в нервной гримасе. М-м-м… Ты абсолютно великолепен. Не прекращай. Может быть, еще одну игру? Хочу увидеть, как у тебя глаза на лоб лезут от ярости! Вторая игра тоже заканчивается в пользу Какавачи. К этому моменту он уже почти физически растекается по столу, истекая слюной и припадочным хихиканьем. Самуэль изо всех сил старался не поддаваться эмоциям, но после трех проигрышей подряд в его собственной игре натурально покраснел лицом и напрягся каждой самой маленькой мышцей. — Сука! — он долбит по столу обеими руками, его дыхание сбитое от напряжения. — Блять, что это такое?! Последний раз, рот я эту игру ебал! Какавача только безмолвно хихикает. Да-да, как скажете, эччеленца. Обидно, конечно, Какавача с удовольствием выдоил с Самуэля еще парочку миллионов, но у него уже полные карманы денег. Вернее, будут, как только они закончат. Ох… Это же будет… Сто двадцать миллионов, правильно? Блять, да он тогда не просто всю свою семью обеспечит, он свое собственное казино построит! Ах… Возможно, он позволяет себе слишком много. Ему «не по чину» задорно подмигивать Самуэлю, подкидывая свежих поленьев в буйный костер его гнева. Но так хочется… Это ведь тоже часть победы. Смотреть, как противник крошится, не в силах противостоять. Смотреть, как фасад его уверенности обращается в пыль, что форт, разграбленный кавалеристами, королями и пехотинцами. Это последняя игра, так что… поебать. Он позволит себе быть смелее. Даже если проиграет, у него все равно будет более чем достаточно денег. А этот момент хочется запечатлеть как следует, повесить со внутренней стороны черепа в красивой рамочке, словно на стену. Поэтому он играет уже не столько в «скопу», сколько со своей жертвой: специально делает вид, что не заметил комбинации, позволяет Самуэлю подбираться на шаг к победе только ради того, чтобы тут же поставить подножку. Он бы с удовольствием продолжил и дальше: до двадцати очков, до пятидесяти, блять, до тысячи! Но Самуэль сдается на одиннадцати, как и прежде. — Все! В пизду. Твоя взяла, — мужчина вскидывает ладони в воздух, признавая поражение. Его голос рычит и срывается, и это подобно победным фанфарам по своему звучанию. — Благодарю, эччеленца, — скалится Какавача. — Да-да, — Самуэль фыркает, отворачиваясь к ноутбуку, — сейчас скажешь свое «благодарю»… Какавача нетерпеливо барабанит носками ботинок по ковру и не сводит глаз с мимики оппонента, совершенно забыв про этикет. Ну же, каков вердикт?! У нас же расписка есть, ты не сможешь отказать в выплате, если захочешь! Ну же, не томи! — Итак, я посчитал. Поздравляю, малыш! Теперь ваш долг составляет сто сорок четыре миллиона кредитов! Как ты, доволен собой?

.

.

.

Простите?..

— Что такое? Тебя что-то удивляет? — гробовым полушепотом скрипит Самуэль. Ох, какой же ошибкой было пялиться на его лицо, боже правый… Каждая складочка, каждая мышца, каждая морщинка меняется и мутирует прямо на глазах, словно бесформенное месиво кожи и мышц в боди-хорроре. Какавача видит все, до мельчайшей поры на носу, в процессе метаморфозы ранее сокрушенно-смирившегося выражения в кровожадное. — Вы… что?.. Вы сказали, что мой выигрыш будет удваиваться! — сипит Какавача, совершенно позабыв о правилах. — Пха! Не-а! Я сказал, что сумма будет удваиваться. А ты, дегенерат, даже не переспросил, сумма чего. Соответственно, минус восемнадцать миллионов долга, умноженные на два, дают минус тридцать шесть. Минус тридцать шесть, умноженные на два, — минус семьдесят два. И, соответственно, минус семьдесят два на два. Язык западает в горло. Сволочь… Так ведь и есть. Он даже дал подсказку в начале: «…очень грустно было бы расставаться с этим выигрышем. Вновь оставаться в долгу… Сыграем на него.» Блять, идиот! Какой Какавача идиот! Придурок просто! Ебаный лоботомит! Сука, нет! Нет-нет-нет! — Забавно, правда? — продолжает Самуэль, наслаждаясь видом его стремительно бледнеющих щек. — Если бы ты просто хотя бы немного пораскинул мозгами, ты бы мог победить по той же логике. А теперь вот как получается, ха-ха! Какавача с трудом сглатывает. Ему невероятно тяжело дается хоть какая-то речь сейчас. Он думал. Все это время думал, придумывал стратегию, пытался считать намерения Самуэля и предугадать следующий ход. Думал, что видит сквозь его маску, но на деле… Должен был не пытаться заглянуть в будущее, но обратить внимание на прошлое. — Вы… поддавались?.. — Пф! В том и дело, что нет, аха-хах! — Самуэль продолжает заливаться, точно смотрит самую гениальную комедию из когда-либо произведенных на свет. — Я сказал, что играл в нее! Я не выигрывал! Мне почему-то всегда «Скопа» очень тяжело давалась! Пха-ха-хах, боже правый! Я создал тебе все условия для победы, но ты и здесь проебался! Господи, как ты жалок! Смех дикой гиены вибрирует в ушах, отдается по всему черепу зубодробительной мигренью. О, нет, боже, господи, умоляю, нет… Только не это, пожалуйста, только не это! Что он сделал?! В горячечном припадке Какавача вскакивает со своего места. — Нет, вы!.. Это была кабальная сделка, Вы не имеете права! — Ну да, кабальная, — ухмыляется Самуэль. Он тоже встает, плавными шагами подходит ближе. — Но ты ее принял, забыл? Подпись, — он тюкает пальцем по документу, насмешливым белоснежным бельмом врезающемуся в зрение, — ты поставил. Некого винить, кроме самого себя. Взгляд снова замыливается, только теперь от слез. Только что от них толку? Огненный дождь на уже обращенном в пепел поле. Это бесполезно. Они приносят боль, но еще больнее делает реакция Самуэля на них. Он подходит все ближе и ближе, пока Какавача невольно оседает перед ним на своих жалких, трясущихся ногах. И Самуэль… смотрит на это так жадно, будто перед ним первый кусок мяса спустя месяц голодовки. — Знаешь, кто такой король прайда? — начинает он, медово смакуя каждую букву на языке. — Это в первую очередь тот, кто не позволяет себя свергнуть. Король не жалеет ни своих отпрысков, ни усталых путников с диких земель. Потому что в первую очередь король силен не своими мышцами, но тем, что никогда не показывает свою спину. В мире хищников нет такого понятия как «доверие», каждый день — это бесконечная борьба за трон. И если король знает это, он не позволяет эмоциям затмить свой разум, — с наигранной лаской он подхватывает одну из сотен слезинок, что бегут сейчас по щекам напротив него, любуется ею с такой внимательностью, какой не удостаивает даже драгоценные камни на своих кольцах. — Это будет твоим уроком, Какавача. Ненасытность — это крайне человеческая черта. Ее испытывают даже самые крохотные рыбешки на мелководье, которым неведом мрак настоящих глубин. И король, который понимает это, останется королем до конца своих дней. Тремор в руках, в стопах, спазмы в шее… Рвотный ком дамбой стоит поперек шеи, мешая дышать. Хочется вскочить, хочется убежать, хочется скрыться от того, что он скажет следующим… Но выходит только безвольно слушать. Интонацию, дыхание, ловить тембр… Тембр довольно мурчащего льва, только что загрызшего живьем антилопу. — Это и был твой урок от твоего доброго дядюшки Самуэля. Надеюсь, ты хорошо его запомнил на следующий раз, когда решишь мимикрировать под взрослого мужчину и вторгнуться в наш мир без приглашения. Вот как выходит… Этот кабинет был не камерой пыток. Он оказался самой настоящей гильотиной.

___________________

Тяжелое молчание витает в воздухе вместе с парами спирта. Дыхание прячется, будто испуганное обоими присутствующими. Убийца и сутенер-лудоман. Хотя… почему же один убийца? Это ведь Сигония. Тут все когда-то убивали, так?.. Какавача не ждет, что его пожалеют. Не ждет, что попытаются успокоить. Он просто… хочет знать, что же скрывается за этими потерянными кукушачьими глазами, какие мысли пытаются скрыться за фасадом этих мягких касаний ватки до его лица. — Сейчас больно будет, — предупреждает Бутхилл, перед тем как приложить антисептик к открытой ранке на лбу любовника. Ауч… Реально больно, сука… Жжется. Это жжение быстро успокаивают тонкие искусанные губы, которые сначала аккуратно, точно ребенку, дуют на больное место, а в довершение целуют, будто накладывая пластырь. Странно немного вот так проводить вечер. В плане, что обычно Бутхилл монологи длиною в жизнь рассказывает, а тут роли поменялись. Поистине им обоим эта злоебучая позиция «свитч» подходит во всех смыслах. Затем партнер отстраняется, слегка подталкивает лицо в левый бок, затем в правый, осматривая. — Так а… что было дальше? — тихо спрашивает он. Ласковая ватка оставляет новый пышущий жаром поцелуй на скуле. — Потом… — Какавача вздыхает, — …отец повесился. На следующей неделе мы с Мирой поехали к нему домой и… — он икает, прикрывает рот ладонью. Блять, это буквально его нелюбимое воспоминание. Даже о русской рулетке он вспоминает теперь с ощущением бодрящих мурашек, бегающих по позвоночнику, а вот об этом… Об этом тяжело. — И, ну… Ты помнишь, где было кострище в нашей комнате? — Помню, — его любвеобильные пальцы ложатся на переносицу, с трепетной осторожностью прощупывая. — Вот там мы его и нашли. Он повесился на люстре, на кабеле от телевизора. Он… — Он выглядел ужасно. Уже не человек, а повисшая с потолка боксерская груша, наполненный водой воздушный шарик, источающая запах нечистот и гниения. И если Какавача тогда мучился своими личинками метафорически, то в том теле они были очень даже буквально: пирующие, довольные, празднующие безжалостный лик смерти. — Он три дня там провисел, судя по результатам вскрытия. Уж не знаю, помог ему кто-то из ваших или он сам… — Вы как в квартиру зашли? — прерывает Бутхилл спокойно, будто ведущий допрос полицейский. — Как… Постучали. Подождали. Вызвали ключника, который вскрыл, ну и… — То есть, квартира была закрыта изнутри, и никаких следов вскрытия снаружи не было видно. — Ключник ничего такого не сказал. — Значит, сам, — выносит неутешительный вердикт он, виновато улыбаясь при этом. — У нас был ровно один человек, который мог бы незаметно вскрыть дверь, а потом запереть так, чтобы ничего видно не было. Да только… Да только в его глазах очень красиво мелькнула луна на прощание. — А знаешь, что самое ироничное в этой ситуации? — горько усмехается Какавача. — У него в кармане был этот блядский вкладыш. «Не жить прошлым.» — Тск… Тут шрам может остаться, — вместо комментария вздыхает Бутхилл, глядя на его нос. А затем так же спокойно предупреждает: — Не дергайся сейчас. Ага… Это уже знакомая процедура. Какавача знает, что сейчас будет. Он стискивает зубы, набирает полную грудь воздуха и жмурится. В следующую секунду его старая подружка боль разлетается по черепу рука об руку с хрустом — своим партнером по танцам. Простреливает в уши, трещит где-то за глазами… И так же быстро проходит, обдавая организм приливной волной облегчения. Какавача медленно выдыхает, расслабляясь. — Спасибо, Кукушонок. — Всегда пожалуйста, — с ноткой иронии отзывается тот, прежде чем наспех запихать медицинские принадлежности в аптечку и пристроиться рядом, обвив хрупкие плечи любовника рукой. — И ты… ничего не скажешь?.. — А, ну… У меня нет слов в этой ситуации, извини за это, — опустошенно признается мужчина. — Действие есть. С этими словами он прижимает Какавачу к себе еще крепче, зарывается в его висок носом. Мягкие касания губ до уха согревают и наполняют уютом. Так и правда лучше. Сказать тут нечего. Бутхилл не стал бы поучать его на тему того, какой он идиот, но и тел за свою жизнь он видел так много, что ему априори тяжело испытать отвращение от этой ситуации. Получается только безмолвное, душевное: «Я рядом», сказанное языком общего тепла их тел. И все же Какаваче сейчас как никогда нужно вербальное опровержение его тревогам. — Скажи мне честно, — начинает он отчужденно, — ты боишься меня? — А? Почему должен? — После того, что сказал Алмаз… — Алмаз — шиз, каких поискать, — с неожиданной уверенностью отрезает Бутхилл. — Он не знает тебя так, как знаю я. Как ты сказал мне: «Ты не чудовище.» Я всецело тебе верю и знаю, что ты не переступишь черту. Мы друг о друге заботимся там, где не может никто другой. Если бы пришлось, я бы умер за тебя не задумываясь. Верно? — он обнадеживающе улыбается, когда заглядывает в лицо партнера, повернув на себя за подбородок. Какавача мурчит себе под нос спутанные гиперболизированно-ласковые словечки, смазывающиеся на языке, трется саднящим носом об чужой. — Верно. Только давай без последней части, ладно? — Какой? «Верно?» — отшучивается Бутхилл. — Нет. Никаких клятв умереть друг за друга, я серьезно. Мы исполнили мою мечту, теперь мы исполним твою: пожить. В нее не вписываются никакие самопожертвования. — Хорошо-хорошо, понял тебя, — мурчит он, пересаживая Какавачу на свои колени. — Дом, дерево, сын? — Насчет сына поговорим тогда, когда матку отрастишь, — фыркает тот, прижимаясь к широкой груди и прислушиваясь к сердцебиению. Да и… По поводу дома с деревом тоже сомнительно, если честно. Может быть, они очень близки друг другу, но их понятия «жизни» довольно сильно отличаются. Возможно, это станет камнем преткновения в будущем, но пока можно позволить себе не думать об этом. Сейчас можно просто наслаждаться возможностью быть друг у друга. Раньше он с иронией размышлял над тем, как впишется в идеальную картину жизни Бутхилла, смеялся над своими же необузданными чувствами. Теперь он и представить себе не может мир, в котором ему на этой картине не будет места. «Пытаться понять его любимую музыку. Приглашать на танец. Знать, что тебе верят даже тогда, когда сам не уверен, говоришь ли правду.» Забавно. Почти год он пытался понять смысл последнего предложения, а теперь… За мгновение его осознал. Наконец-то… Любовь — это то, что сейчас живет в их объятиях.

___________________

Хотелось бы, чтобы шел дождь. Это было бы очень символично для такого события, задавало бы правильный настрой и не сбивало бы с мрачных мыслей. Только погода, вопреки, настучала сиблингам по шапке ясными солнечными лучами, сейчас больше ощущающимися, как режущие сквозь сердце и воспоминания ножи. Больно бьют по глазам, неприятно нагревают кожу под рукавами мрачно-черных одеяний. В воздухе витает душный запах цветов с чужих могил, смешанный с пыльной грязью, поднятой катафалком и подошвами ботинок. Какавача не может поднять глаза. Пусть полы его шляпы защищают взгляд от безжалостного света, ему в первую очередь мешает не это. Одновременно с ними на кладбище была еще одна группа людей. Ну как, группа… толпа, скорее. Минимум десяток человек, все с букетами и портретами, с подношениями. У них был свой оркестр, церемонемейстер, даже знаменосцы. Все как один они плакали, наперебой вспоминали усопшую и желали легкого пути на ту сторону жизни. А вот у Какавачи с Мирой… — Мы собрались здесь сегодня, чтобы проводить раба божьего Эрдема в его последний путь, — начинает ритуальный агент. Его лицо отражает присущее его професии полуотстраненное, почти дежурное сочувствие. …и разве можно его винить за это? Невооруженным глазом видно, насколько мало значит усопший для всего остального мира. К ним на похороны не пришли родственники, не пришли друзья. Сиблинги попытались собрать хоть кого-то из старых знакомых отца, но те либо сухо соболезновали и придумывали отговорку, либо попросту игнорировали сообщения. В итоге их жалкую, куцую процессию составили они сами, агент, а также двое могильщиков. Все. Никаких траурных завываний хором, никаких общих воспоминаний. И даже ветер с дождем не соизволили составить компанию, предпочитая отсидеться в сторонке, пока солнце шутит свою жестокую шутку, будто довольное происходящим. — …он оставил много теплых воспоминаний своим близким, которые навсегда останутся в их сердцах. …да, как же. Много теплых воспоминаний. Облезлая квартира, лишенная последней крохи тепла в угоду его иллюзий. Два общипанных птенца-ребенка, ничего из себя не представляющие в этой жизни, голодные, ободранные, без единой опоры и средства к существованию. Жена, которая не пожелала терпеть его ни минутой больше и даже неизвестно, живая ли. Много. Теплых. Воспоминаний. — Пусть их любовь и поддержка сопровождают его в последнем путешествии. Любовь и поддержка. Та, которой он лишил их всех. Он не укладывал своих детей спать, не читал им сказок. Не готовил им ужин и не помогал по учебе, даже почти не обнимал. Он не был другом или родителем, не был примером для подражания или наставником, да даже сожителем не был. Постоянно пропадал в комнате, если не там, то на улице. В памяти не отложился его запах или тепло его рук. — Он оставил им наследие, которое они будут беречь и передавать дальше. И даже той, кто искренне хотел быть рядом и заботиться, он своих детей лишил. Посеял семена раздора и выпотрошил семью, в которой Какавача и Мира так нуждались. Он не позволил им иметь детства, но и не дал понимания о взрослой жизни, задела на будущее. Он… кто же он, этот человек за лакированной крышкой гроба и несколькими слоями савана? — А теперь вы можете сказать свои последние слова, — ритуальный агент жестом приглашает их подступить к гробу. Мира всхлипывает. Для нее эта ситуация стала сильнейшим ударом: она даже упала в обморок, когда тело нашли. Отказывалась от того, чтобы как-либо участвовать в организации ритуального процесса. Какавача ждал, что она накинется на него с кулаками, но сестра вместо этого тупо ушла в себя. Не писала, не звонила даже ради того, чтобы чтобы спланировать погребение. И ох, до чего же тяжело Какаваче было тащить это все на себе одному… Звонки в ритуальное агентство, выбор гроба, присутствие на медицинской экспертизе… Все это лишний раз напоминало о том, какую роль он сам сыграл в смерти отца. И его буквально от себя тошнило каждый вечер. А ведь мрачное знамя долга висело над головой, напоминая о том, что в один прекрасный день он снова встретится с Самуэлем. Поэтому к моменту самих похорон в нем банально не осталось энергии даже на слезы. Пока Мира делает шаг вперед и бормочет какие-то слова прощания, он просто стоит, потупив взгляд и ощущая прогоркло-ржавый привкус отвращения на языке. Какой же он… омерзительный. Он даже попрощаться не может как следует. После такого он банально не достоин жизни. — Вача, — Мира тихо окликает его, приглашая занять свое место. Ее голос такой обескровленный и пустой, словно принадлежит не человеку, а безликому диктору в общественном транспорте. Он делает шаг вперед. Глянцевое дерево отражает его потерянно-блеклые пурпурные глаза, бликует солнечными искорками. Какавача ведь даже не знает, кто этот человек. Не знает, что ему нравилось, какими были его взгляды на жизнь, любил ли он их с сестрой в принципе. Наверное… любил. В последние три месяца жизни. Только это… немного поздно. И все-таки он не заслужил уйти так. Никто не заслуживает. — Я… Вернее, ты… Мы… — начинает Какавача шепотом и тут же запинается. А что он должен здесь сказать?.. «Я люблю тебя»? Но я не люблю тебя. «Ты много для меня сделал»? Но ты отнял больше, чем дал. — А ты… Ты любил нас когда-нибудь?.. — спрашивает он сбивчиво, почти не слышно даже для самого себя. — Зачем вообще… мы были тебе? Почему ты создал меня, такого… Такого… — он отворачивается, не в силах закончить предложение. Если он попытается, он определенно сможет найти пару хороших моментов между ними. Но сейчас так непростительно поздно для слов любви. Точно так же как поздно извиняться. Они не слышат друг друга. Никогда не слышали. И не услышат впредь. — А знаешь… Неважно. Наверное, даже хорошо, что тебе не придется больше жить в этом ужасном, прогнившем мире. Ты отстрадал свое. Отдыхай. Он возвращается к Мире, коротко кивает могильщикам. Те берутся за ремни и поднимают в последний раз, перед тем как опустить навсегда в землю. Сестра тихо всхлипывает. — Я… я не понимаю… — растерянно начинает она. — Все же было хорошо, он старался, он хотел все исправить! Почему сейчас, почему тогда, когда жизнь начала налаживаться?.. — Я не знаю, — хрипло отзывается Какавача. — Может быть, это и значило его «не жить прошлым». Ее взгляд обращается на брата — колючий, едкий. Розмариновые лепестки, отрастившие себе шипы опасных роз. — Что ты сделал? — Я? — Что ты сделал в своем этом казино, что он совершил вот такое?! Какавача поджимает губы, слегка пятясь. — Я ничего не сделал… — Врешь! Это все связано, я чувствую! Почему ты не можешь хотя бы раз в жизни сказать мне правду?! Почему сейчас, когда мне больше всего нужно, чтобы ты был на моей стороне, был рядом, ты пытаешься отстраниться?! Мы же семья! Как ты можешь?! Прежде чем Какавача успевает ответить, девушка хватает его за плечи, принимается трясти так агрессивно, как не трясла никогда раньше. Настолько интенсивно, что, кажется, внутренние органы вот-вот полопаются. — Мира, успокойся, умо- — Успокоиться? Успокоиться?! Наш отец мертв! И он мертв, потому что ты сделал что-то, что довело его! Признавайся! — она кричит и кричит так громко, что начинают краснеть уши, а все лицо покрывается мелкими каплями ее слюны. Ее ногти зарываются в плечи настолько сильно, что их можно почувствовать даже через одежду. — Что с долгом?! Кто будет платить его?! Самуэль ведь не успокоится, он- — Мира, прошу! С долгом ничего не будет, я его выплатил! — Тогда почему он?.. Ты опять врешь! — она уже заносит руку, будто собирается ударить. Какавача крепко зажмуривает глаза. Эта боль ничего не значит по сравнению с той, что бушует внутри. — Алмира, успокойся, пожалуйста, — вкрадчивый фальцет звучит совсем рядом. — Он не врет. Он и правда все выплатил. Девушка замирает на месте. Ее руки остаются там же, где были, но давят все слабее и слабее, пока не съезжают полностью и не повисают вдоль тела. Ох… блять. Какавача четко знает, кто прячется за его закрытыми веками и зачем он пришел. — Я не сильно опоздал? — с сочувствующей улыбкой Самуэль склоняет голову набок, заглядывая за их спины. — Ох, еще не опустили. Погодите минутку! — он протискивается между сиблингами, семенит к гробу, который еще не начали забрасывать землей. — А какого дьявола он тут делает?.. — шипит Мира, переводя фокус своего гнева. Ох, как бы Какавача хотел разделить с ней ее недоумение. Вместо этого он наблюдает за тем, как Самуэль плавно присаживается на корточки, шепчет что-то с легкой улыбкой на протяжении полуминуты, а затем бросает в яму ровно одну грязно-желтую гвоздику. Какавача отсчитывает каждое мгновение до его возвращения размеренным дыханием в попытках успокоиться. Что будет, как только закончатся эти тридцать секунд, — одному богу известно. Явно ничего хорошего. Потому что Самуэль приехал сюда не ради прощания, это очевидно. Ох, нет… В первую очередь он приехал за Какавачей. — Что Вы здесь делаете? — Мира твердо высказывает претензию, как только Самуэль возвращается к ним. Тот вскидывает брови, изображая изумление. — Как же? Я пришел проститься со старым знакомым. — Старым знакомым?! Вы его и свели в могилу! Как Вы смеете вообще показывать свое лицо на его похоронах! — Не забывайся, девочка! — его голос меняется с мягкого, соболезнующего, на неприклонно-стальной. Он все еще не кричит, но одной интонации достаточно, чтобы продемонстрировать, кто находится в позиции силы из них троих. — Я сделал много для вашей семьи, неприлично много. Ты, наверное, даже не знаешь, сколько раз я выручал твоих родителей в беде. У нас с ними история длиннее, чем вся твоя жизнь, и я не намерен терпеть твои истерики. — Уверена, он бы… — Мира, оставь это. Он уже здесь. Мы ничего не изменим. Девушка вновь начала бурчать, но Какавача поспешил успокоить ее. Он бы и сам сейчас наорал на Самуэля и плюнул ему в лицо самым смачным комом желчи, какой только смог бы отхаркнуть, но это все не имеет смысла. Ему придется столкнуться с неизбежным, чем бы оно ни было. И как будто бы хочется узнать как можно скорее, потому что строить у себя в голове теории на эту тему становится по-настоящему невыносимым. Та фыркает, складывает руки на груди. — Как скажешь. Тогда вот что, — она кивает на брата, — он правда все выплатил? — Да. Я даже сам от него не ожидал. — Прямо все? — она недоверчиво щурит глаза. — До последнего кредита, — доброжелательно отзывается Самуэль, при этом обвивая плечи Какавачи одной рукой. — Рад сообщить, что вы больше не облагаетесь никаким долгом. Сестра сдается. Она раскидывает руки в стороны, делает шаг вперед, готовая обнять Какавачу. — Ладно… Прости, что накричала на тебя, — она вздыхает. — Может быть, как раз поэтому он и… Может быть, он давно об этом думал, но не хотел оставлять нас с долгами… Но Какавача отшатывается на каком-то безусловном рефлексе. Спиной он сталкивается с Самуэлем, который едва ли не бережно придерживает его, при этом тихонько посмеиваясь себе под нос. — Извини. Не сейчас, — выдыхает он, старательно пряча свои испуганно расширившиеся зрачки за ресницами. — Мне нужно время. — Я понимаю… — отвечает девушка ласково. Вместо объятия она легонько треплет макушку брата, при этом обнадеживающе улыбаясь: — Позвони мне, как только будешь готов, ладно? Вместе мы справимся со всеми трудностями, вот увидишь, Вача.

…

В машине у Самуэля просторно. Тут держится легонький флер шампанского, выставленного на откидном столике, тянет приятной прохладой от кондиционера по ногам. Мягкая кожаная обивка слегка поскрипывает под одеждой, приглушенный свет из-под потолка успокаивает зрение после выжигающей органы чувств улицы. Но Какавача не может позволить себе расслабиться. Он сидит, выпрямив спину по струнке и нервно сжимая потеющими ладонями ткань своих брюк, пока отчаянно пытается вспомнить слова хоть каких-то молитв. Самуэль же, наоборот, выглядит довольным до поросячьего визга. Он тихонечко мычит какую-то мелодию себе под нос, водит по ободку бокала пальцем, мечтательно закатив глаза. — Ам… — Какавача тихонько прокашливается. — А куда мы едем? — Скоро узнаешь, — многозначительно тянет Самуэль, не удостоив собеседника даже взгляда. Сука… Так только хуже. Не знать, придумывать себе бесконечные варианты, каждый из которых хуже предыдущего. Что с ним сейчас сделают? Не убьют, конечно, это вряд ли… Все-таки Самуэлю нужен кто-то, кто будет выплачивать долг. Только вот каким образом Какавача должен выплачивать такую сумму денег?.. Может, его сейчас продадут, как в старые добрые времена? А что, авгины нынче редкое явление, по-настоящему недешевое удовольствие для самых отбитых рабовладельцев. Или, может, продадут только его глаза? Их, вроде, коллекционируют всякие нелюди. Да, глаза продадут, а его самого — на принудительные работы. Может быть, куда-нибудь в шахту или типа того… Хотя он мелковат для тяжелого ручного труда. Скорее просто в личную прислугу кому-нибудь. Или наложницей условному шейху. Это было бы не таким плохим вариантом, будь он девушкой, которая могла бы родить наследника, но он… Его поюзают и выкинут, как только перестанет быть «юзабельным». Боже, да сколько еще ехать?! — О чем думаешь? — игриво осведомляется Самуэль. — А… Эм… — Какавача вдыхает поглубже. Наверное, ему просто стоит быть благодарным, что Миру в это все не втянули. — Спасибо, что не рассказали Мире. — Не за что, — снисходительно отвечает собеседник. — Если будешь хорошо себя вести, мы и дальше сможем держать это в секрете. Будешь же, котенок? — Б-буду. — Умничка, — мурчит он, больно потрепав Какавачу за щеку. Еще минут десять они ехали в тишине. Окна в автомобиле были закрыты плотными темными наклейками, через которые даже свет не пробивался. Ехали по довольно плохо сделанным дорогам, надо отметить, так что Какавача справедливо предположил, что они находились в Сигонии. Либо за городом, куда его везут закапывать, блять… И вот, машина останавливается. Плавно, будто ценный груз везет. Двести. Тьфу… Хватить самого себя пугать, сука! Только хуже от этого! — На выход, — командует Самуэль. Только это «на выход» от Какавачи зависит так же, как-то, пойдет ли дождь сегодня, потому что прежде чем он успевает и руку поднести к двери, та отворяется. Водитель хватает его за запястье и бесцеремонно вытягивает из салона. Все тот же едкий свет брызжет в глаза, непослушные ноги заплетаются сами об себя, пока его тащут вперед по улице. В боковом зрении мелькают тошнотворно-серые многоэтажки и обрывки толстенных проводов, змеями бегущих по крышам и стенам. Что ж… Они все еще в Сигонии. Хотя бы это он знает. Они пересекают бордюр и останавливаются напротив двери с погашенной неоновой вывеской. Что там написано?.. «Открыто». Охуенно. А че открыто-то? Магазин человеческих запчастей? Жоподолбильня для должников? Кабаре «Я проебал своего отца в казино, и теперь до конца жизни буду в играть очком на флейте на потеху богатым извращенцам»? Что, блять?! — С-с-сучий потрох! — матерится Самуэль. Он толкает дверь один раз, потом другой, но та не поддается, упирающаяся во что-то изнутри. — Толкни, — командует он охраннику раздраженно. Того дважды просить не нужно. Он врезается своим здоровенным плечом в дверь, и она поддается, распахиваясь почти настежь. Что-то внутри негромко скрипуче охает, а затем с серией глухих ударов и шлепков катится вниз, судя по всему, по лестнице. — Ебаный паразит, сука, — продолжает ругаться Самуэль, проходя внутрь. — Опять нажрался! Блять, я ему сразу ноги переломаю, как только замену найду. Волосатая рука затаскивает Какавачу в… бар. Чего?.. Причем не самый премиальный, где можно было бы ожидать полуголых девчонок на шестах, но средненький, пусть и хорошо поддерживаемый. Пока спускался по лестнице, пришлось перешагнуть через заспанное тело рычащего пьяного мужчины в фартуке, распластавшегося на нижней ступеньке. Вот и подпорка обнаружилась… А потом Самуэль заводит его в подсобку, которая начинается еще более длинной лестницей вглубь. Ой-ей… Вот тут детей едят, сто процентов. Хотя, учитывая пошло-розовые меховые стены, возможно, не едят, а… — Сюда, — Самуэль отворяет одну из десятка дверей. Какавачу закидывают в небольшую комнату, обставленную довольно скудно: добрую половину помещения занимает кровать, по стенам пара шкафов и тумбочек, с полок которых выглядывают… Оу. Оу-у… Дилдо, плетки, смазки, цепи и кляпы, шарики и наручники, зажимы и шокеры, и еще много-много разнообразных приспособлений для БДСМ, которые, как думал Какавача, являлись додумками излишне набожных людей о сексе. — Для начала, — приказным тоном начинает Самуэль, вытягивая вперед руку, — телефончик. Чтобы не было больше ситуаций с «я записал видео другу», да? — с издевкой он наблюдает за тем, как Какавача повинуется, робкими движениями извлекая из кармана новенький дивайс, а затем с насмешливым остервенением бросает его себе под ноги и втаптывает в пол, превращая в набор разногранных осколков, точно для калейдоскопа. — Вот теперь… Можешь располагаться! — с гостеприимной улыбкой он обводит рукой убранство. — Теперь ты здесь живешь. Как выберем тебе имя, обустроим комнату как-нибудь в тему, даже уютно будет. — П-погодите, — мямлит Какавача, потерянно бегая глазами по оборудованию. — Это… это бордель? — Ну, мне не очень нравится слово «бордель», если честно. Я предпочитаю называть это, — он вертит ладонью в воздухе, подбирая выражение, — «домом удовольствий», да. Но если ты спрашиваешь, будут ли тебя здесь трахать, — да, будут. У нас тут мальчишек — особенно симпотных — дефицит, поэтому зайдешь, как по маслу. Ну или в тебя зайдут, хе-хе… Какавача приоткрывает рот, потерявшийся в словах. Блять, плохо… Это плохо. Не ужасно или отвратительно, лучше, чем то, что он себе навоображал, но… — А?.. — Да-да, вот так и будешь перед гостями делать, — продолжает издеваться Самуэль, по-гоблински хихикая. — А чего мне стоит ожидать вообще?.. — осторожно уточняет Какавача. — Трудно сказать, — Самуэль пожимает плечами, а затем принимается выкидывать пальцы из кулака: — Могут просто в рот отдолбить, могут привязать куда, могут обоссать… Это из базового. Если же хочешь выплатить побыстрее, можешь принимать тех, кто угарает по пушкам и ножам, копро, боллбастингу… У нас тут довольно хорошая охрана, так что убить тебя не убьют, но вполне могут поломать что-нибудь. Об этом можешь не переживать, врач у меня хоро- — Д-достаточно, — перебивает Какавача дерганно. Блять, нет… Это плохо. Это отвратительно, это ужасно. Он не хочет жить на привязи, он не хочет, чтобы его использовали, как вещь, он не хочет прощаться со своей свободой, он не хочет быть в распоряжении случайных извращенцев, без согласия превращающих его в пустую, использованную оболочку того, чем он был совсем недавно… Нет! Нет-нет-нет-нет! Нет! Он не хочет узнавать, что взбредет в голову очередному припадочному дегенерату, захочет ли он «базу» или «экзотику», он не хочет, чтобы страшные исторические факты о его предках становились для него реальностью! Пожалуйста! — Что ж, располагайся! Сейчас я разберусь с этим недоразумением в баре и вернусь, расскажу тебе правила и вот это все… — Нет, стойте! Стойте, прошу! — Какавача сам не осознает, насколько быстро мечется в его сторону. И все же… он не позволяет себе дотронуться до Самуэля. Его протянутая рука замирает в нескольких сантиметрах от запястья мужчины. Нет… Проси как следует. Если хочешь шанс, играй по его правилам. Даже нет, не так… Позволь играть в себя. — М-м? — Самуэль довольно, медленно поднимает бровь, смеривая его с ног до головы насмешливым взглядом. — Тебе что-то не нравится? — Нет. Вернее, простите, нет… — Колени подгибаются сами собой, заставляя тело уменьшиться вдвое и принять унизительную, искаженную позу подобия человека, предмета, раба. Только так. Никак иначе. — Самуэль, позвольте- — Алмаз, — Его ядовито-бирюзовые глаза бросают властную искру. — Я теперь не друг твоей семьи. Я твой начальник. Обращайся ко мне так, как полагается. — Простите, Алмаз, этого больше не повторится, — бромочет Какавача сбивчиво. — Прошу… Может быть, есть другой выход? — Какой? — усмехается Алмаз пренебрежительно. — Ты мне должен платить долг. «Кандалы» — твой лучший вариант. «Кандалы» — лучший вариант… И какой у него есть выход, вот правда?.. Что он может предложить Алмазу, что достаточно его заинтересует? Ну же, думай… Если не хочешь оставаться в этой блядской комнате, думай, балда! Что-то же должно быть!.. Что-то… Стоп! «Кандалы»! — Я буду Вашим барменом! — выпаливает он отчаянно, из последних сил, звонко, будто то не просьба, а предсмертный визг. Алмаз слегка морщится. — Чего? Нахер мне бармен? — В-вы же сами видели, в каком состоянии Ваш! Работает спустя рукава, синячит… А у меня большой опыт, меня любят гости, я сделаю Вам хорошие продажи, я клянусь! Оценивающий прищур обосновывается на лице Алмаза, пока он размышляет, беспокойно переводя взгляд с исполненного мольбы лица Какавачи на его тело. Секунды неумолимо бегут, время почти физически ощущается на коже липким и вялым. Алмаз ходил в «Разбитое сердце», он видел Какавачу в действии, ему не нужно доказывать, насколько он хорош. Единственное, что определяет его позицию на ближайшие несколько лет сейчас, — это желание Алмаза. Тупая прихоть. Детский каприз. «Прошу, прошу, умоляю» продолжают беспорядочно шептать губы, пока он все ниже и ниже склоняется к полу лбом. Пожалуйста… — Хм… — выдыхает Алмаз почти скучающе. — Предпочитаешь торговать лицом, а не жопой, значит… Допустим. Эй, не так быстро! — прикрикивает он в ответ на резко взметнувшуюся вверх сияющую надеждой голову. — У меня будет для тебя одно условие. — Что угодно, Алмаз, пожалуйста! Тот наигранно фыркает. Разумеется, ему доставляет этот вид. Затем он разворачивается к своему подчиненному. — Нож с собой? — Конечно, — отзывается тот, без промедления вытаскивая оружие из-за пояса. — Сходи с ним на кухню. Мужчина кивает и тут же скрывается за дверью. Алмаз заводит руки за спину, скалится с кровожадным намеком. Он начинает двигаться медленно, покачиваясь взад-вперед, точно озорной ребенок. — Пока он там готовит, давай обсудим твои права и обязанности. Ты будешь обслуживать обычных клиентов так же, как обслуживал в «Сердце». У нас тут есть список «постоянных» — это те, кто приходят не за напитками, а за услугами. Они будут записаны в системе, а в качестве заказа они попросят у тебя одну из позиций секретного меню. Каждая позиция относится к определенному человеку тут, внизу, а также имеет свой собственный напиток. У нас же тут в первую очередь, хе, — он театрально-витьевато взмахивает ладонью и закатывает глаза, — опыт. Экспириенс. Мы не продаем сексуальные услуги, мы продаем фантазию, эстетику, флер. Но тебя это мало касается, твое дело — широко улыбаться, быть почтительным, как я тебя учил, и наливать напитки. Все мои постоянные — это очень влиятельные, очень опасные люди. Ты с ними не заводишь разговоры по душам и не пытаешься подружиться. Ты отвечаешь на их вопросы и быстро обслуживаешь напитком, а потом продолжаешь делать вид, что ничего не произошло. Разумеется, все строго конфиденциально, и ты не упоминаешь свое место работы для людей извне, не предлагаешь секретные напитки тем, кто не просит их по названию, не здороваешься с постоянными на улице, если видишь их. Ты занимаешься закупками и уборкой зала, ты приходишь всегда вовремя, ты сам открываешь бар. Чтобы было быстрее добираться, советую переехать куда-нибудь поближе, потому что работать ты будешь без выходных, хе-хе… Господи, да хоть жить в этом ебаном баре! Похуй уже, честно! Он говорит так, будто это что-то страшное, но все лучше, чем быть шалавой для «экспириенса» садистов! — О, ты вовремя. Мы как раз закончили, — Алмаз оборачивается на звук открывающейся двери. Он принимает что-то из рук подчиненного, а затем оборачивается с лукавой улыбкой. — И последнее правило, Какавача. Самое важное. Помнишь наш разговор в кабинете? — он неспеша подступает ближе. Руки все еще прячутся за спиной. Получив кивок в ответ, он продолжает: — Замечательно. Тогда, думаю, для тебя не будет сюрпризом, что я запрещаю тебе появляться в своих казино. Отныне и навсегда. Если моя охрана увидит тебя, тебя выкинут из здания. Возможно, ногами вперед. Потому что я видел, что с тобой бывает, когда ты не контролируешь себя. И теперь, когда ты вступаешь в мир взрослых мужчин по-настоящему, ты должен научиться бороться со своими слабостями, — он выбрасывает вперед левую руку и быстро, словно пытаясь смахнуть паука, оттягивает горлышко лонгслива. Выразительно выдерживает паузу, глядя на испещренную царапинами шею. — А в качестве напоминания… — вторая рука показывается из-за его спины, лезвие хищно блестит. Только… оно не отражает свет на потолке. Оно источает свое собственное сияние — красное, как стыд. Красное, как последний хрип умирающей звезды. Красное, — …я оставлю тебе небольшую пометочку. Чтобы каждый раз ты трогал и вспоминал, что потеря контроля может стоить тебе жизни. Бездны зрачков расширяются в ужасе настолько сильно, что почти полностью заглатывают розмариновые радужки. Какавача не успевает взмолиться вновь. На волосы ложится ладонь, стискивает в охапке столько, сколько может захватить. Самуэль наклоняется, с садистическим удовольствием смакуя мгновения. — Ну? Это мое условие. Если соглашаешься, отправляешься работать наверх. Если нет — остаешься здесь. Выбор за тобой. Какавача стискивает зубы. Как комарик укусит. Если бы комарик был раскаленным докрасна лезвием ножа. Просто нужно перетерпеть пару секунд боли, чтобы не терпеть то, что может происходить здесь на протяжении остатка его жизни. Вместо ответа он послушно подается в сдерживающую его руку, открывая вид на шею получше. — Умничка… — протяжно, утробно мурлычет Алмаз, будто голос идет прямиком из его желудка. — Подержи его руки. А потом к коже приникает раскаленный металл. Он недостаточно горячий, чтобы обратиться жидкостью, зато Какавача прекрасно чувствует, как плавится под его касаниями кожа. Сдавленный писк сбегает из груди через поджатые губы, жар прокатывается волной мурашек от шеи в ключицы и дальше, до кончиков пальцев на руках. Чуть-чуть… еще пару секунд… И вот, лезвие исчезает. Какавача уже хочет позволить себе вдохнуть, но буквально через секунду оно возвращается вновь: еще хуже, больнее, испепеляя нервные окончания и заставляя кровь кипеть. Крест-накрест с предыдущей полосой, как клеймят непригодных в еду животных. В этот раз губы сами собой разлепляются, давая волю пронзительному стону, рожденному уже не столько телом, сколько душой. — Во-от так… Еще пять раз, и ты свободен, — ласково приговаривает Алмаз, вновь отнимая лезвие. Пять?! — Число восемнадцать… Очень метафорично получилось, правда? — продолжает мучитель отсутствующим голосом завороженного художника, руки которого сами собой выводят на холсте шедевр. — Восемнадцать миллионов долга, восемнадцать лет… Ах, да, я же не сказал тебе, — Запах паленой плоти без спроса, бесстыже проникает в ноздри, сокращающиеся в бешеных попытках дышать. — Восемнадцать лет. Именно столько тебе понадобится, чтобы выплатить весь твой долг, если будешь работать каждый день. Ну, ну! — он смеется, метнув быстрый взгляд на струящиеся по чужим щекам слезы. — Чего хнычешь? Ты сам это выбрал. Восемнадцать. Привыкай. Следующие восемнадцать лет я буду для тебя твоим начальником, твоим папочкой, твоей мамочкой, твоим дядюшкой и твоим хозяином. А ты будешь слушаться. Потому что это всего лишь предупреждение. Ты не хочешь знать, что может случиться, если ты посмеешь ослушаться. Он не ослушается. Он не посмеет. Что угодно, лишь бы не проходить через это снова. Организм уже не чувствует ни влаги на висках и щеках, ни прохлады воздуха на ноздрях и губах. Не ощущает, насколько затекли ноги, как сильно стискивают его руки за спиной. Он не дергается, даже почти не дрожит. Он — античная статуя, изображение адской агонии на картине Бугро. Его воспитывают, его вылепливают, из него создают покорный предмет декора умелым молотком скульптора. Он просто позволяет клинку оставлять полосу за полосой, уродуя и без того запятнанную грязным пороком кожу, теперь дважды омерзительную и оскверненную. Он сделал выбор. Ставку. Пошел на сделку. Он бросил кости, предлагая дуэль жизни. И жизнь, вопреки всем законам логики, выбросила число восемнадцать.

___________________

Металл на шее холодный в этот раз. Он не обжигает и не мучает, он успокаивает. Этот металл всегда успокаивает. Последний час Бутхилл бережно гладил его волосы, целовал руки. Не заставлял смотреть себе в глаза, но и не уводил взгляд собственный. Он просто был компрессом, снимающим отек с разума, с сердца, с совести. Идеальный слушатель с его бесконечно поддерживающими жестами. — Мне жаль, прелесть, — тихо сипит он, оставляя на трижды изуродованной коже виноватый поцелуй. — Забей, — с кислым смешком Какавача машет рукой, — уж тебе-то похуже досталось, мне грех жаловаться. Любовник мрачно усмехается. Он некоторое время сидит молча, изучая рельеф рубцов уважительно-легкими касаниями. А затем протяжно выдыхает, словно выпуская ненужные мысли перед тем как выразить по-настоящему важные. — Мне все еще не дает покоя то, как Алмаз к тебе относится. — Пф! Он ко всем, как к дерьму, относится, это же Алмаз! — Я не об этом, — он качает головой и задумчиво хмурится. — Как раз наоборот, у меня складывается ощущение, что он тебя бережет. — Бере… жет?.. — выдыхает Какавача потерянно. — Не совсем тебя, скорее… — партнер бережно поворачивает его лицо на себя, допытывающе вглядывается, — …это. Со мной он так не церемонился: бил ногами, прижигал, превратил рот невесть во что. А твое личико ему как будто бы жаль. Какавача хмурит брови. А ведь и правда… Алмаз не раз бил его, но в лицо — никогда. Даже сегодня он приложил Какавачу об стойку щекой, будто боялся повредить нос. А когда Какавача начал брыкаться и сам себе его вывихнул, он, кажется, недовольно языком цокнул. — Мне не нравится куда ты ведешь. — Ты опять не понял. Мне кажется, это связывает нас с его прошлым, с твоими родителями. Блять, да он даже на похороны к вам пришел! Я ни разу не видел, чтобы он приносил кому-то цветы! Это же подкрепление теории о том, что у него с твоими родителями были крайне личные счеты! — И что нам делать с этим? — Знамо чего, — глухо хмыкает Бутхилл, выпуская чужое лицо из хватки. — Мы поедем в тот университет. Авось, там сможем откопать что-нибудь. Должны же быть какие-то списки учеников, не знаю… В ответ Какавача натянуто улыбается. Все-таки этот рассказ измотал его куда больше, чем изначально казалось. Теперь хочется просто лечь, завернуться в одеяльный кокон и продрыхнуть до… следующего нового года, желательно. А еще лучше до своего сорок первого дня рождения. — Это пугает, — вздыхает он. — Сначала он похитил мою мать, потом с цветами на могилу отца пришел. А теперь ты говоришь, что у него какие-то виды на меня. И чего мне теперь, с открытыми глазами учиться спать? Бутхилл отворачивается. Судя по тому, как слегка заминается его щека, он вновь кусает свои губы. А затем молча встает и возвращается с миниатюрным пистолетом в руках. — Я подумал, — он протягивает оружие любовнику с легким налетом беспокойства на лице. — Держи. Пожалуйста, будь аккуратен. Всегда ставь на предохранитель. Сердце само собой подпрыгивает от труднообъяснимого восторга. Какавача принимает пистолет чуть подрагивающими руками, держит бережно, точно выпавшего из гнезда птенчика. Все знают, что случается с птенчиками в таких ситуациях. Ты и правда… никогда не отказываешь. А я получаю то, что хочу. — Обязательно. Спасибо, Кукушонок. Я спрошу еще раз: кого же из нас нужно по-настоящему бояться?