Постоянный клиент

Она кружится в танце: неповторимая, неподражаемая. Ее волосы — вьющиеся вокруг ушей лозы дикого винограда, ее парфюм — его пьянящие своей терпкостью плоды. Блестки с ее век осыпались на щеки, точно слезы воздушной нимфы, заигрывающей с лучами цветных софитов. Сама ее сущность — воплощение неземной красоты. Ей нельзя существовать в одной реальности с жалкими, безмозглыми, неотесанными плебеями, которыми она окружена. Она — нежность. Она — волшебство. Она — дыхание жизни на этом усеянном могильными камнями танцполе. Ею хочется обладать. Ее хочется коснуться. Хочется, чтобы ее губы говорили только одно имя снова и снова, чтобы принадлежали, чтобы слились воедино лишь с одним человеком. Она должна быть окружена шелками и бриллиантами, должна не знать лишений, должна быть той, ради которой хочется совершать подвиги. Она — та, ради которой хочется нести залитый кровью меч на битву — своя жизнь не важна, важна возможность вернуться к ней. Она — муза. Она — мечта. Она — жемчужина в коллекции роскошных оберегов, которая затмевает своим блеском золото и драгоценные камни. Она — его. Должна быть. Только… Ее губы медленно размыкаются: пухлые, налитые живительной влагой, способной воскресить усопшего. Ее губы размыкаются, пока она, зацепившись за шею мужчины напротив себя, кружится вокруг его омерзительно-непримечательной фигуры, точно на грязном, залитом телесными жидкостями и дешевой выпивкой шесте. Ее губы размыкаются, чтобы шептать нежности, пока грязные руки пятнают ее богоподобный лик, пока срывают с нее нимб и низвергают до собственного уровня. Ее губы размыкаются, чтобы сказать: «Я люблю тебя, Эрдем.» А он остается стоять в стороне. На него не падает свет софитов, мимо него не смеют проноситься парочки в танце. Он почти не слышит музыки, а уж тем более не улавливает слова, слетевшие с ее языка, но… Он точно знает, что было сказано. Ведь он никогда не спит. Он вряд ли когда-то умрет. Он не танцует, на него не падает свет, и даже тени сторонятся его. И его точно никто не любит. Он никогда не спит, этот человек. Он не танцует сейчас и не будет танцевать впредь. Он никогда не умрет. И он запомнит это богомерзкое «Эрдемтелен» навсегда. И все же, когда недостойный подходит к нему, он одаривает его самой дружеской улыбкой, какую способно породить его лишенное эмоций, бесплодное лицо. Он улыбается и приобнимает паренька за щуплые плечи, которых только что касалась его святыня. — Отпразднуем выпускной? — скрипят его налитые напряжением и ненавистью связки. — Пойдем сыграем во что-нибудь и повеселимся. Ты и я, мальчишник. А недостойный верит этой улыбке. Как верит, что имеет право обладать кем-то вроде нее. И эта ошибка сведет его в могилу однажды. Самуэль очень постарается, чтобы свела.

…

Лоб, левое плечо, правое колено, пупок… Нет, не так. Сначала колено, потом плечо. Или… Блять, еще же там где-то должен быть нос! Точно не после лба, было бы слишком просто… А может, нос в предыдущем подходе был? Да это ж невозможно! — Последний подход! Начали! — Слышится над ухом. Голос не дожидается подтверждения, не спрашивает, настроился ли он. Вместо этого его обладатель мгновенно приступает к действу: что вчера, что с утра, что сейчас. Он был готов раньше, готов сейчас и будет готов впредь. Это одновременно поражает и пугает. Какавача тут же отпрыгивает назад. Бутхилл, наоборот, подается вперед. Его левая рука мечется ко лбу партнера, но не касается, скорее пугает. На его губах — лукавая улыбка. Для него это все в какой-то мере игра, представление — он показывает, что может случиться, если не сосредоточиться. Какавача точно не помнит, что идет за чем. Они сделали уже столько подходов, что трудно не запутаться в одних и тех же названиях, каждый раз замиксованных по-разному, что биты в дабстеп треке. Он слегка хмурится, и Бутхилла это явно веселит: потому что он элегантно отклоняется назад, чтобы не позволить тюкнуть по лбу себя. Сволота такая, а! Ведь Какавача видел его в действии и прекрасно осознает, что обычно любовник двигается куда проворнее. Он сейчас играет даже не вполсилы, а максимум на ее треть — металлическую руку-то держит за спиной. Он плавно ведет плечом, уворачиваясь от чужой руки. Блять, это тяжело… Бутхилл позволяет коснуться своего лба, но тут же трогает чужой в ответ. — Ты… Так нечестно! — сквозь пыхтение жалуется Какавача. — Ты выше, мне до твоего лба сложнее дотягиваться! — В жизни мало чего честного, котенок, — фыркает любовник в ответ. Его рука делает выпад к левому плечу, слегка толкает, будто по-дружески приветствуя. Но в контексте их тренировки получается так, что Какавача только что пропустил потенциальное ножевое в какую-нибудь подключичную вену. — Тренироваться с более опытным напарником в принципе полезно. Ты у меня просил стрессовые условия — я тебе их даю. Интересный способ замаскировать фразу «проблема с навыком», ничего не скажешь… Вообще, он не не прав: лучше с самого начала перенимать правильную технику у бывалого оппонента и пытаться сравняться с лучшими, нежели воевать с беззащитными педальными лохами, но, сука… Какавача себя уже третий день подряд чувствует себя ребенком, которого избивают. Бля, нет, плохое сравнение… Вернее, он все еще ребенок, но ребенок, у которого над головой поднимают любимую игрушку и смотрят за жалкими потугами до нее допрыгнуть. Да, так лучше. Эти тренировки Бутхилл ввел на следующий день после того, как дал Какаваче оружие. Признаться, последний уже искренне поверил, что самое мутороное осталось позади. Уже готов был гулять, шабить и балдеть с пушечкой наперевес, быть грозными ста шестьюдесятью сантиметрами ярости и шугать доебистых бомжей у подъезда самостоятельно, а не хватаясь за рукава спутника… А на следующее утро Бутхилл кинул ему спросонья в лицо ключами от машины. Какавача тогда, мягко выражаясь, прихерел. Ключи брякнули об его грудь, а заплывший взгляд уставился на любовника, который, как обычно, оставался бодрым что с утра, что ночью, что, блять, в гробу наверняка будет сальтухи вертеть. И вот вслед за этим выкрутасом Бутхилл сказал, что, раз они поторопились с выдачей оружия, то и со всем остальным тоже придется — нужно тренировать скорость реакции и, желательно, в принципе приводить тело в тонус. Таким образом в жизнь вошли придурковатые упражнения, типа вот этого: коснуться друг у друга заранее заданных точек на теле и не позволить тронуть свои. И вот хотелось бы, чтобы это было прелюдией со списком из точек эрогенных, но Бутхилл относится к подобным вещам крайне строго: для него это в первую очередь инвестиция в безопасность, пусть и с улыбкой на лице. — Ау! Ты сильно пихаешь! — капризно гнусавит Какавача, получив безболезненный, но крепенький тычок в живот. — А ты не тупи, — бескомпромиссно отвечает Бутхилл. — Ты, блять, дерганный такой, потому что никогда вокруг себя не смотришь — вечно где-то у себя в голове торчишь, — с этими словами он вновь делает выпод вперед, но Какавача успевает отпрыгнуть. Бутхилла это радует: он скалится, зазывающе подается назад в вальсирующем предложении попробовать атаковать в ответ. — Учись обращать внимание на окружение! Смотри на руки человека, проверяй, чтобы не мог выкинуть ничего неожиданного, отвести твое внимание. Ты ж потому и пугаешься вечно! Несмотря на монолог, Бутхилл дышит все так же ровно, как и в начале тренировки. Какавача уже и не удивляется, просто принимает как данность: он победит в драке с ним, только если на Бутхилла свалится с неба рояль, как говорится. Такая же история будет с остальными бычками из «Подземки», так что нужно поднажать. Ему все же удается подловить партнера и ткнуть его в пупок кончиками пальцев, на что тот по-мышиному тихонечко хихикает. А вообще, Бутхилл неправ. Какавача уже давно не дергается от внезапных появлений людей в переферии. Хотя… Тут больше, наверное, заслуга привычки, нежели наблюдательности. Он просто уже подсознательно ожидает, что кто угодно может материализоваться из воздуха когда угодно и где угодно: в баре, в подворотне, в его собственной, мать ее, кровати… Но вот замечание про извечные беседы с башкой попали, что называется, не в бровь а в глаз. Особенно иронично, что прямо после него перед лицом просвистели костлявые пальцы, метящие в кончик носа. Какавача в ответ прыгает, а его ладонь неуклюже взлетает в воздух, чтобы нелепенько промелькнуть перед лицом партнера, даже не дотянувшись. Сука! Вот правда же, столько в собственной голове колупается, что абсолютно теряется в ситуации. Хотя… Может быть, в этом и есть его сильная сторона? Как бы он ни старался, он вряд ли когда-либо станет сильнее Бутхилла — ему банально на генетике написано быть «мышонком размером с нанометр в лоханке». Прямо как Алмазу. И что Алмаз сделал, когда это понял? Оставил физические упражнения шкафам, сделал их своими руками, а сам… стал мозгом. Хм… Какавача слегка щурится. Может быть, ему не обязательно быть сильнее. Достаточно просто стать наблюдательнее и хитрее, прямо как в азартных играх. В следующую секунду он метит ладонью уже не в нос, но в талию любовника: два пальца врезаются под ребра, а из горла мужчины напротив вырывается ошарашенный писк. Кажется, еще на полутон выше, и человеческое ухо перестанет его улавливать — понадобится быть как минимум дельфином, а то и летучей мышью. Затем — смех. Любимый несдержанный, сдавленный смех, вторящий движению пальцев на талии. А потом мир переворачивается с ног на голову. Его руку перехватывают, заводят за голову так быстро, что нет даже времени моргнуть. Бутхилл скручивает его и роняет на диван, предусмотрительно сдвинутый чуть в сторону, чтобы не мешал тренировке. Порывы горячего дыхания кусают кожу губ, языки поддевают друг друга и переплетаются, будто пытаются попробовать каждый миллиметр кожи. Какавача оказывается сложенным едва ли не напополам в этой ситуации: спина выгибается полумесяцем, позвонки почти трещат, сложенные гармошкой, ноги беспомощно скользят по полу. Боль и удовольствие. Напоминание о том, что он проиграет любой такой спарринг, но и сможет выйти победителем, если просто воспользуется своими сильными сторонами. Противоречия. Сама суть их любви. — Ты сжульничал, — Бутхилл шутливо хмурится, разорвав поцелуй. — А ты, — коротко хихикнув, Какавача целует его в кончик носа, — проиграл. Партнер фыркает. Его левая рука, доселе сжимавшая цепким замочком чужую, разжимается. — Не-а. Касание должно было быть… — Фигурный палец мягенько тюкает уже его нос, — …руками. Так что проиграл все равно ты. Пф!.. Ладно… Справедливо. Такой соблазнительный, гад, ему можно простить эти игры… Какавача нечленораздельно бурчит, ерзая на подлокотнике. Бутхилл распрямляется с похожим на вздох смешком и протягивает ему ладонь: — Ладно. Все равно неплохо. Ты готов? — Более-менее, — вздыхает Какавача, поднимаясь. Спина на это действие отзывается удовлетворительным жжением, точно после сессии хорошего массажа. Они накидывают пальто, выправляя из-под них капюшоны черных худи, пихают в карманы маски. Бонни и Клайд прямо. Правда, у них сегодня не вооруженный грабеж, а, скорее, разведывательная миссия, но звучит все равно красиво. Они ведь даже по инициалам подходят! — Вача, — Оклик приходит из-за спины ровно в тот момент, когда он разворачивается, готовый спускаться по лестнице. Стоит ему обернуться, связка ключей от квартиры серебристым бликом молнии проносится перед глазами и ударяется в плечо, затем брякает об бетон у ног. Металлический звон эхом резонирует через лестничную клетку. Бутхилл не издевается и не ругает, его лицо просто носит холодное, безэмоциональное выражение бывалого тренера. — Да блин, ты б хоть на улице это сделал, чтоб соседей не шугать! — шипит Какавача, наклоняясь за ключами. Эти финты для них теперь тоже норма — чтобы тренировать реакцию, Бутхилл периодически бросает всякое в воздух. Отчасти это унизительно, но больше Какавача злится на себя — преуспевает-то он крайне редко. — Поймал бы — не шуганули бы, — пожимает плечами партнер. Его руки прячутся в карманах, кроссовки отбивают стройную мягкую трель по лестнице. — Я тебе говорил, надо всегда… — Да-да, я знаю, — раздраженно выдыхает Какавача, почти рыча. Всегда надо быть готовым. Может, поднять норму кофеина на день? Хотя нет, он тогда только раздражительным будет, а не внимательным… Тьфу. Но лучше так, чем в итоге оказаться на месте того нарика, которого они у родительской квартиры видели, наверное. — В следующий раз точно в жбан кидай, доламывай, — ворчит он, показательно почесав болячку на переносице. — Ты ж миллионер у нас, нового парня себе купишь. — Не бухти, — примирительно мурчит любовник, выпуская его из подъезда, где их уже ждет новенькая машинка с такими же светоотражающими номерами, что и раньше. — Нас в армухе вообще к стене ставили и закидывали носками с песком. После таких тренировок пацаны долматинцами ходили, страшно было к дамам с мундштуками подпускать. — И ты в их числе? Двери передних сидений негромко хлопают, начинает фырчать двигатель. Ночь уже полностью спустилась на Пенаконию, прикрыла глазки домам и пустила зловещие тени по Сигонийским задворкам. Тени вроде них двоих. — Я особенно! Ты посмотри, из меня ж только шубы и шить! — ухмыляется Бутхилл, мотая черно-белым хвостом. Да уж, учитывая сколько из этого хвоста шерсти скапливается на дне слива, Какавача даже готов поверить, что в этой шутке лишь доля шутки. Жаль только, что сегодня эту королевскую шевелюру придется припрятать, потому что они едут копаться в записях «Университета Бритчестера». Какаваче, признаться, немного неспокойно: все-таки эта поездка решит судьбу их многолетних отношений с Галлахером, расставит все точки над «и». Они не ищут что-то особое, они ищут опровержение или подтверждение его словам тем воскресеньем. С пустыми карманами оттуда точно не уйдут, другой вопрос в том, будут ли в карманах важные сведения или же… пуд разочарования в любимом учителе. Пусть машина немного попросторнее, в остальном она ровно такая же, какой была до случая в казино: все те же ароматные кожаные сидения, все те же затонированные окна, все так же мерно постукивает по рулю металлический палец. А в бардачке так и вовсе, по ощущениям, время застыло, потому что вместе с девайсами и оружием туда перекочевали и древние леденцы, принесшие с собой грязь и пыль. Будто старая тачка вовсе не отправилась в челюсти пресса, а просто немножко подросла. Какавача, признаться, скучал по ней. Пусть совсем недолго ее не было, ему не хватало удобств, которые она предоставляла. С мягким вздохом он кладет голову на металлическое плечо, ластится, пусть и знает, что эффекта от этого никакого нет. Это просто очень эстетически приятно для него самого. — А ты дашь мне порулить? — Ты ж говорил, ты не умеешь. — Не умею. У меня есть ты, чтобы научить, да? — он приобнимает руку за локоть, чуть тянет на себя, подначивая. Бутхилл громко выдыхает. Он по-отцовски улыбается, на секунду поворачивается, чтобы крепко чмокнуть светлую макушку. — Найдем времечко в твоем расписании.

…

В университет они влезли без особых проблем. Бутхилл уже был здесь днем ранее — изучал пожарный план, расстановку камер, посты охраны. Еще был в том самом пабчике, где Галлахер, по его словам, работал, но там помочь ничем не могли — за эти двадцать лет сменилось не одно поколение барменов и хозяев. Какавача, к сожалению, с ним не ездил — только под ногами бы мешался. Зато сегодня они вот вдвоем. И это самое охуенное чувство в мире. Тихонечко поскрипывают старенькие половицы, лунный свет из окон гладит бюсты ученых в коридоре и картины на стенах. Крошечные крупицы пыли вьются в лучах, будто плещущиеся в ленивеньком родниковом потоке рыбешки. Запах старых книг и затхлости придает какой-то сокральности этой сцене: он и Бутхилл, тихонечко шуршат бумагами и папками в архивах одного из старейших университетов Пенаконии. Вдвоем. На задании. Просто сказка… — А чего там с охранником? — тихонечко уточняет Какавача. Глаза сканируют списки выпускников прошлых лет на пожелтевшей от времени бумаге. Поразительно даже, что они это все до сих пор хранят: современные универы уже давно перешли на цифровые носители информации. — Ничего. Сидит, в хуй не дует, кофеек посасывает. — Не «тюкал его слегка»? — подтрунивает Какавача в знак дани уважения их предыдущему такому приключению в «Большом». — Не, — усмехается любовник. — В этой комнате камеры нет. В коридоре только, но там я рубанул. Он вряд ли проверять заявится — у них тут «гостей» не бывает, чего лишние телодвижения совершать? — Вот именно! Мы ж ничего не портим и не воруем. У нас так, маленькое проникновение со взломчиком, — поддакивает Какавача, будто оправдываясь. — Да уж, мы очень добропорядочно взламываем. — И чуть менее добропорядочно проникаем. Бутхилл прихрюкивает. — Все, не отвлекайся. Чем меньше времени проведем на месте преступления, тем лучше. Еще какое-то время они работают в тишине. Какавача прислушивается к шуму шуршащих страниц, похожему на отдаленное хлопанье птичьих крыльев, дышит пылью. В воздухе улавливаются слабые чайные нотки — может быть, от старых шкафов, а может быть оттого, что какие-то из папок когда-то облили. И пусть его должен напрягать тот факт, что они пока не нашли ничего путного, ему все равно донельзя умиротворенно. — О! Вот оно! — довольно шепчет Бутхилл. Он сует партнеру под нос страницу со слегка поплывшими очертаниями разлиновки. — Самуэль в этом выпуске. Какавача быстренько пробегает глазами по документу. Ох!.. Какое счастье… Его родители тоже здесь, боже! Как он рад, что не пришлось сомневаться хотя бы в Галлахере! — «Девчонка из параллели»… — задумчиво гудит Бутхилл. Они сидят так близко, изучая страницу, что трутся друг об друга висками в плотных капюшонах. — Твоя мама в параллели. Мысли? — Тут много других девчонок, — подмечает Какавача, пусть сам совершенно не верит в то, что говорит. Просто ему очень сильно не хочется проговаривать фразу «Алмаз был влюблен в мою мать» даже внутренним голосом. — Много, — любовник кивает, а потом на секунду замирает. Он слегка хмурится, встает и возвращается к своей кипе бумаг, принимаясь беспорядочно выкидывать из нее листки. — Ты чего? — Эта… Эта «Рани Тамика» там, видишь? Какавача кивает. Действительно, в списках одноклассниц Алмаза есть такое имя. — Я это имя уже видел где-то среди записей. Иди сюда, помоги поискать. Еще пара минут перебора ветхих, как завет, бумажек, и вот оно, родненькое! Немного более новая бумага, немного менее потекшие чернила. Рани Тамика… Обозначена как куратор одной из недавних групп. Мужчины переглядываются. Кажется, между ними пролетает искорка — не возбужденная, а, скорее, радостная, полная взбудораженного осознания. — Она здесь работает! — на губы Какавачи выползает полубезумная улыбка, шепот слегка подрагивает. — Блять, да, детка! Хочешь вернуться сюда завтра, в глаза охраннику поглядеть? — Мне кажется, он настолько слепошарый, что и перед носом своим нас не увидит, — кряхтяще хихикает он, едва не расплескивая слюну по документу. — Вот завтра перед ним извинишься за кучерявый базар, — шепчет Бутхилл. Его щечки миленько надуваются в попытках сдержать приступ смеха. Он резво шевелит руками, распихивая документы обратно по законным местам. — Если мы собираемся извиняться, то давай хотя бы сделаем что-нибудь реально плохое! — Что, например? — Ну, знаешь… — Какавача многозначительно вскидывает брови, опирается бедрами на заставленный документами стол архивариуса. — Как там в песне пелось? «Лучшее место для хорошего сексу — библиотека»? — Это архив, — поправляет Бутхилл, а сам отвечает такой же шаловливой улыбочкой, будто приглашая поуламывать. И Какавача поуламывал бы. Он уже собирается начать разводить полемику на тему того, что «архив» и «библиотека» — это, по определению, одно и то же, и различаются они только по факту возраста книг, но… его драматично занесенная в семантическом порыве рука сбивает со стола стакан с карандашами, которые тут же отправляются под шкафы с неприятным, звенящим стуком. Бутхилл смотрит на него с гиперболизированным осуждением. — А вот если бы среагировал… — Это была часть прелюдии! — фыркает Какавача, скрещивая руки на груди. Собеседник закатывает глаза, а затем хватает его за запястье и тянет на выход, с трудом сдерживая смешки. — Нет уж, хватит с тебя прелюдий, серийный проникатель. Завтра все равно вернемся, может, еще разок попробуешь. — Тогда давай хотя бы в секс-шоп по пути заедем! Как маленькие черные крыски, они выскакивают из архива и почти наперегонки бегут к выходу. Все еще приходится шкериться по углам в коридорах, но это не мешает тыкать друг друга в бока локтями, хихикать и щипать за бедра. Лунный свет гладит редкие открытые участки кожи, бюсты и картины на стенах провожают нарушителей спокойствия недобрыми взглядами. А охранник остается на своем посту — все такой же безмятежный, каким был до взлома. Завтра надо будет руку пожать за соучастие.

…

«ты в порядке?» — прочитано неделю назад. «как ты?» — прочитано четыре дня назад. «может быть сходим попить чай? поговорим» — прочитано два дня назад. Именно так выглядит их диалог с Топаз после разговора с Яшмой. Какавача судорожно лазает проверять телефон по каждой вибрации, но с разочарованием обнаруживает уведомления из других диалогов и каналов. С одной стороны он не хочет сильно торопить события и давить на подругу, а с другой… Черт, просто невыносимо не знать, как она там! Все-таки это они виноваты, что она рассорилась со своей названной матерью. «топаз давай поговорим пожалуйста» — отправлено. — Что, не отвечает? — со вздохом осведомляется Бутхилл. — Не-а… — кисло отзывается Какавача. «я очень переживаю» — отправлено. Любовник обвивает руку вокруг его плеча, треплет за ушком. Правда, именно так он треплет обычно, когда переживает — твердо, с усилием. Скорее ради того, чтобы успокоить себя самого. Какавача понимает. «пожалуйста давай встретимся» — Ну, пора, — Бутхилл качает его из стороны в сторону. Из дверей университета плотным потоком начинают выходить студенты. Какавача вздыхает. Пребывание в Золотом тяготит, еще больше напоминает ему о том, что он никак не может связаться с подругой. Он еще пару мгновений медлит, теребит телефон в руках, а затем набирает последнее: «мы соскучились» А затем они выбираются из машины. Сегодня вид куда более презентабильный — без излишне гиперболизированных попыток остаться незамеченными. Еще пару мгновений подождав, пока толпа учеников поредеет, они заходят в помещение. Охранник — милейший мужчина с пышными усами и глубокими морщинами на лбу — приветственно улыбается им: — Здравствуйте. Вы студенты? Впервые вас тут вижу. Какавача еле сдерживается, чтобы не начать говнистенько хихикать себе в кулачок. На самом деле, дядька милый — даже в голове у себя над ним издеваться не хочется. Просто душевный старичок, немного уставший от своей работы. Какавача одаривает его яркой улыбкой в ответ. — Здравствуйте! Нет, мы пришли пообщаться с одной из сотрудниц. С Рани Тамикой. Скажите, она сегодня тут? — Тут, конечно. На втором этаже, двести двадцать восьмой кабинет. Можете зайти, только оставьте, пожалуйста, подписи о входе во-от тут… Какавача слегка щурится, наблюдая за тем, как его партнер ставит свою подпись. Хотя какую же «свою»… Его обычную — две заглавные буквы «Б» и «Х», перечеркивающие друг друга, разумеется, сюда не влепишь. Обычно они красуются на договорах с клиентами, под заказами для Сандры, на сделках с информаторами… Сюда, конечно, он их не впишет. Он вписывает… «Виктор А.» И делает это так бережно, выводя каждую буковку… Да нет, не может это быть его настоящим именем. Наверное, так осторожничает, потому что пытается уместиться в строку — обычно почерк у него настолько размашистый, что перекрывает собой половину страницы. И все же на одно короткое, мимолетное мгновение… Какавача почему-то верит в то, что «Виктор» — не такой и маловероятный вариант. Его имя. — Виктор, — он игриво сверкает глазами, подавая спутнику руку. — Для тебя — кто угодно, — ухмыляется Бутхилл. Бюсты на втором этаже кажутся сегодня куда более приветливыми, освещенные солнцем. Кажется, даже уголки их губ поплыли вверх — выспались, не иначе. А может, до просто еще не успели долететь слухи от «коллег» с первого этажа, которых потревожили больше всего. — Мисс Тамика? — металлическая рука нежненько стучит по рифленой двери из старой фанеры. — Заходите! — приглашает внезапно высокий, почти щебечущий женский голос. В просторной аудитории их встречает низенькая, немного полноватая женщина. Она особо не отвлекается на гостей, вместо этого продолжает широкими рывками стирать мел с доски, при этом тихонечко мыча какую-то мелодию себе под нос. Так продолжается секунду, две… А затем она бросает быстрый взгляд на Какавачу и замирает, оцепеневшая. — Ах! — она дергается и даже слегка подается назад, будто ужаленная невидимой пчелой. — Здравствуйте, — тот вскидывает брови немного удивленно, пусть и догадывается о причине такой реакции. — Ох! Здравствуйте! — женщина выходит из ступора, складывает тряпочку на подставку и промаргивается. — Простите такую бурную реакцию, я просто Вас кое с кем перепутала… — Все нормально, — Какавача мотает головой и мягко улыбается. — Вы, скорее всего, перепутали меня с одним из моих родителей. — Вот оно что! Слава богу! Я уж думала, меня глаза подводят, — она облегченно смеется, делает шаг вперед, чтобы протянуть руку. — Рада, что это не так. Можно еще немного повременить с очками. Вы — сын Гаянэ? — Все так. Гаянэ и Эрдема, если быть точнее. Можете называть меня Какавачей. Это Виктор, — он принимает рукопожатие, затем кивает на Бутхилла, который тоже принимает этот жест. — Очень приятно! Присаживайтесь, — она указывает на передние ряды многоярусной аудитории. Честно признаться, Какаваче даже приятно тут сидеть. Навевает воспоминания. Бутхиллу, судя по всему, обстановка тоже нравится: он уже даже успел скинуть пальто, и теперь немного по-хулигански развалился на хлипеньком стуле подле. Его беспокойные глазки бегают из одного угла комнаты в другой — может быть, он изучает обстановку, но Какавача почему-то уверен, что партнер сейчас просто предается своим старым мечтам. — Скажу честно, Вы больше на Гаянэ похожи. Я сначала правда поверила, что она пришла — прямо одно лицо! Вернее… Не поймите меня неправильно, это не что-то плохое! Она очень красивая! И Вы очень красивый, в смысле… У Вас все еще мужские черты! Просто так давно ее не видела!.. — тараторит женщина, пока присаживается на свой стол напротив них. — Ох, да где ж мои манеры! Можете называть меня Рани. — Не переживайте по поводу этих комментариев, — хихикает Какавача. — Очень приятно познакомиться, Рани. Вообще, здорово, что Вы меня узнали, все-таки мы пришли поговорить как раз о моих родителях… — А что такое? — она тихонько ахает и всплескивает руками. — Ничего не случилось, надеюсь? Гха… Да нет, ничего особенного. Они просто оба мертвы. Ну… потенциально оба мертвы. Хотя ей откуда знать? Насколько Какавача помнит, этой женщине они с сестрой даже приглашение на похороны отца не отправляли — в контактах не было. Видимо, они никогда не были особо близки. — Нет, все в порядке, — вопреки мрачным мыслям, он широко улыбается. — Они просто… на старости лет решили переехать. «Вернуться на историческую родину», да. — Понимаю-понимаю! — Рани взбудораженно кивает, причем настолько быстро, что, кажется, у нее вот-вот отвалится голова. — Да, справедливо… Авгинам нелегко пришлось в Пенаконии. Ваших родителей даже преподаватели периодически задирали, им приходилось учиться в несколько раз усерднее, чем остальным, чтобы на них перестали смотреть свысока, — она сердобольно вздыхает, — бедняжки… Слава богу, сейчас с этим получше. Очень надеюсь, что будущие поколения, когда решат приехать сюда, уже и не вспомнят, что когда-то здесь им были нерады. — Да-да, — Какавача прерывает ее бесконечный поток мысли. Учиться у нее наверняка очень интересно с ее нескончаемой мудростью, но вот диалог вести трудновато. Он набирает полную грудь воздуха, готовый озвучить заранее выдуманную ложь: — Я решил сделать им подарок перед переездом. Ну, чтобы они помнили, что было в Пенаконии и что-то хорошее. Поэтому и пришел к Вам. У них не осталось фотографий со студенческих времен, с однокурсниками они не общались, так что я решил попытать удачи в самом университете. И вот, так удачно встретил Вас! Может быть, у Вас осталось что-то? Или, может, Вы помните какие-нибудь веселые истории? — Ах, какой предусмотрительный подарок! — мурлычет женщина, умиленно сложив руки замочком. — Да, конечно! Мы с Вашими родителями сильно много не общались, но у меня осталась фотография с выпускного. Она у меня, правда, дома, но я сейчас попрошу сына скан быстренько сделать. Подождете пару минут? Пока она отлучается для разговора по телефону, Какавача растекается по парте с протяжным выдохом. Как-то… гаденько на душе. И почему родители никогда ничего не рассказывали им с Мирой о прошлом? Потому ли, что было много плохого, вроде ксенофобных учителей? Может быть, они хотели, чтобы дети вступили в мир без страха перед окружающими? Если так, то миссия провалилась — Какавача с сестрой всякого за время учебы натерпелись в сторону своих глазок. Не били их, конечно, и под дверь горящее дерьмо не подкладывали, но на первом году они нередко получали косые взгляды и шутки в свою сторону. А может, цель была вовсе не в этом? Может быть, родители просто боялись, что, если будут сильно акцентировать внимание на этой теме, они будут стыдиться своего происхождения? Если так на это посмотреть, то картина вырисовывается немного более позитивная. И вот он размышляет об этом, ходит вокруг да около, потому что не может заставить себя задать самый важный вопрос: а что, если родителям было что скрывать в их прошлом? Что, если они далеко не такие невинные овечки, какими рисуют их детские воспоминания? Об этом думать, откровенно говоря, страшно. — Все, он сделал! — Рани возвращается в кабинет, победно размахивая телефоном. — Куда Вам скинуть? Они быстро обмениваются контактами, и Какавача получает заветную фотографию. Ох… Это… Это поразительно. Он совершенно не помнил своих родителей такими! Свежими, улыбающимися, лишенными излишне рано проступивших от стресса морщин. Отец во фраке, мама в элегантном красном платье и блестящими тенями на глазах… Они кажутся… счастливыми. Необычно счастливыми. — Гм… — тихо мычит Бутхилл, рассматривающий фотографию вместе с ним. Какавача быстро понимает причину такой реакции: в первом ряду, прямо рядом с отцом, притулился Алмаз. Тоже яркий и свежий, причем абсолютно неестественным для него образом — вместо хищного оскала на лице красуется миленькая, безобидная ухмылочка. Она будто даже принадлежит не ему, но переползла с чьего-то еще лица, словно фото просто кто-то очень умело подредактировал. — Скажите… — Какавача тычет пальцем в Алмаза, — …а это кто? — Это? — Рани наклоняется к его телефону, чтобы взглянуть получше. — Вот этот человек… Они выглядят, как хорошие друзья, но родители мне никогда о нем не рассказывали. — Ах, это! Это Самуэль. В параллели у нас был, — внезапно ее голос из щебечуще-переливистого сходит на пренебрежительно-холодноватый. В этот раз она не разражается очередной бесконечной историей и не заполняет воспоминаниями все пространство — просто коротко отвечает и замолкает. Ага… — Может, нам стоит попробовать поискать его? — подковыривает Бутхилл, хитро сверкнув глазюками. Умничка какая, не зря в агентстве работал! Все-таки что-то в голове да отложилось! — Я бы на вашем месте этого не делала, — Рани сдается. Она отстраняется и возвращается на свой стол, в этот раз сложив руки на колени. — Вернее, вы можете попробовать, но я сомневаюсь, что ваши родители захотят получить прощальный подарок от него. — Почему? — Какавача щурится. — Потому что… — женщина вздыхает. Ее пальцы потерянно наматывают полу юбки друг на друга. — Эх, ладно… Я не хотела приятную беседу портить тяжелыми темами, но, полагаю, это мой долг — вас предупредить. Этот человек… — она запинается и осуждающе качает головой. — Они с этим человеком близко общались, все так. Это было очень странно, потому что он ни с кем больше так не общался. Он был своего рода изгоем — высокомерным сыночком богатых родителей, мнящим о себе невесть что. Он долго подбивал клинья к Гаянэ, — мне кажется, она его жалела, потому что он выглядел бесконечно одиноким — а потом, когда все же выбрала Эрдема, он начал пытаться подружиться и с ним. И мне — да и всем вокруг — искренне казалось, что он плохо на Эрдема влияет. Они ходили в казино вместе, нередко пили… — она цокает языком, слегка вскидывает плечи, будто чувствует себя виноватой за то, что скажет следующим. — Как я уже говорила, я не была близка с ними. Поэтому я в это дело не лезла. Но я знаю, что подруги пытались вразумить Гаянэ: говорили, что ей нужно запретить пацанам общаться, поставить ультиматум… Она этого не сделала. Хотя, судя по тому, что после выпуска они прекратили общение, в итоге она нашла в себе силы. Я рада за нее. У Эрдема действительно была какая-то нездоровая тяга к азартным играм, кто знает, что бы получилось, если бы он и дальше продолжал дружить с Самуэлем… Аха… Метко, теть. Очень метко. Действительно, кто знает… — …в общем, мне кажется, что лучше вам не пытаться восстановить с ним контакт. Тем более, что я помочь с этим не смогу: после выпуска никто ничего о нем больше не слышал. Учитывая благосостояние его семьи, он, скорее всего, уехал куда-нибудь в другую страну. Почти. В другой мир, можно так выразиться. — Вот оно как… — с пониманием мычит Какавача. — Спасибо большое, Вы очень помогли. — Да не за что, — вздыхает Рани, а затем озаряется своей прежней учтивой улыбочкой. — Давайте лучше я вам расскажу про остальных! С ними я могу даже помочь выйти на контакт! Вот, например, эта девочка… Остаток беседы он слушал вполуха. Как будто бы и без того все было предельно ясно: придется признаться себе, что Алмаз был влюблен в его маму. Хотя может ли человек вроде него влюбиться?.. Какавача готов один из своих глаз поставить на то, что он социопат или что-то в духе. Социопат — это, по определению, кто? Человек, лишенный эмпатии. Как будто бы любить без эмпатии невозможно. Может, она действительно жива, но сидит где-нибудь у него в вилле на привязи? Блять, даже думать об этом отвратительно! А может, она и правда сбежала, просто… Нет, фу! Боже, фу! Какавача отказывается об этом думать. На прощание Рани дала им еще парочку номеров и написала записку для родителей с пожеланиями всего самого наилучшего. Какавача вышел из ее кабинета все еще немного потерянный, сдавленный тисками нелегких дум. Бутхилл кладет ладонь на его макушку, слегка ерошит. — Ты в порядке? — Как тебе сказать… — крякает Какавача, пытаясь собраться с силами, — …Алмаз был влюблен в мою мать, — выплевывает он безэмоционально и глухо, будто в собственном грехе сознается пред золотыми вратами. — Н-да-а… Веселого мало, — тянет любовник. А затем добавляет, точно у них и без того дохуя тема веселая, и есть, куда ее портить: — Это платье, в котором она на фотографии… Так сильно напоминает те, в которых Обсидиан ходит. — Ага-а… То есть, Алмаз похитил мою мать. Прелестно. — Не думаю, — Бутхилл не прекращает держать его под локоть даже тогда, когда они ставят подписи на выходе. — У меня установлена слежка за его резиденциями, никто и никогда не докладывал ни о каких авгинках. — Значит, похитил и запер в подвале. Сидит она сейчас где-нибудь на привязи, пока он пиздит ее ногами. Чудно, — продолжает сухо бурчать Какавача. — Тоже маловероятно. Я же говорю: он наряжает свою жену в нее. Получается, компенсирует за то, чего у него нет. — Она ж до сих пор так одевается, даже после того, как освободилась от него. — Ну как тебе сказать… — многозначительно выдыхает Бутхилл, звонко причмокнув губами. — Обсидиан и в «Кандалах» осталась, пусть я не один раз предлагал ей помочь убежать. Для нее все это — уже дело привычки, я полагаю. Это все здорово, конечно. Просто прекрасно. У него под рукой есть свой собственный частный следователь, способный силой своей невъебенной дедукции строить правдоподобные теории обо всей этой ситуации, только вот… А что в итоге-то?! Окей, допустим, что мама не живет с Алмазом. Не его заложница тоже. Тогда где она?! — Ну не мог же он ее убить! — взрывается Какавача и тут же понижает голос, получивший легенький щелбан в висок. — Я имею в виду… Если он действительно любил ее. Какой-то своей собственной странной любовью, но любил же! Я отказываюсь верить, что… — Тише, тише… — партнер почти силой вовлекает его в объятия, гладит по спине, обнадеживая. — Это ведь не такой и плохой вариант развития событий, разве нет? Это все лучше, чем если бы она была мертва, правда? Телефон в кармане вибрирует, будто тоже недовольно рычит в ответ на это предположение. Какавача лезет за ним уже рефлекторно, пусть и находится в шаге от того, чтобы разрыдаться в голос: — Нихуя не правда! — Почему? Потому что тогда это будет значить, что она бросила нас по своей воле! Как ты не понимаешь?! Он не успевает озвучить эту мысль. Глаза впиваются в сообщение на экране, сердце, вопреки бушующей в груди истерике, начинает радостно трепетать. Он замирает в крепких руках, не мигая таращась в единственное сообщение на нем, будто не верит в его реальность. — Прелесть? — любовник заглядывает в его лицо, уже подернувшееся противоречиво довольной улыбкой. — Ты чего? Вместо ответа Какавача тычет в него телефоном, при этом почти плачущий от облегчения и умиления. «Я тоже соскучилась… Приезжайте, если свободны :)»

…

Топаз встретила их на пороге. Кажется, смайлик в конце ее сообщения был наигранным: пусть она и тянет улыбочку, но получается то ли фальшиво, то ли устало, словно для семейной фотографии с дальними родственниками, которых видишь впервые. И все-таки от объятий она не отказалась — Какавача сжал ее в руках так сильно, как никогда и никого не обнимал раньше. Девушка же уткнулась в его плечо носом, что слепенький котенок в живот матери. — Топаз… я ужасно скучал. — Я тоже… — бубнит она. — И-извини, что не написала раньше, я просто, ну… — Все нормально. Я понимаю, — он тепло улыбается, мимолетно гладит ее плечо кончиками пальцев, а затем принимается стягивать с себя верхнюю одежду. Бутхилл заходит следом. Нужно заметить, он чувствует себя так же неловко, как и Топаз, если не хуже. Казалось бы, с чего?.. Хотя с его пожирающим заживо комплексом вины немудрено, что он ощущает стыд за ту ситуацию посильнее своего любовника… Не суть важно. Они обязательно разберутся. Первые шаги они уже сделали. — Нет, правда, я!.. — выпаливает Топаз, заметив его состояние. — Я, ам… Тут просто навалилось всего: учеба, работа, вывод средств… Я страшно устала за эту неделю. Но я благодарна за то, что вы сделали. Правда. — Рассорили тебя с Яшмой-то? — хмыкает Бутхилл кисло. — Всегда пожалуйста, что называется… Вместо ответа девушка примирительно вздыхает и хватает его за руку. Вернее, за палец, ровно один — так, как хватает ребенок родителя своими крошечными ручонками. А затем она тянет их к комнате Оскара. — Вот! — с облегченной улыбкой она распахивает дверь. — Полюбуйтесь! Это ведь все благодаря вам! От изумления хочется ахнуть вслух. Комната успела измениться с их последнего визита, причем почти до неузнаваемости: исчезла койка, пропали с окон душащие жалюзи. Теперь тут ощутимо светлее и просторнее, солнечный свет облизывает переливающиеся довольной, полной надежды радугой на бочках склянок в шкафах. Ковер и цветочки на стенах больше не выбиваются из общей картины, наоборот, приглашают и создают впечатление радушного уютного гнездышка. Исчез и неприятный стерильный запах: теперь тут самую капельку пахнет парфюмом Топаз и свежевыстиранным бельем. Всего за пару недель это место преобразилось, но не обновилось, а скорее… вернулось на пару лет назад во времени. В душевные года беззаботности. О страшной судьбе отца Топаз напоминают разве что те самые кислородные баллоны, ютящиеся в дальнем углу, что запуганные общей атмосферой благодати чертенята. — Ох… — выдыхает Бутхилл потерянно. — Вот-вот! — девушка легонько пихает его кулаком в плечо. — Так что отставить ахи. Все это благодаря вам. Я и мечтать не могла о лучшем развитии событий. — Я так понимаю, его забрали лечиться? — Какавача жмется к ней поближе, вынуждая всех троих прислониться друг к другу плечами. — Ага. Буквально вчера увезли. Пока еще ничего не понятно, но у меня хотя бы есть надежда, — Пусть мешки под ними кажутся бездонными, ее глаза все равно сияют так ярко, что почти могут затмить бьющее из окна солнце. — Ну, пойдемте на кухню? У меня совсем мало времени, но хотя бы чаечком я должна вас напоить.

…

А чай в итоге делал им Бутхилл. То ли от неловкости, то ли потому что Топаз и правда выглядит сейчас так, будто может в обморок грохнуться от любого неудачного вдоха. По ее словам, она и правда написала, как только смогла: сначала ей нужна была пара дней, чтобы прийти в себя после случившегося, потом пошла морока с отмывом средств от Яшмы, а затем диплом наступил на пятки. Точно… В отличие от Какавачи, Топаз ведь ответственная до тошноты. Она не бросала учебу в самое тяжелое время своей жизни, не бросит и сейчас — особенно когда осталась всего пара месяцев. — Может, мы как-нибудь поможем тебе с дипломом? — предлагает Какавача, попивая свой чай с тремя ложками сахара. — Пф! Ты умеешь составлять прогнозы финансово-хозяйственной деятельности? — с неким чувством гордости подкалывает девушка. Он поджимает губы. Туше. Хотя, возможно, его способности к анализу и манипуляциям в какой-то из вселенных вполне сделали бы его каким-нибудь крупным бизнесменом, но в этой он всего лишь музыкант и бармен. Козырнуть не выйдет ничем, кроме ловких пальчиков, только это не на кухне надо делать… Ладно, может быть и на кухне можно, но не при Топаз же. Он кидает вопрошающий взгляд на Бутхилла. — Угараешь? — тот саркастично вскидывает бровь. — Мужик, я писать без автокоррекции не умею, какие нахуй прогнозы? — Ну как-то же ты отмываешь деньги. — За меня все делает «Страна Пузырей», — отмахивается мужчина не без смущения. — Я, конечно, не совсем в потемках, но сяду уж точно не за хитровыебанную попытку легализовать незаконно добытые средства. Это я могу гарантировать. Какавача фыркает. Топаз же издает скрипучий звук, характерный для гуляющего сквозь стволы деревьев ветра, нежели для человека. — И вот пока мы на этой теме… — начинает она вкрадчиво, немного тушуясь, — …я хотела бы попросить эти обсуждения, ну… Оставить за порогом отныне, если можно. — Прости, — крякает Бутхилл смущенно. Какавача же наклоняет голову набок. Нет, логично, но… Ее отца же пока в квартире нет. Соответственно, следующий вопрос ничуть не менее логичный, пусть и немного бестактный: — Почему? В смысле, твой дом твои правила, но… — Потому что… я сейчас работаю над тем, чтобы уволиться из «Кандалов», — сообщает Топаз с околовиноватым смешком. — Мне ужасно неловко оставлять тебя там одного… Извини. Мы не перестанем общаться, я все еще вас очень люблю, просто… Давайте как-нибудь обойдемся без обсуждения работы. — А как же Алмаз? Разве он просто так тебя отпустит? — неосторожно выплевывает Какавача и тут же прикусывает губу. Опять же, это крайне естественный вопрос, но настолько же бестактный — Топаз наверняка и сама на эту тему страшно переживает, зачем накидывать ей еще причин для беспокойства? И все же подруга решает ответить, видимо, чтобы окончательно расставить все точки в этой истории: — Все будет хорошо. Яшма уже пообещала, что поможет мне с этим, — получив в ответ два едко-вопросительных взгляда, она поясняет: — Да, мы все еще общаемся. — Вот те раз… — выдыхает Какавача ошарашенно. Бутхилл молчит и как будто бы съеживается на своем стуле. — А она объяснила хотя бы, почему поступила так, как поступила? — Нет. — Так, эм… — Мне, если честно, все равно. Мне важно то, что она теперь пытается действиями исправить то, что натворила. Это все, что мне важно. Остается только плечами пожать. Это ее жизнь и ее выбор, каким бы контринтуитивным он ни был лично для Какавачи. Он-то со своей мстительностью уже давно бы Яшме все патлы повырывал, но… в какой-то мере это поразительно. То, насколько Топаз готова пытаться разглядеть лучшее в людях даже после того, как на нее вылили до краев полный ушат дерьма. Это даже вдохновляет, наверное… — Может, мы это… все же про диплом поговорим? — предлагает Бутхилл совсем робехонько и тихо, словно писклявая мышь где-то за плинтусом. Топаз встряхивается. Что ж, видимо эта тема себя исчерпала. О ней можно говорить до посинения, конечно, но границы есть границы. И уж тем более не хочется их нарушать тогда, когда подруга находится в столь уязвимом состоянии. — Давайте лучше отвлечемся, — предлагает она с немного выжатой ноткой позитива в голосе. — Расскажите мне, как у вас дела. Что делали сегодня? — Ездили в универ, где мои родители учились, — отвечает Какавача, и тут же добавляет, чтобы лишний раз не нагнетать: — Нам их бывшая сокурсница фотку с выпускного дала! Хочешь посмотреть? — Давай! — оживляется Топаз. Она двигает свой стул ближе, при этом очаровательно пружиня на нем, и заглядывает в телефон друга, почти утыкаясь в экран носом. — Ох! Ого! Это твоя мама? — Да-п… — тянет он. В голос пробирается смесь из горьковатой ностальгии и наигранной непринужденности. Бутхилл подходит сзади и тоже заглядывает в телефон. Его острый нос утыкается в висок, слегка щекочет. — Красивая… — полушепчет Топаз. Ее пухловатые пальчики цепляют экран, приближая к лицам. — У нее такой макияж необычный! Тогда так модно было? — Не уверен, — задумчиво мычит Какавача, приближая по очереди лица остальных девочек. — Видишь? Тут у остальных не такой яркий. Папа говорил, она в молодости очень любила рисоваться, выделяться на фоне толпы. Наверное, потому такой и делала. — Возможно. — У нее… такое знакомое лицо… — задумчиво гудит Бутхилл из-за спины. — Чем больше смотрю, тем больше мне кажется, что я ее где-то уже видел… — Ты такое у себя между ног каждый вечер видишь, — усмехается Какавача. — Наверное… — неопределенно вздыхает любовник и распрямляется. Его лицо все еще носит какой-то очень стойкий оттенок мрачной сосредоточенности. — Слушай! — Щелчок его пальцев заставляет всех присутствующих дернуться после продолжительного получаса шепотков и обсуждений на приглушенных тонах. — Как насчет следственного эксперимента? — Это типа какого? — что Какавача, что Топаз потерянно моргают в унисон. — Смотри, — Бутхилл выкидывает ладони вперед, активно жестикулируя в ритм своей речи, — Алмаз — твой главный подозреваемый по делу о ее пропаже, так? — А кто еще? — Это нам и предстоит выяснить. Мы уже попытались поговорить со всеми причастными, кроме Алмаза и Яшмы, но она… — Кукушачий взгляд мечется на Топаз, ожидая подтверждения. — Она на вас очень обижена… — нехотя подтверждает та. — Я уже пыталась с ней это обсудить, но она была непреклонна. — Иного и не ждал, — Бутхилл кивает, ничуть не смутившись. — Значит, нам нужно пытаться вытянуть инфу из Алмаза. И вот если наша теория о том, что он испытывал к Гаянэ какие-то чувства, и теперь он видит ее в тебе, верна, то… — Его глаза почти угрожающе расширяются, намекая, — …мы можем попробовать сыграть на этом. Надавить на него. Сначала Какаваче хотелось фыркнуть. Как же, будет он играть роль предмета воздыхания для Алмаза! Разбежались! Потом захотелось разныться. Сволочь, как же это все непросто… Почему все время необходимо переступать через себя, колупать старые раны?! Почему ему суждено носить на своей коже не одно, но целых два проклятия, преследующих его семью годами?! Просто, блять, почему… А потом его захлестнуло волной азарта. Не такой сильной, какие бывают у него во время игр, но достаточной, чтобы заставить чувствовать себя вовлеченным. Это ведь по сути тоже ставка, разве нет? Сейчас они — просто на основе своих теорий — попытаются выжать из Алмаза информацию, которую он и не надеялся нарыть раньше. И если эта теория окажется неверна, то, скорее всего, другого такого же шанса у них не будет, но… Ох… Даже если шанс успеха настолько мал, что подчиняется законам квантовой физики, Какавача готов на это пойти. Просто ради того, чтобы своими глазами взглянуть на его ублюдское лицо. — Топаз, а ты сможешь мне такой же макияж сделать? — по-маньячески улыбаясь, он разворачивается к подруге. — Хм… — девушка щурится, вглядываясь в фотографию. — Ну, прямо так у меня не получится, конечно, но блестящие смоки я умею делать, да. — Чудесно! Тогда давайте проводить «следственный эксперимент»! — он подскакивает со своего места, хлопает в ладоши, уже и забывший, что бесился с этой идеи всего пару мгновений назад.

…

Жесткая кисточка гуляет по веку, забирается между бровью и глазным яблоком, будто и правда хочет выковырять его из черепа. Это не больно, просто ужасно непривычно, пусть ему как-то уже делали мейк на одной вечеринке. Разве что тогда все были такие ужратые, что мазали пальцами, и настолько дотошно не пытались залезть в каждую щель. — Сиди смирно, кому сказала! — грозно хихикает Топаз, хватая друга за челюсть и насильно удерживая его лицо на месте. — Ай, да блин! Ты точно не пытаешься до мозга мне достать? — говнится Какавача так же задорно, в шутку. — Я щас ничего вообще делать не буду! — Да я!.. Да ты!.. Да ты нежнее будь, боже! Так они вертятся на своих стульях туда-сюда. У каждого своя война: у одной с чужим лицом, у другого с кистью для мейкапа и собственным бессознательным. Хотя когда Какавача с ним не воюет?.. Похуй. Ему просто очень приземленно и по-человечески приятно от того, как они сейчас проводят время. Прямо как в тот день, с ноготочками. Эх… Вот бы как-нибудь еще так вместе с ней сходить. Хотя… Есть одна мысль, которая прямо сейчас не дает ему покоя. Что, если мы перестанем общаться теперь? В двух разных мирах живем… Какавача прикладывает все усилия, чтобы ее отогнать. Ему не нравится то, насколько эгоистично она звучит в его голове. Ему бы в пору радоваться, что у Топаз все так хорошо складывается, и он радуется, просто… — Так, теперь открой глаза и закати, — командует подруга. Он слушается. Закатывает глаза показательно глубоко — настолько, что перестает видеть половину картины перед собой — и строит показательно-брезгливую моську под стать. — Не паясничай, — переливисто смеется она. — Я не паясничаю, я просто тушь не жалую. Не тушефоб, просто не люблю ее. Топаз прыскает от этой шутки. Щеточка, доселе угрожающе висевшая у верхнего века, впивается прямо в слизистую. Какавача пищит, сгибается почти напополам. Веко горит и ощущается так, будто пытается свернуться само в себя трубочкой, сбежать от внешнего воздействия, как улитка в свой домик. — Извини-и!.. — Рука подруги пробирается в волосы, примирительно треплет на макушке. — Н-ничего… — всхлипывает он. Сами собой на глаза выбегают рефлекторные слезы, потопом защивающие щеки. — Ой, ой, нет! Не реветь! — паникующая Топаз хватает его за щеки и вздергивает лицо вверх. — Щас потечет все! Моргай! Вверх смотри! — она даже слегка дует ему в лицо, будто надеется силой загнать влагу назад. — Ты… только хуже делаешь… — Какавача уже сам не понимает, что за звуки издает его горло. Он все еще плачет, но как будто бы больше от смеха. А машущая перед лицом рука то закрывающая, то открывающая собой свет и вовсе грозится довести до эпилептического припадка. И вот чем сильнее он сдерживается, тем больше хочется плюнуть на это все и от души почесаться. Спустя еще несколько секунд отчаянных попыток предотвратить неизбежное, Топаз сдается. Со вздохом она ослабляет хватку на чужом лице и машет в сторону ванны. — Не, все. Там спасать уже нечего. Иди умойся, заново делать будем. Наконец, Какавача может позволить себе почухать многострадальный глаз. Он вскакивает со своего места и почти вслепую бежит вперед, при этом захлебываясь то ли ржачем, то ли всхлипами. По пути он влетает в Бутхилла, на рубашке которого от этого столкновения остается дымно-фиолетовое блестящее пятнышко. Бутхилл ошарашенно вскидывает руки, глядя на то, как его любовник ощупью выискивает переключатель и без пояснений скрывается в ванной, при этом не прекращая сдавленно гоготать. Он только и может что проморгаться и обратить свое внимание на Топаз, оставшуюся на кухне и такую же задушенно смеющуюся. — Че, кантузило? — Все нормально с ним будет, — отмахивается подруга сквозь остаточные приступы хохота. — Ты просто замуж за короля драмы вышел. — Замуж, ха-ха… Да, скорее бы… — усмехается Бутхилл натянуто. Он присаживается вполоборота на свое место, кладет локоть на стол. Губы сами собой поджимаются. Наверное, он мог бы продолжить ее шутку, но совершенно не может себя заставить это сделать. С того самого момента, когда он переступил порог этой квартиры, его захлестнуло таким всеобъемлющим, дерущим грудину чувством вины, что он до сих пор не может заставить себя как следует посмотреть Топаз в глаза. Кажется, кантузило тут его — эти ощущения не видны на коже, но как же болезненно они отзываются во всем теле от пят и до макушки. — Ты позвонил? — осведомляется Топаз. Время, проведенное наедине с Вачей, явно пошло ей на пользу и подняло настроение: заблестели глазки, порозовели щечки. Очень здорово это видеть. И Бутхилл уж тем более не будет портить ее настроение ответом на этот вопрос. — Позвонил. Но ты не захочешь это обсуждать. — Хорошо, — с пониманием кивает девушка. Она чуть подается вперед, чтобы подпереть обеими ладонями подбородок. — Давай о другом тогда. М-м… О! Ты сказал «скорее бы». Ты бы сделал ему предложение? — Однажды, — потерянно отзывается хитман. — Понятное дело, что однажды, — хихикает Топаз, будто ее совершенно не смущает соседство с ним. Да как же, блять, не смущает?! Сука, посмотри на себя, ублюдок! Как вы с ней познакомились, что ты с ней сделал?! И ты смеешь думать, что вы друзья?! — Я бы с удовольствием была подружкой невесты. Или, может быть, кольца бы подавала? Хотя это обычно детям дают делать… — девушка продолжает мечтать вслух. Она говорит довольно медленно, растягивая слова, будто ждет, что собеседник вклинится между ними и что-то добавит в беседу, но… Бутхилл не может. К своему собственному удивлению, он обнаружил, что у них с Топаз довольно много общего. Обнаружил не сразу, совсем недавно, по сути… Но теперь осознание живет в нем вместо пульса. И каждое мгновение общения с ней становится все невыносимее. — …так хочу себе пышное розовое платье! До колен, с радужным подъюбником! Мне пошло бы, согласись же? — Топаз, — выпаливает Бутхилл внезапно резко и как будто бы даже холодно. Точно упавший на пол лист металла, его голос лязгает и срывается от нервов на последнем слоге. Девушка замолкает. Она не кажется испуганной, скорее немного удивленной. — А?.. — И-извини… что так резко гаркнул. Я не специально, — он жмурится и отворачивается от собеседницы, будто физически пытается вытряхнуть заполонившие уши голоса нерешительности. Тебе не нужно делать вид, что ты хочешь общаться со мной. Нет, не так… Это эгоистично. Это не про тебя. Это про нее. — Я… Я хочу извиниться, — полушепотом начинает Бутхилл. Боже, как тяжело на груди… Как будто бы сердце за последние пару минут закаменело и набрало минимум пару килограмм веса. — За что?.. — Много за что, — горько усмехается он. По крайней мере у него в голове причин просто море, и в нем живут одни только доисторические зубастые твари. — Во-первых, за то, что я все же подниму неприятную тебя тему работы. Можно? Топаз робко кивает. Это будет тяжело для них обоих, но он банально обязан. Последние несколько недель стали для Бутхилла непреодолимо сложными: пусть он изо всех сил забивал голову в песок работы, храбрился и старался вернуться к своим привычкам, но… Вопреки всем усилиям, гниль, запертая в голове, находила выход. Рассказать вслух свою историю было одновременно облегчением и бременем. Больше трех лет ему удавалось успешно затыкать совесть, глушить мысли, топить вину. А сейчас все это вернулось. Вернулось и вынесло приливной волной к ногам осознание, что они с Топаз… весьма похожи. И он еще никогда не чувствовал себя омерзительнее. Ни когда убивал, ни когда запугивал, ни когда предавал… Нет. Страшнее всего — это видеть искреннее доверие в глазах человека, которому сделал больно. — Спасибо. М… Мне очень стыдно, что я не додумался сказать этого раньше, но… хотя бы сейчас. Топаз, прости меня пожалуйста. За то, как мы познакомились. За ту близость, которая у нас была. Мне так, так, так жаль… — он делает глубокий вдох, забивая всхлипы на глубине глотки порцией воздуха. — Я не знаю, что могу сделать, чтобы искупить свою вину перед тобой. А ты не обязана меня прощать. Я просто хочу, чтобы ты знала, что я искренне сожалею. Кажется, Топаз тоже избегала мыслей о той ночи до сих пор. С каждым новым словом она все сильнее обхватывает свои плечи руками, будто мерзнет. Улыбка постепенно сходит с ее лица. И Бутхилл не может ее винить, как бы больно ему ни было за этим наблюдать. Потому что он прекрасно понимает, каково это — жить в парадигме мира, в которой быть используемым, быть игрушкой — это само собой разумеещееся. Весь сегодняшний день, глядя на нее, он вспоминает ее лицо в ту ночь. Лицо безропотное, поверженное и униженное. Такое, какое было когда-то у него самого в белоснежных стенах и на залитом кровью полу. Когда уже смирился с мыслью о том, что больше никогда не будешь владеть собственной волей и без отвращения смотреть на свое тело. Он не помнил этого. Старался не помнить. А теперь… ему так омерзительно от самого себя, что хочется это слово рвать со скрипом на зубах. Он не должен был так поступать с ней. И не должен был потом вести себя так, будто ничего не произошло. Он самое настоящее чудовище. — Ну… Уф… — вздыхает Топаз, собираясь с мыслями. Ее пальцы нервно крутят друг друга, колупают заусенцы. — Я, э… Я не буду врать тебе, мне правда было тяжело с тобой общаться первое время из-за этого. Это справедливо. Прости, что не замечал, господи… Какой же я!.. — …та ночь оставила на мне след. Как и все ночи до или после, — она цинично усмехается. — Но, знаешь, я уже тебя простила. Как простила Яшму. Вы постарались делами доказать, что вам не все равно. Это то, что важно. — Все нормально, тебе не нужно меня оп- — Я тебя не оправдываю, — внезапно, в ее глазах отражается непоколебимая решимость. Глаза — зеркало души, говорят… И если это правда, то у этой девушки самая сильная душа из всех, что он когда-либо видел. — Если бы не ты, мы бы сейчас здесь не сидели. У меня не появилось бы возможности уволиться, а мой отец продолжил бы чахнуть в постели. Этих дел достаточно, чтобы извиниться, правда. И все-таки… — она мягко улыбается, поднимается со своего стула и приглашает его сделать то же самое, протянув руку, — …спасибо, что сказал это вслух. Мне было очень важно это услышать. Бутхилл всхлипывает. Он не имеет права себя жалеть. И он не жалеет, просто… сейчас эта сцена выглядит для него так, словно руку ему протягивает не человек, но животворящий ангел с его ослепительным нимбом и нежными, всепрощающими речами. Он поднимается и позволяет себе обнять девушку — старается это делать как можно мягче, нежнее… Но она, будто бы вопреки, сжимает его крепко и доверительно, наполняя теплом через прикосновения. Сил на сопротивление банально не остается. Бутхилл утыкается в ее макушку носом, обвивает ее плечи живой рукой и на мгновение правда верит, что в этом мире существует искупление. Даже для такого, как он. — Спасибо, Топаз… Я так рад быть твоим другом, ты не представляешь. — А я рада быть твоей подругой, — скомканно отвечает девушка. Половина ответа тонет в его плече, стремительно намокающем от ее дыхания. Они стоят так еще пару секунд, пока в объятие не вклинивается еще одна фигура. Сразбегу она влетает в них, забирается посередине, игриво фырча. — Обнимашки, и без меня?! Родная белобрысая макушка щекочет подбородок. Бутхилл не удерживается от того, чтобы оставить на ней мягкий поцелуй, пока гостеприимно подгребает Вачу под себя тоже. — И правда, без тебя совсем не то было, — облегченно мурчит он.

…

— Так, и куда же мы едем при таком параде? В «Кандалы»? — Какавача плюхается на переднее сидение и блаженно выдыхает. Бутхилл еще не сообщал о результатах переговоров — сказал, что Топаз неприятно было бы об этом слушать. Поэтому они решили замять эту тему до тех пор, пока не окажутся наедине. Хотя, по-хорошему, наедине хотелось бы остаться для немного других целей… Мф. Какавача не может перестать смотреть во фронталку. Он и правда выглядит абсолютно сногсшибательно с этим макияжем. Не зря терпел. — Уф, ну… — любовник тяжело вздыхает. — Прости, не хотел этого при Топаз говорить, но… Ты поедешь домой. — Настолько понравился мейк? — самодовольно усмехается Какавача, подтягивая одну ногу под себя и соблазнительно обводя его взглядом с ног до головы. — Нет. Я имею в виду, что я поеду к Алмазу один. — Чего?! — возмущенно пищит он, подпрыгивая и распрямляясь, что ощетинившаяся в попытках казаться крупнее миниатюрная зверушка. — В смысле «один»?! Ты прикалываешься?! — Не прикалываюсь, — отвечает Бутхилл твердо, но не без поволоки некой вины. — Когда я связался с ним, он сказал, что хочет видеть меня в «Подземке». Причем срочно. Помнится мне, во время нашей последней встречи он упоминал что-то о проблемах там, полагаю, поэтому он меня зовет… — И ты поедешь? — Я подумаю. Я периодически туда езжу, это не что-то из ряда вон, просто… — он разворачивается, чтобы провести рукой по челюсти партнера и заставить взглянуть на себя. — Это всегда риск. Даже несмотря на наше соглашение. Я не могу тебя взять с собой. — А я тогда не могу тебя отпустить! Тем более одного! — взвинчивается Какавача, с наездом подаваясь вперед. — Я буду не один, — увещевает Бутхилл. — Я всегда сообщаю своим ребятам, когда туда езжу. Вниз я хожу один, это правда, но у меня всегда есть с собой сигналка, чтобы они в случае чего начали штурм. И Алмаз об этом знает, — Пусть язык его тела уверенный, его голос остается мягким, будто бы уговаривающим. Он не высказывает требование, но мягко пытается переубедить. Как сраный родитель с его извечным «не совершай моих ошибок», пф! Это даже начинает раздражать. Какаваче не нужно, чтобы его защищали. — Тогда в чем проблема? Почему не возьмешь меня? — бурчит он, отворачиваясь. — Потому что я могу о себе позаботиться, если говно ударится в вентилятор. Я знаю план этажей, я знаю, кто там работает. А ты… — Я? — Какавача допытывающе щурится. — Ты… ты только-только пистолет держать научился, прелесть. Я не могу позволить себе такой риск. Вау. Нет, просто охуеть. Все эти тренировки, вся эта болтовня про прогресс… Тупо ради того, чтобы в итоге продолжать носиться с ним, как с младенцем. У Какавачи даже язык отнимается на секунду. «Мы похожи» — говорил. «Мы партнеры» — говорил. А между тем реально относится к нему, как к крохотному мальчонке, которого нужно оберегать. Блять, сам втянул, сам обо всем рассказал, сам доебывал несколько месяцев к ряду, чтобы что?! Чтобы в итоге у них была нуклеарная семья, где Какавача дома своего добытчика с работы ждет, а тот приходит и бросает залитые кровью трусы на пол?! Че за пиздец?! — Пха! Ты обещал мне, что возьмешь с собой! — И я выполню свое обещание, прелесть, просто… — Не «просто»! Ты сам хотел, чтобы я был рядом с тобой, ты сам втянул меня в эту историю, ты сам научил меня всему необходимому! А теперь ты пытаешься дать заднюю?! — Я не- — Да бесишь! Я уже сколько раз оставался с Алмазом наедине, еще до того, как у меня появилось оружие?! Я объективно могу за себя постоять, и я объективно полезен! Откуда вообще эта опека взялась?! Бутхилл не отвечает. Вместо этого он выбирается из машины, хлопнув дверью, и закуривает, усевшись на капот. Какавача остается в салоне один. Вот же… блять. Это первый раз, когда они вот так вот ссорятся. А еще ведь даже конфетно-букетный период не прошел… И о чем это говорит? Он поджимает под себя колени, упирается в них носом. И с чего он вдруг так вспылил? Так ему нужна эта «Подземка», что ли? Стоит ли она того, чтобы кошмарить самого близкого человека? Гнев в груди оседает пепелищем. Из-под него начинают просачиваться робкие ростки вины. Блять, нет, это реально бред какой-то… Он не хотел срываться. Он даже не может объяснить себе толком, что именно произошло. Скорее всего, он просто был весь на взводе от потенциальной возможности в кои-то веки распутать бесконечный клубок лжи, в котором варился эти злосчастные три года. А тут его так резко опрокинули, вот он и взъебенился. Сука… С тихим вздохом Какавача выбирается из машины. — Кукушонок, прости, я… Он успевает лишь начать. До слуха доносится мягкое: «Вача», которое тут же сменяется металлической вспышкой, окрашивающейся красным в закатных лучах. На каком-то безусловном рефлексе Какавача перехватывает ее в полете и зажимает в ладонях. Бутхилл одобрительно хмыкает, наклоняя голову набок. В ладонях оказыватся… связка ключей. — Ладно, — любовник не дожидается извинений. Наоборот, как будто бы извиняется сам — он подступает ближе, непродолжительным рывком целует чужие губы. — Возможно, ты прав. Если Алмазу действительно нужна моя помощь, то он легче пойдет на переговоры. Особенно с этим личиком, — он ухмыляется, будто их ссора все это время была одной длинной, излишне громкой прелюдией. Какавача уже хочет облизать влагу с губ, но его останавливают — Бутхилл кладет на них большой палец, игриво нажимая. — Не испорти макияж до вечера. Этим хочу заняться я.

…

И все же домой заехать пришлось — нужно было оставить телефон. Зато хозяина телефона взяли с собой, чему он был невероятно рад. Наконец-то… То самое серьезное дело, которым его пугали все это время! А теперь вот оно, совсем близко, на ладони… На вспотевшей от нетерпения ладони. Машина паркуется на одной из древнейших улочек Сигонии. Хотя какая это улочка… Это больше пустырь. Раздолбанные почти под основание дома, груды покрошившегося бетона повсюду, приобретшие горелые края, размытые множеством дождей, словно грим на арлекине. Своего рода монумент самоотверженности его предков. И их братская могила по совместительству. — Еще раз: от меня ни на шаг не отходишь, держишься по левую руку, пушкой лишний раз ни в кого не тычешь и на проблемы не нарываешься, понял, да? — Понял, — быстро кивает Какавача. Боже, он прямо весь на взводе! Был бы хвост — определенно бы завилял им. — Отлично, — выдыхает Бутхилл, собираясь с силами, прежде чем выйти из машины. Воздух тут тоже необычный, как будто бы тяжелый. Хотя, может быть, это все психосоматика постаралась… Но Какавача готов поклясться, что вдохи начали даваться тяжелее, а выдохи будто бы высасывают из него жизненную силу вместе с углекислым газом. Машину они спрятали в руинах, а сами прошли еще пару сотен метров до спрятавшегося в трущобах бомбоубежища. Пока шли, Бутхилл на секунду привлек его внимание тем, что ткнул в запрятавшийся в соседнем доме микроавтобус с «прикрытием». Страшно представить, во сколько ему обходится один такой спуск, если на подхвате целая группа дежурит… Никакого звонка на двери, разумеется, нет. Едва они подошли, из теней вынырнула худосочная фигура с лысой башкой и шрамом на половину еблета. Уф. Ну и уродец. — О, какие люди! Родной-любимый, че ты, пришел вспоминать, как каша дома пахнет? — гнусавит фигура, расплываясь в хищной ухмылке. — А тебя, я вижу, все так же в охрану ставят, чуть что. Чтоб не распугивал таблом своим об дерьмо угашенным люд честной, м? — парирует Бутхилл, улыбаясь не менее угрожающе и скрещивая руки на груди. — Давай, время деньги. Хули позвали? Мужик куксится. — У нас локдаун ебаный. Три часа назад все закрыли — никого не впускают, никого не выпускают. Алмаз подозревает, что где-то среди «шкетов» мышь сошкерилась. Вот и вызвал. — Ясно. Дверь запили. — А этот, с тобой- — Дверь. Открой. Ох-х… Мурашки по коже. Такой стальной, такой холодный, такой несломимый голос… Такой одновременно харизматичный и угрожающий оскал. Кажется, в штанах что-то зашевелилось от этой жалкой пары слов. И не у одного Какавачи, судя по всему, потому что мужик, пусть и строит кислющую мину, но послушно впускает гостей внутрь. А внутри… Лестница и плохо освещенный коридор. Он старается сильно не касаться стен — они выглядят так, будто на них сама хтонь из недр ада нарыгала. Все пятнистые, поросшие какой-то неведомой флорой… Им место в постапокалиптичном кино, но ровно на двадцать метров вперед, где установлен здоровенный лифт — настолько большой, что в нем, наверное, можно перевозить автомобили. И настолько футуристичный, что трогать что-либо страшно — мало ли, обратится в космолет или вообще взорвется. Двери разъезжаются с мягким шипением механических поршней. Стерильно-холодный свет беспардонно слепит глаза. У Какавачи даже нет времени как следует осмотреться, потому что Бутхилл тут же дергает его за рукав, приказывая идти за собой. А идет он… блять, походочкой шлагбаума: размашисто, от бедра. Обычно язык тела у него совершенно другой — куда более расслабленный, плавный и заигрывающий со взглядами со стороны. Они пересекают один белоснежный коридор, другой… Везде двери с сенсорами, везде камеры. Несмотря на светлую плитку и просторные пространства, чувства свободы тут нет от слова совсем. Наоборот, создается ощущение, что ты — приставленный к голой стене пленник под расстрел. Неудивительно, что у Бутхилла развилась паранойя от жизни в этом месте, какой пиздец… — Че, по комнатам всех рассовали? — осведомляется Бутхилл буднично. — На тренировки отправили. Еще дверь. Еще поворот. Охуеть, да насколько же большой этот комплекс?! Прямо-таки подземный город! Наверное, больше Центрального Миговского Универмага! И на все это ведь нужна электроэнергия… пиздануться просто. Сколько ж у Алмаза денег?! Наконец, они останавливаются. Эта дверь была видна еще с самого начала коридора — громоздкая, резная, отличная от всех остальных. Несомненно, кабинет Алмаза. И доступа к ней у охранника тоже не оказывается — ему приходится почтительно стучать, пусть все остальные до нее отворялись перед ним без проблем. — Алмаз, к Вам пришли. — Наконец-то! — изнутри слышится кряхтение. Уже через пару мгновений дверь открывается, и богомерзкий еблет Алмаза показывается в проеме. — Сколько ждать тебя можно, додик?! — он хочет еще что-то сказать, но переводит взгляд на Какавачу. Ах… оу. Его доселе сморщенный в высокомерном отвращении нос распрямляется, глаза на мгновение стеклянеют, потерянные. Он обводит гостя немигающим взглядом, будто бесконтактно ощупывающим. Второй раз за эти жалкие пять минут по спине Какавачи прокатывается целое цунами возбужденных мурашек. А затем Алмаз отмерзает и обращается к Бутхиллу с уже новой претензией: — А это че за хуйня?! Какого хера ты его притарабанил?! — А че? — ухмыляется хитман, нахально вздернув лицо. — Он — мой напарник. — Блять, да хоть к самому президенту его можешь на хуе своем притащить! Я тебе сказал: я запрещаю вам- — Ты сказал про «Кандалы». Тут не «Кандалы», — отрезает Бутхилл, а затем, не дожидаясь ответа, разворачивается, изображая готовность уйти. — Если что-то не устраивает, то я пойду. Сами ловите свою крысу. Он дергает Какавачу за рукав вновь, подначивая. Из-за спины доносится сдавленный, рычащий вздох. — Блять… Заходите. Пиро, свободен. На свой пост. Едва они закрывают за собой дверь, в лицо Какаваче прилетает упаковка влажных салфеток. — Сотри с него этот маскарад хоть, смотреть противно. — Противно? — уточняет Какавача с лукавой улыбочкой. Алмаз только закатывает глаза. Он явно пытается как можно меньше смотреть в его сторону. — Ладно, мне насрать. До тех пор, пока нормально работаешь, можешь хоть в стрингах щеголять, — он обращается к Бутхиллу. — Не так быстро, — фыркает тот. — Что мне за эту помощь будет? — За эту помощь тебе будет то, что нас не сольют к ебени матери властям. Или тебе этого мало? — Мало. — Ты глупый или что-то? Если потонем мы, то и ты, щеночек, ко дну пойдешь. Тебе это самому надо. А ведь и правда… У Алмаза есть личная информация Бутхилла. Они слишком близко работают, чтобы на нем не отразилось падение «Легиона». И вот у Алмаза, как будто бы, шансов выйти сухим из воды больше, если их запрут — у него-то есть адвокаты, связи в КММ и баснословные средства, чтобы хоть личный остров себе выкупить и скрываться там. Разговора про то, чтоб не сливать друг друга, и в помине нет — все-таки у них исконно симбиотические отношения. — Ладно, допустим. Но после дела у нас все равно будут переговоры, — отрезает Бутхилл. — Вот после дела и обсудим. Так, — Алмаз спрыгивает со своего стола, нервно расхаживает взад-вперед, — я тут на днях смотрел свои документы и заметил, что в системе есть данные о неком копировании, которого я не делал. Я этот сырочек запомнил и подложил еще разок: вчера эта тварь его взяла. Так что сегодня у нас локдаун до тех пор, пока мы не найдем виновного. — Ну ты умник, бля, — фыркает Бутхилл. — Если он это «что-то» на условную флешку копирует, то она сейчас, небось, уже в печь отправилась с твоим локдауном. — Ну я ж не совсем еблан! — Алмаз вскидывает руки. На самом деле, они так интересно общаются в такие моменты — как самые настоящие коллеги прямо. Может быть, раскидываются туда-сюда колкостями, но по факту оба остаются совершенно спокойными и собранными, без намека на взаимную неприязнь. — Разумеется, «шкеты» не знают. Мы их всех поставили на тактические перед «важной миссией». — И зачем тебе я? По камерам не можешь посмотреть, что ли? — Посмотрел уже, — отмахивается Алмаз, — эта сволочь всю биометрию кверх дном перевернула. В четверг обнаружили, что у половины статус не совпадает с разрешениями в системе, тогда и потянулась эта ниточка. Только из-за этого теперь совершенно не понятно, кто когда и куда заходил и какие камеры трогал. А он трогал. — А в группах у тебя че, все ослепли разом, не могут сами флешку поискать? — Они поискали, — хмыкает он. — Не нашли ничего. Поэтому я и решил тебя припахать — ты ж у нас крыска, знаешь, как они мыслят, хе-хе… — пусть он пытается язвить, ему явно не нравится это признавать: самых компетентных сотрудников «Легион» лишился той самой ночью в больнице. — Это ты так говоришь, что у тебя одни дилетанты работают? Я польщен, — ухмыляется Бутхилл самодовольно. — Это я так говорю, что я знаю, как правильно распорядиться своими активами, — рявкает Алмаз. Его глаза почти против воли цепляются за Какавачу, подпирающего стенку с неоднозначно-шаловливым выражением лица, и каждый раз это сродни мелкому удару током — так заряженно, так скомканно, так неестественно уязвимо для него. Он определенно злится. И хорошо злится, вкусно. Как злится прижатая к ногтю муха, отчаянно дергающая крылышками в попытках улететь. — Комплимент принят, — Бутхилл ухмыляется, на мгновение соединяется взглядом с любовником. Они явно думают об одном и том же. — Пойдем искать твою мышь.

…

«Мышь» оказалась не мышью, а, блять, блохой, по ощущениям. Потому что искать ее приходилось ужасно муторно и дотошно, по каждому углу и дырочке, до тех пор, пока не заболели и не зачесались от напряжения глаза. Как вообще здесь можно жить?! Еще хотя бы минута, и Какавача лично, блять, лампочки пойдет колотить, как бабки камеры в подъезде. За последний час они досконально осмотрели кухню, медпункт и большинство личных комнат — хотя он не удивился бы, если бы узнал, что все это время они были в одной и той же, судя по убранству. Голова успела помутниться от количества белой плитки и однообразно-минималистичной мебели, вся реальность свернулась в гипнотическую спираль и поплыла. А еще хуже было соотносить все эти локации с историей Бутхилла. Особенно сейчас, когда они заходят в крематорий. Ох… — Перестановку сделали? — осведомляется любовник непринужденно. — Новую печь ставили, — поясняет Алмаз. Так странно видеть его не разрывающимся от ярости или гонора животным, но собранным, рассудительным и готовым к сотрудничеству бизнесменом. Поразительные метаморфозы. — То-то я думаю, просторнее стало… — гудит Бутхилл, присаживаясь на корточки. С ним тоже произошли поразительные изменения — не осталось ни грамма той чувственности и уязвимости, что Какавача привык видеть в свой адрес. Только работа. Только угрожающая клыкастая собранность и металлические ноты в голосе. Только чистейший опасный шарм. — Да несильно. Тут разница в диаметре сантиметров пять максимум. Он хмыкает. Ходит туда-сюда, приглядывается к каждому уголку, покусывает нижнюю губу. Сложно понять, что происходит в его голове — может быть, размышляет над делом, а может быть, просто провалился в меланхолию от вида этого помещения. Какавача ходит за ним по пятам, то и дело касаясь ладони кончиками пальцев в акте немой поддержки. Они обходят помещение по периметру, заглядывая в очевидные места — под ящик с трупами, в корзину, даже в жерло. С одной стороны — зачем? А с другой, чаще всего лучший способ спрятать что-то — это оставить его у всех на виду. Так что проверять нужно все досконально. Какавача и сам полазал по углам, собрал на пальцы плотный слой пыли и паутины, но, разумеется, ничего не нашел. Обидно. Прикольно было бы быть тем, кто это дело раскроет, но, разумеется, это все крайне влажная фантазия любителя второсортных детективов, а не реальность. — Слышь, а плитку тоже перекладывали? — Задумчиво тянет хриплый баритон. — Не, нахер надо. А че? — Хм… Шов тут неровный, видишь? Раньше эту часть стены видно не было, — Бутхилл, сидящий на одном колене, тычет пальцем в кусочек кафеля. Алмаз подступает ближе, щурится. Какавача тоже хотел бы посмотреть, только это исключено — между печью и стеной остается такой крохотный зазор, что и одному человеку туда заглядывать проблематично. Так что ему остается только наблюдать со стороны, привставая на цыпочки в попытках выцепить хоть какие-то крохи информации из-за спин мужчин. Бутхилл пару раз тюкает по плитке указательным пальцем, задумчиво мычит себе под нос, а затем извлекает из-за пояса нож. Под пристальным взором Алмаза он пропихивает оружие в щель. Воздух наполняется тихими скребущими звуками на ближайшую минуту, пока, наконец, кафель не отлипает от стены с тихим фарфоровым звоном. — Оп-па… Сюда, родная… — мурчит любовник довольно. Он встает на четвереньки, пытаясь заглянуть внутрь. — Да съебалось, чудище! Свет загораживаешь! — он бесцеремонно отталкивает Алмаза от себя. Какавача даже прихрюкивает себе в ладошку от этого зрелища. — Ага! Вот и нашлась твоя флешка! — Да ну?! Вот же… Левша-по-принуждению! Нашел-таки блоху! — Ну, нычка для нее, если быть точнее, — Бутхилл распрямляется, отряхивает колени и ладони от бетонной пыли. По его лицу распласталась самодовольная улыбка. Кивком он приглашает остальных взглянуть. — След от нее там в пыли остался, видишь? — Мгм-м… — гнусавит Алмаз. Какавача не думал, что когда-либо увидит его на коленях, но Бутхилл раз за разом расширяет границы его мышления. Того и гляди, совсем скоро он поверит, что и сам сможет на Алмаза ноги ставить. — Только вот проблема: с поебанной биометрией мы не узнаем, кто ее сюда кладет. — Ну, у этого человека есть доступ к складу, раз уж замазка имеется… — Это не сильно сужает- — Заткнись. Я думаю, — приказывает Бутхилл бескомпромиссно. И Алмаз слушается. Сегодня, сука, такой чудесный день, мама дорогая… Пусть Какавача только стоит истуканом в стороне и впитывает, он не может налюбоваться предстающими перед ним картинами. Он бы с таким удовольствием сейчас поучаствовал, почувствовал себя таким же властным и влиятельным, как его спутник, уф… Рука, как обычно, сама собой мечется к шее. Двадцать секунд. Тридцать. Минута. Почти не дыша он наблюдает за тем, как Бутхилл, приложив согнутый указательный палец к губам, размышляет. Его глаза в такие моменты становятся не просто непроницаемыми, но как будто бы безжизненными — даже блики теряются в них, поглощенные бездонной мглой. Такой, мать его, горячий… — Вот оно! — Щелчок пальцами. С каждой секундой все горячее. — Ты пыль там посмотрел? Алмаз кивает. — Значит, ты видел, что след совсем свежий. Ее забрали отсюда совсем недавно, буквально сегодня. Потому что ты сказал «пиздюкам», что они поедут на задание. А это значит, что нам нужен человек, у которого есть доступ на склад, в серверную и кремуху, но нет к лифту. Е-е… тишки-шишки! А ведь и правда! Если этот человек не может выйти сам, то он попытается воспользоваться любой возможностью передать информацию во время задания! Бутхилл, мать твою за ногу, какой же ты… Не одного Какавачу это умозаключение приводит в восторг. Не в стиле Алмаза благодарить или делать комплименты, конечно, но язык его тела говорит сам за себя: почти бегом он срывается с места, жестом зовет помощников за собой.

…

Пока Алмаз жует свою губу, копаясь в файлах на ноуте, Какавача пристраивается у Бутхилла на коленях в гостевом кресле. Последнему явно льстит такое внимание — он позволяет виться вокруг себя, ерзать, отпускать вульгарные комплиментики в ухо. Особо не реагирует, конечно, но его пальцы крайне неоднозначно лежат на талии, прижимая к себе посильнее. Алмаз от этого явно не в восторге — он куксит недовольное еблище каждый раз, когда неаккуратно поднимает взгляд от экрана, но от комментариев воздерживается. И правильно. Не в его собачьих правах сейчас что-либо вякать поперек единственному, кто смог помочь разобраться с делом. — Так… Замечательно! — Алмаз скалится, закончив обрабатывать информацию. — У нас остается шесть человек подозреваемых, — он цокает языком и тут же морщится, вновь вскинув взгляд. — Надо как-то придумать, как их всех разом допросить… — Зачем всех разом? — теперь Какавача уже не стесняется вклиниваться в разговор. — Потому что если мы будем допрашивать по одному, мы оставляем возможность для спекуляции остальным, — поясняет любовник мягко. — Если у этого человека есть напарник, он может что-то заподозрить. Слухи про допрос поползут всяко-разно… — он вновь прикладывает металлический палец к губам. — Мы можем себе позволить их обыскать? Флешка-то у кого-то на руках должна быть. — Хуйня, — Алмаз причмокивает губами. — Если у них есть какой-то способ дистанционной коммуникации, то все — баста. Н-да… Наверное, они правы. Всегда нужно предполагать худший вариант развития событий в таком случае. Просто грохнуть всех — пусть это и было бы в стиле Алмаза — вариант провальный. Все-таки нужно попытаться выудить из стукача информацию, верно? Отпиздить — тоже мимо. Мало ли, крысюк эту флешку сломает или в дупло себе сунет, а сам перекусит капсулу с цианидом в зубе или что там шпионы делают обычно… И тогда не будет вообще никаких сведений. Дела-а… Нужно каким-то образом обыскать их так, чтобы они и не подозревали, что их обыскивают. А как это?.. — Ох! — Какавача подпрыгивает на чужих коленях. Мужчины вопрошающе смотрят на него: один с искренним отвращением, а второй со смесью умиления и интереса. — А как насчет допроса, совмещенного с обыском?! — Мы же уже объясняли, тупой ты- Алмаз уже был готов в очередной раз разразиться словарным поносом, но Бутхилл грозно зыркнул на него и даже клацнул зубами: — Дай ему сказать. Что ты придумал, прелесть? — Смотри, — медленно, играючи Какавача поднимается с кресла, обводит допытывающим взглядом помещение, — ты ж у нас «мистер шаловливые пальчики в чужих карманчиках», верно? Но отвлекать внимание ты не умеешь. А что если… — он неспеша проходит мимо стеллажей с книгами, ведет ладонью по выпуклым корешкам, — …их отвлеку я? С кем из них он заигрывает? Как будто бы одновременно со всеми тремя. С Бутхиллом, с извращенной фантазией Алмаза, бог весть что представляющей на месте его размалеванного блестками лица, и в первую очередь… с самим собой. Ему не нужна защита. Он не ребенок. Он не балласт. Он не украшение. Он — полноправный участник этой игры. — И как ты планируешь это сделать? — крякает Алмаз насмешливо. — Я сыграю с ними, — просто отвечает Какавача, расплываясь в своем фирменном оскале. Когда-то давно он позаимствовал его у Бутхилла. Теперь же… сам собой выработал такой же. Пальцы скользят по книгам, задевают статуэтку в виде причудливых часов с кукушкой, затем отправляют кружиться вокруг своей оси миниатюрный глобус… — Во что? И на что? …поддевают маленький флажок Пенаконии, не вписывающийся ни во что здесь своей дешевизной. Потом перепрыгивают на еще парочку книг, задорно изображая шаги, а затем… ноготь звонко бьется об витрину. Витрину с золотыми гранями, хранящую за собой, несомненно, жемчужину коллекции — «Кольт», мать его, «Паттерсон». «Миротворец». — «Колода лжеца», — с придыханием предлагает Какавача, ощущая, как по внутренним органам растекается жгучее буйство. — На их жизни. На пару мгновений в комнате повисает тишина. А затем Алмаз разражается издевательски-громким, театральным смехом: — Пха-ха! Слышал, чего предлагает? Блять, как ты с ним живешь? Он же наглухо отбитый, аха-хах! Бутхилл щурится. Он не отвечает ни одному, ни второму — просто пытливо изучает выражение лица любовника глазами. Алмаз, между тем, приходит в себя и начинает типичным для него высокомерным тоном: — Ты дебил? Как ты с трупа собираешься инфу доставать, а? Гений мысли, блять, отец Пенаконийской демократии, пф-ф! Лучше б не позорился с такими предложениями! Пока он заливается, Бутхилл поднимается со своего сидения. Не мигая он подходит ближе, ближе… Какавача нервно постукивает пальцами по изводящей зудом шее. Плевать, что говорит Алмаз. Последнее слово за тобой. И ты… ты не откажешь мне. — Трупов сегодня не будет, — негромко заверяет он. Его ласковые губы касаются чужого лба и тут же отстраняются. Руки бережно берут из-под стекла револьвер. Щелчок. Металлический палец оттягивает курок. Ощер красуется на точеном лице, пока он вальяжно возвращается к столу Алмаза и берет с него клейкий листочек. — Мы просто их припугнем. Посмотрим, как какой из них будет врать, последим за языком тела для последующих допросов… — Тихо рвется бумага. Бутхилл скатывает ее в комочек и запихивает куда-то в отверстие под курком, а затем направляет револьвер на дверь. — Это будет своеобразным ритуалом посвящения в группу. Мышь от него не откажется — она хочет, чтобы ей доверяли. Она хочет полномочия. Не в ее интересах продолжать быть частью ударной группы. И мы можем на этом… — щелк, — …сыграть.

…

Немного не такого компромисса Какавача ожидал, конечно… Он искренне хотел бы, чтобы в игре присутствовал элемент непредсказуемости, опасности. Но увы и ах, Бутхилл забил ударник бумагой, и револьвер точно не выстрелит. Но щелкает, без сомнения, очень убедительно. Не страшно. Какавача вполне сам себе придумает причину кайфануть — не в первый раз. К тому же… Весь сегодняшний день — это одна умопомрачительная ставка. На то, смогут ли они добиться признания от Алмаза, на то, получится ли у него заработать себе место и уважение в этом мире, на то, сыграет ли его идея… Вот и все! Он уже более чем завелся. Дальше… только круче. За столом, помимо него, усадили еще пятерых человек. Правила игры им еще не рассказывали — просто предложили обсудить повышение. Отказался лишь один — за ним наказали последить кому-то из групп, Какавача особо не слушал. Ему сейчас куда интереснее изучать ужимки оппонентов. — Итак, — начинает Алмаз, стоит всем рассесться. Он приглушает свет в помещении, складывает руки вместе, точно готовящаяся пировать мушка, — как я уже сказал, мы собрались здесь, потому что на кону стоит повышение до члена одной из основных групп. Первым заданием будет, как раз, сводить сегодняшний рейд. Разве что… — он мягко улыбается, кивает на колоду карт в центре стола, — …собеседования у нас немного нестандартные. Уж не знаю, говорил вам кто-то из старших или нет… Но для вступления в ряды элиты «Легиона» нужно доказать, что ты готов рисковать за него жизнью. И в этом нам поможет мой любимый «Кольт»… А дальше голова совершенно вырубается. Какавача совершенно не слышит, как Алмаз объясняет правила, не улавливает вопросы, которые задают ему ошарашенные «шкеты». Он просто… смотрит. Ни на секунду не может оторвать взгляда от влажного металлического блика на барабане, который выскакивает из корпуса. Послабить фиксатор. Точно девственные слезы, на стол вываливаются четыре пули из пяти. Они клацают об стол, гремят, звенят, каждая на свой лад, каждая собственным боком. Их звук отдается уже не в ушах, но в самом мозге. Они манящие, они сочные. Хочется прокатить их на языке. Покрутить. Как переливистые огоньки на вычурной ярмарочной карусели, свет играет на поверхности. Он забирается в слоты и тут же теряется, поглощенный их раскрытыми в немом плаче ртами. Вопреки пришедшей на ум аллегории, именно пустота в этой ситуации — спасение. Она — жизнь. «Все или ничего…» В этой ситуации все есть ничего. В них хочется запихать пальцы, в них хочется заглянуть. Какавача обожает и ненавидит их одновременно. Закрыть. Как закрываются глаза после выстрела, как закрывается дверь в возможность мыслить и осознавать. Как сладко, как умопомрачительно звучит щелчок барабана… С ним не все в порядке. И именно поэтому ему так хорошо. Если безумие — единственная доступная человеку форма бога, то Какавача — величайший праведник. Две сильные руки приобнимают его со спины. Первый раз, когда они так коснулись, они нежили и ласкали, оберегали, боялись сделать больно. Сейчас они мнут настойчиво, словно плечи боксера перед боем. — Ты готов? — Доносится до слуха вкрадчиво, заигрывающе. — Как никогда… — самозабвенно мурчит Какавача в ответ, вжимаясь виском в чужую щеку. Он наваливается на стол, изучая лица своих оппонентов. Кто-то из них мнется, кто-то наоборот нахмурился и натянул самую уверенную, самую грозную личину, какую только возможно. Все переглядываются, скалят друг другу зубки и уже, судя по всему, воспринимают друг друга заклятыми врагами. Правильно. Мы ведь тут на ваши жизни играем, пха-ха! Колоду для игры вшестером пришлось расширить. Теперь будет немного сложнее подсчитывать: шутка ли — по девять королей, дам и валетов? Хотя Какавача мог бы не париться и играть от балды — все-таки по-настоящему ему ничего не грозит… Но он не будет. Из принципа не будет. К тому же, чем правдоподобнее играет он сам, тем больше придется стараться оппонентам. Интересно, что они о нем думают? Пф! Смотрят-то, как на клоуна приглашенного. По их логике, он сейчас или конкурент на повышение, или своего рода специалист по подбору персонала. Ну и умора! Он почти хихикает вслух, размышляя об этом. А потом им раздают карты. Алмаз и Бутхилл циркулируют вокруг стола, создавая еще больше напряжения. Так уж точно никто не подумает о том, чтобы убрать руки — слишком много глаз смотрят со всех направлений. Какаваче почти жалко наблюдать за игроками — их буквально заперли в паноптикуме. Хочется дрыгать ножками и пищать от осознания, что все они — эти опасные, вооруженные до зубов наемники — сейчас находятся под его полнейшим контролем. Раунды начинаются медленно. Это естественно для «Колоды Лжеца» — никто не хочет получить выстрел в самом начале, поэтому вряд ли будет врать. Проходит кон, еще один… И вот тут начинается самое интересное. — Два короля, — один из мужчин выкладывает на стол свои карты. — Да-а? — Какавача щурится, внимательно изучая его реакцию на провокацию. — А если скажу, что ты врешь? — То получишь выстрел, — передразнивает тот с не менее карикатурным выражением лица. Он им не нравится. Чудесно! Пускай бесятся, пускай пытаются кинуть друг друга под поезд, пускай кысят и предают. Пусть покажут все самые темные уголки своей души и самые извращенные изгибы своего пластичного сознания. Именно за тем они здесь и собрались. Мужик вскрывает свои карты. Интересно… у него и правда два короля. Это тот момент, когда Какавача должен, по идее, переосмыслить свою логику относительно предыдущих раундов, но… Он не может. Вместо этого он весь напрягается и переводит взгляд на своего любовника, неспеша вальсирующего к нему. На его губах красуется его сигнатурный оскал, его глаз почти не видно в полумраке, его силуэт возвышается над столом опасным, давящим исполином. Он знает. Чтобы напугать всех остальных, нужно в первую очередь напугать Какавачу. Все это — часть одного прекрасного, умопомрачительного, взрывного шоу. И они главные герои. Вместе. Чего еще нужно для счастья?! Довольно просто было бы приставить дуло револьвера к голове и быстро щелкнуть. Но нет. Этот спектакль должен быть грандиозным. Поэтому Бутхилл приобнимает его сзади и грубо вздергивает лицо вверх, чтобы приставить к подбородку дуло. Холодное, бессердечное, жестокое дуло… Как давно Какавача его не ощущал на своей коже, господи помилуй… Он так соскучился. Он почти хочет застонать мужчине в ухо, превратить это в их личный праздник безумия, но сдерживается. Пока что сдерживается. Снизу раздается тихий щелчок курка. А что, если… Если бумажка выскочит? Тогда ведь… Ах! Он впивается в металлическую руку пальцами, прикрывает глаза. Приходится сознательно одергивать себя от того, чтобы облизывать губы. Пожалуйста… дай услышать. В твоих руках. Прошу.

Щелк.

А-ах… Он почти готов поверить, что это было взаправду. Что все это был не холодный расчет, но чистой воды везение. Но ласковые руки играют с его сознанием злую шутку: ближе-дальше, заманить и бросить, подразнить воображение и оставить ни с чем. Бутхилл отдаляется, его теплое дыхание у уха исчезает. Какавача обводит полупьяным взглядом остальных. Это… определенно работает. Остальные однозначно врубаются в игру. Врать сейчас — не в их интересах. Но и оставлять оппонентов нетронутыми значит подставлять под удар себя. Розмариновые глаза впиваются в каждого из присутствующих, почти высасывают с их лиц отвращение, осуждение, испуг, направленные в его сторону… Бутхилл продолжает ходить за их спинами. Периодически он наклоняется, будто для того, чтобы заглянуть в руку. Между тем его ладони невесомо хозяйничают в чужих карманах. Они теряются под столом, тонут в тенях, скрываются за складками ткани… Жертвы же слишком сосредоточены на игре, чтобы обратить внимание. Время от времени «расстрелом» занимается Алмаз, и тогда все глаза мечутся в его сторону, что мотыльки на огонь, пока во мраке ведется настоящий розыгрыш судеб. Звучит еще пара щелчков. Ими нельзя злоупотреблять, иначе участники точно догадаются, что что-то не так. И все-таки Какавача надеется, что ему дадут хотя бы еще разочек, еще… Щелчок. Мужчина, которого только что поймали на лжи, трясется как осиновый лист. Ох, бедняжка… Наверное жалеет сейчас, что в это ввязался. Интересно, что будет, если… — Что думаешь об этом, Авантюрин? — Бутхилл решает подыграть, заметив кровожадное выражение на его лице. — Думаю, это не наш кандидат, — медово растягивая гласные, отвечает тот. — Посмотри на него, он же сейчас дух испустит! Он же при первой же опасной ситуации сбежит! И мужика это вгоняет в еще более сильный тремор. Алмаз ухмыляется, кивает коллеге, который приводит приговор в исполнение. Щелчок эхом звенит по комнате, чужой сдавленный скулеж вторит ему жалкими завываниями, что ветер после грома. Чего ты боишься? Это же весело! А мужчины продолжают гулять по кругу, точно медленно сужающееся кольцо акул. Точно опасные острые плавники над гладью воды, их голоса взвиваются над головами осужденных. Чья-то голова сегодня точно полетит с плеч. У них осталось трое главных подозреваемых: три непробиваемых кремня, явно метящих на повышение и ни единой мышцей лица не показывающих свое волнение. Может быть, они профессионалы, а может быть все безуцы — как знать. По очереди Бутхилл наклоняется к ним, его руки щупают, изучают. Невесомые, проворные, хитрые… Какавачу они трогают совсем не так. Ему достаются твердые, уверенные касания, раззадоривающие настроение: порой поглаживания живота, порой щипки за бедра… В какой-то момент он уже не выдерживает и сам тянет Бутхилла на себя, когда тот проходит мимо — заставляет положить руку на свою ляжку, сжать, игриво провести чуть повыше и остановиться у самого лакомого места. Губы сами собой касаются мочки чужого уха, оставляют на ней пошлый след от вишневой помады. Дома их определенно ждет продолжение банкета. А пока заигрывающее тепло вновь исчезает. Оно перемещается на мужчину возле Какавачи, на его ноги. Трудно заставить себя отвести взгляд от того, как пальцы, подобно извивающимся змеям, бережно прощупывают чужую туфлю. Мужик не реагирует. Вместо этого он выкидывает на стол карты с гордым заявлением: — Три валета. Бутхилл отстраняется. Он вплотную подходит к Алмазу, наклоняется к его уху. Лицо последнего расплывается в плотоядной, нечеловеческой ухмылке, демонстрирующей присутствующим весь набор имеющихся зубов. Что?! Нет! Уже все?! Какавача ахает вслух, невольно напрягаясь. Еще ведь… Еще разочек! Один! Последний! Мне не хватило, пожалуйста!.. — Врешь! — выпаливает он, поворачиваясь к оппоненту. Тот ухмыляется: — Тебе так не терпится получить пулю, или что? Вместо ответа Какавача поднимает полные мольбы глаза на своего партнера. Последний раунд. Щелчок. Один. Маленький. Тот подходит ближе. На стол ложатся три валета. Металлические блики, брошенные корпусом револьвера, играют в угольных глазах. — Пожалуйста… — шепчут непослушные, одурманенные пороком губы. Пожалуйста… еще раз. Последний. Дай почувствовать вибрацию, дай мысленно попрощаться с жизнью, дай сделать самую тупую ставку, какую можно себе представить… пожалуйста. До слуха доносится осуждающее, раздраженное рычание Алмаза. Что он видит в этой картине? С чем ассоциирует его лицо? Все это сейчас не важно. Важен последний щелчок от бесконечно ласковых, оберегающих рук. — Это? — утробно переспрашивает Бутхилл, кивком указывая на выпавший для прокрутки барабан. — Пожалуйста… Его действия существуют в вакууме. Не слышно собственного прерывистого дыхания, не ощущается пульс. Все органы чувств сосредотачиваются на одном: на том, как резко, как хлестко встает на место барабан, повинующийся одному умелому движению запястья. Это запястье… не первый раз так делает. Не первый раз запугивает. И не первый раз решается убить. Потому что пальцы, оттянувшие курок, кажется… достают из-под него бумажку. Видел ли кто-то еще?.. А может, они вдвоем уже давно не здесь, но в мягких стенах — узники собственных мыслей и падших желаний. Какавача не успевает даже дернуться. Разум говорит податься назад, но инстинкты умоляют дернуться навстречу. Ничего из этого не происходит. Бутхилл наклоняется к нему и тянет на себя за шею, прикладывая дуло к губам, точно для любовного поцелуя с самой смертью. Когда-то… Какавача уже касался ее. Она смотрела на него полными обожания глазами под мерцание мириад звезд и говорила о возвышенных чувствах. Теперь… ее возвышенные чувства проявляются в том, чтобы позволить ему видеть себя неизбежной и опасной, глумящейся над собой. Самый кончик дула проникает в рот, смачно клацнув об передние зубы. Он же… убрал защиту. Он же!.. — Этого ты хочешь? Тогда закрой глазки, — словно плавленый металл, полушепот жжет уши вместе с проникновенным, продолжительным поцелуем. Один из пяти. Шанс, что прямо сейчас он… Ах! Какавача припадает к чужой щеке своей, трется, ластится, почти хнычет от нетерпения. Медленно взводится курок, кряхтя в процессе, что механизм старых часов судного дня. Дуло проходит немного глубже, упираясь в небо. Умоляю… Как в тот день. Этот сраный «Миротворец»… Тот, с кого все началось, тот кто вверил жизнь Какавачи в руки Алмаза. И теперь… даст шанс забрать эту жизнь назад. Чья-то голова определенно слетит с плеч сегодня. Возможно, это будет его голова.

Щелк.

— Х-ха!.. — воздух сбегает из легких с истерично-облегченным плачем. Бутхилл распрямляется резко, резко исчезает и пистолет. Свет становится ярче, почти простреливая чувствительные зрачки. — Думаю, мы приняли решение, — довольно мурчит Алмаз. По очереди он обходит каждого присутствующего, жестом приглашая встать. — Блейк, поздравляю, ты лучший кандидат на повышение. Остальных, в принципе, тоже есть с чем поздравить — все-таки вы необычайно удачливы, хе-хе… Пока Алмаз плетет что-то на своем змеином, Бутхилл подходит сзади и слегка встряхивает любовника. Наверняка хотел бы сделать больше, но в «Подземке» он не может позволить себе проявлять нежность. Благо, Какаваче это и не нужно. Вместо этого он откидывает голову на живот мужчины, давая себе время на то, чтобы заземлиться и немного прийти в себя. Сегодня и правда очень, очень, очень хороший день…

…

Он посидел так еще немного. Последил за тем, как Алмаз выводит игроков, посмеялся неоднозначным выражениям на их лицах. Куда их отвели и как теперь будут допрашивать — не забота Какавачи. Его куда больше интересуют запланированные переговоры. — Ну! — вернувшийся Алмаз прямо-таки сияет хищным удовлетворением. — Приятно осознавать, что вы далеко не бесполезны. Дальше я сам. Сейчас вызову Пиро, он проводит вас- — Погоди-ка, — нахально тормозит его Бутхилл, вскинув ладонь. — У нас еще переговоры были запланированы, если ты забыл. Алмаз рычит, закатывает глаза. — Ладно. Только пусть этот, — он кивает на Какавачу, — выйдет сначала. — Схуяли? Он — мой напарник, я тебе уже говорил. Он будет участвовать. — Серьезно? — усмехается Алмаз, скрестив руки на груди. — Я не буду вести переговоры с этим бешеным малолетним недоразумением. Его, блять, даже в цирке серьезно не воспримут! — Не забывайся, а?! Если б не он, сидел бы ты сейчас со своей крысой и трясся! — Бутхилл даже прикрикивает. — Раз в год и ебаная палка стреляет! — Алмаз с нарочитой провокацией выкидывает в сторону Какавачи руку. — Ты думаешь, он хоть что-то понимает в происходящем?! Да он просто повеселиться сюда пришел! Для него это все — игра! Потому что авгины не умеют быть людьми, у них на роду написано быть либо рабами, либо, в лучшем случае — украшениями! Я уже достаточно унизился, работая с тобой. До его уровня я не опущусь уж точно. Украшение… Помнится, Яшма говорила то же самое. Помнится, Бесса ведет охоту за авгинскими глазами. Этот мир никогда не воспринимал его серьезно. И в этом… в этом их ошибка. Их общая ошибка. До тех пор, пока он не научится действовать отдельно от Бутхилла, он навсегда останется куклой или побрякушкой — символом статуса. Именно поэтому… Он подпрыгивает к любовнику легко и непринужденно, точно подпорхнувшая и усевшаяся на нос малюсенькая бабочка. Легонько потянув за галстук, он склоняет точеное лицо к себе и шепчет: — Кукушонок, оставишь нас на пару минут? — Даже не проси! — шепчет Бутхилл в ответ. — После того, что он ска- — Пожалуйста? — Какавача оставляет несколько увещевающих поцелуев на ухе. — Он иначе не будет со мной говорить. Прошу. Выйди и подопри дверь. Ничего не случится. Любовник громко вздыхает, даже как будто бы рычит. А затем быстро целует в ответ и ретируется за дверь настолько поспешно, что Алмаз даже не успевает спрыгнуть со своего стола. — Ты куда со- Остаток его вопроса перебивает громкий хлопок двери. Взгляд лазурных глаз мечется на Какавачу: — Ты че удумал, выродок?! — Ничего, — отвечает тот с невинной улыбкой. — Мне нужно было с тобой поговорить. Он дал мне такую возможность. — Исключено, — отрезает Алмаз околокапризно. Он вскакивает со своего места, несколько раз толкает дверь, навалившись на нее плечом. Разумеется, все тщетно — снаружи ее держит металлическая рука. Однако он отказывается сдаваться: — Слышишь, уебок?! Я ж щас вызову своих, чтоб тебя скрутили! Тебе оно надо?! — он барабанит по дереву своими до смешного аккуратными кулаками. — Или я его прям щас пристре- — Самуэль, просто поговори со мной. Один раз. Мягкая ладонь ложится на плечо мужчины. Голос ласковый, заигрывающий… Так говорят с ребенком, устроившим истерику. Он замолкает. Разворачивается. Его глаза впиваются в лицо напротив — лицо, разукрашенное пурпурными блестками и вишневой помадой, слегка смазавшейся на краях. — Еще раз назовешь меня так… и я прибью тебя. Я не шучу, — сквозь зубы цедит Алмаз. Слова лязгают на его языке, будто удары хлыста по спине лошади. Или непослушного раба. — Хорошо. Алмаз, — Какавача мягко улыбается и указывает на один из стульев, — просто поговори со мной. Один раз. Как добрый дядюшка с племянником, который помог ему. Пожалуйста? Внезапно… мужчина слушается. Становится тише, покорнее. Пусть он все еще не скинул личину ядовитой, агрессивной животины, которая, судя по всему, приросла к нему намертво, он широким шагом проходит к стулу и усаживается на него, положив ногу на ногу. Какавача опускается напротив. Он старается быть как можно более почтительным, вкрадчивым… только это все фасад. Сияющий во тьме неоновый огонек, свисающий с зубастой головы морской твари. — Послушай… Мы с тобой знакомы сколько, почти всю мою жизнь? — Всю, — поправляет Алмаз грубо. — Я оплачивал больничные счета после твоих родов. — Вот как… спасибо, — Какавача прикладывает руку к груди, одаривает собеседника благодарной улыбкой, на что тот фыркает. — Я просто хочу знать… почему? — Что «почему»? — Почему… все вот это. Зачем ты помогал моим родителям? — Я не помогал твоим родителям, — выхаркивает Алмаз, морща нос. — Я помогал Гаянэ. Потому что я знал, что твой придурок-папаша неспособен дать ей ту жизнь, которую она заслуживает. — Заслуживает? А чего она заслуживает? — Уж точно не зависимого муженька и его омерзительных отпрысков. — Вот как… — Какавача многозначительно вскидывает брови. Почему-то сейчас он чувствует себя чем-то вроде тюремного психолога: сидит напротив уголовника, тянет из него слезливые истории о жизни и позволяет зассывать себе уши абсолютно необоснованными оскорблениями. — А она чем отличается? Она ведь тоже авгинка. — То, что она авгинка, не значит, что она не может жить хорошую жизнь, долбоеба кусок. Я бы смог защитить ее. Я бы дал ей все, что ей было нужно. Но она связалась с этим уродом. Поэтому я и говорю: вам нельзя давать принимать решения. Вы на уровне генетики лишены способности выбирать правильно. Ваши медовые речи и уникальные глазки — это все, чем вы можете выделиться. — Но это ведь неправда, — он качает головой. Возможно, пришло время для следующего шага. Он аккуратно касается колена перед собой кончиками пальцев. — Она училась вместе с тобой. Она могла получить образование и хорошую работу. — Пха! — Алмаз отдергивает ногу, ставит ее на пол. — Ты реально так считаешь?! Как ты думаешь, кто оплачивал незакрытые ею зачеты? Кто общался с преподами, чтобы ей позволяли прийти на пересдачу?! Это все делал я! И она все равно выбрала недостойное, убогое, жалкое животное! Я дал ей множество поводов переосмыслить ее решение, но она, блять, уперлась! Как и всегда! — он стискивает зубы, отворачивается, лишь бы не смотреть в пытливые розмариновые глаза, изучающие движение каждой мышцы его лица. Нет… в этом должна быть какая-то логика. То, о чем говорит Алмаз, совершенно не похоже на любовь. Оно даже не похоже на желание заботиться и защищать. Это скорее… жажда овладать. Вещью. Украшением. Рабом. У капризного ребенка… забрали игрушку, которую он хотел больше всего на свете. Ох! — Но ведь он не всегда был недостойным и убогим. Вы дружили с ним. Ты водил его играть! Если бы не ты, он бы- — Во-первых, я никогда не дружил с ним, — огрызается мужчина, почти сплевывая на этих словах, будто его и правда вот-вот вырвет от мыслей о чем-то подобном. — А во-вторых, я и сам регулярно играю. Единственное различие в том, что я не позволяю своей ненасытности овладеть моим разумом. Поэтому я и говорю: Эрдем всегда был животным. Я лишь помог Гаянэ это увидеть. Помог… увидеть. Помог увидеть! Господи, ну конечно! Вот почему он всегда приходил лично! Он хотел своими глазами видеть, как действует подложенный им яд! Все это было одним большим спектаклем длиною в двадцать лет, созданным, чтобы доказать, что игрушка должна была принадлежать ему! Какавача медленно поднимается со своего места. Рука подается назад, вслепую ощупывая стол. — Хорошо. Извини, что трачу твое время, я хочу задать еще один наводящий вопрос… — его глаза угрожающе расширяются, точно зрачки охотящейся кошки. — …а что ты видишь, когда смотришь на меня вот так? С этими словами Какавача грубо вздергивает лицо мужчины на себя. Ступня приземляется прямо между чужих ног, пока сам он наклоняется к лицу Алмаза почти вплотную. Так резко, как Бутхилл учил. Так резко, что собеседник на секунду теряет дар речи. Так резко, что сам от себя не ожидал. — Ты!.. — Алмаз заносит руку, чтобы ударить его, но Какавача перехватывает ее. Переплетает их пальцы, стискивает хватку вокруг ладони так сильно, будто на мгновение сам приобрел металлический протез. Мужчина видимо вздрагивает. Немудрено, что до него никто и никогда не может добраться — все-таки единственное, что когда-либо было ему дорого, отвергло его долгих двадцать лет назад. А три года назад так и вовсе исчезло с лица земли. — Я… вижу ублюдка. Ублюдка, который не должен был рождаться, — шипит Алмаз желчно и одновременно оробело. Ох… солнышко… — Все так, — подтверждает Какавача пьянящим тоном зазывающей приблизиться к скалам сирены. — Я ублюдок. Я урод. Я — сын своего отца, который бесстыже носит лицо своей матери. Само мое существование оскорбляет тебя, верно? Тебе не нужна Мира — у нее ведь нет этих отметин, — будто заигрывая, он кладет чужую руку на свою шею, заставляет ощупать. Возможно, прямо сейчас Алмаз видит уже не его, но переживает свой худший кошмар: Гаянэ вновь перед ним. И она вновь выбирает не его. — Ты ненавидишь меня и обожаешь одновременно. Поэтому ты так легко согласился на то, чтобы поставить меня в бар — невыносимо было думать, что кто-то будет пользовать твою вещь. И разве это не иронично?! — он полубезумно усмехается, отнимая ладонь от чужого лица, которое уже не смеет отвернуться, зачарованное дурманящим ужасом перед собой. Вместо этого рука нащупывает предусмотрительно найденный пистолет. — Ты только-только получил себе то, за чем так долго охотился. Самое яркое украшение в свою корону. И оно тут же оказалось в лапах очередного недостойного, жалкого, гнусного животного, которому ты не можешь ничего противопоставить! — послабить фиксатор. Покрутить. Закрыть. — Дежавю, м, Самуэль? Дуло уже упирается в щуплую грудь. Оно не угрожает — оно предупреждает. Оно показывает желтую карточку, оно — просто намек на то, что может случиться. — Там боек забитый, дебил. Он не выстрелит, — Алмаз усмехается, отчаянно пытаясь ухватить вытекающие сквозь пальцы остатки гордости и контроля. Контроля… Да. Суть ведь в этом, верно? Ссать он хотел на эти жалкие деньги! Все, что ему было нужно, — это овладеть интересующей его вещью. И когда у него не вышло, он нашел себе новый способ. Теперь… контроль не в его руках. Он пытается вывернуться, но Какавача накреняет стул, заставляя мужчину ошарашенно трепыхнуться и застыть, держась за спинку обеими руками. Теперь единственное, что отделяет его от падения, — это чужая туфля между собственных ног. — Я бы на твоем месте не был так уверен, — полушепчет Какавача, играя «Кольтом» в ладони. — Во время последнего выстрела Бутхилл ее вытащил. — Пха! Так я и пове- — А давай рискнем, — он подмигивает и прикусывает язычок, направляя оружие мужчине в лоб. — Хочешь проверить? До пяти очков. Просто нужно быть статистически удачливее, чем один человек из пяти, — невольно он даже повторяет интонацию Алмаза, которую слышал той ночью. Наверное, та сцена навсегда въелась в его память — хуже, чем пятно от травы в джинсы или запах табака в волосы. Он уже не забудет. И слава богу. Потому что это значит, что не простит. — Я хочу задать тебе вопрос. Каждый раз, когда я буду получать ответ, который мне не нравится, мы будем с тобой рисковать. Так вот… Где она? — Пошел нахуй! Эй! Там! Дверь- Мужчина начинает барахтаться и все-таки соскальзывает с сидения. С хрохотом он валится на пол, жмурится от удара белобрысой башки в пол. К тому моменту как он открывает глаза, Какавача уже сидит на нем сверху, изогнув спину в позе сутулой, уродливой горгульи. Считалось, что они отгоняли грехи, что ж… В какой-то мере это сейчас и происходит.

Щелк.

— Один… — завороженно шепчет Какавача. Так бы хотелось прямо сейчас прокрутить все слоты, прощелкать их, словно в попытках избавиться от порченных кадров на фотопленке… Блять, это потрясающе! Кажется, он понимает, почему Бутхилл так торчит на чужом страхе — это же великолепно! Видеть Алмаза жалким, пресмыкающимся, совершенно лишенным возможности повлиять на ситуацию. А хуже всего то, что контролирует его сейчас один из самых ненавистных ему людей. — За дверью никого нет. Только Бутхилл. Не боишься, что будет, если он придет? — он намекающе щерится. — Он ведь добавит. У вас там какое-то соглашение, да? Так вот хочу обратить твое внимание вот на что: этот человек позволил мне сегодня спуститься сюда. Он позволил мне взять с собой пистолет. Он позволил мне участвовать в расследовании так, как я того захочу. Наталкивает ли тебя это на мысли? Все так. Алмаз боится Бутхилла. Боится его пушек, боится его зубов, боится вездесущих связей… И он прав, конечно. Там есть чего бояться, просто… этот монстр влюблен в Какавачу. Он не отказывает ему. А на корриде, как известно, страшен не бык… страшен тот, в чьих руках ключ от его цепи.

Так ответь мне… кого из нас стоит бояться по-настоящему?

— Давай еще раз… Где?.. — палец вновь ложится на курок, отводит назад. Он не будет крутить барабан. Он позволит судьбе петь свою зловещую песнь. — Я… я не знаю… — шепчет Алмаз сбивчиво.

Щелк.

— Два. Царь зверей, как ты чувствуешь себя сейчас? Тебе страшно? Тебе обидно? Правильно. Потому что это все, чем ты когда-либо будешь — царем зверей. Единственные, кто идут у тебя на поводу — это неразумные животные. Она не пошла. Она решила, что скорее будет мыслить сама и принимать неверные решения, чем сгниет в твоем подчинении. И теперь здесь я. Больше не смешно, да, статистически более удачливый, чем гипотетические двое людей?! Дуло вжимается в чужой лоб так сильно, что успело оставить красную вмятину. Грудь под ним вздымается так же неровно, как и его собственная. И Какаваче в какой-то мере хочется, чтобы Алмаз продолжал юлить, чтобы сопротивлялся. Это значит, что они пройдут больше слотов. — Я правда не знаю, клянусь! — Алмаз смыкает руки вокруг корпуса оружия в попытках оттолкнуть.

Щелк.

Досадно. — Черт тебя возьми, я сам ее искал! Блять, слезь с меня, псих! — все-таки ему удается отбиться от пистолета, но не от сидящей на нем фигуры, пригвоздившей обмякшее тело к земле. Побеждает всегда тот, кто готов убить. Теперь Какавача понимает. — Поясни, — приказывает он холодно. — Блять, я… Тем летом я сам пытался ее найти! Я понятия не имею, куда она делась! Я ходил к Галлахеру, покупал инфу на гончих, сотрудничал с полицией… Ее нигде не было! Блять, вот из-за вас с твоим батей она и- — Завались, — выплевывает Какавача. Он не хочет этого слышать. Это не может быть правдой. Он докажет и себе, и Алмазу, и Мире, что это неправда. А пока… остается одна маленькая деталь, чтобы окончательно короновать сегодняшний день лучшим днем во всей его жизни. Он щурится, ласково проводит по щеке Алмаза тыльно стороной ладони, будто уговаривая того перестать трепыхаться. — Все, все… Я с тебя слезу. Ты везучий и все такое. Но сначала… — он вздергивает голову, лишний раз демонстрируя свое превосходство. Теперь ладонь приглашающе протянута к чужим губам, — …давай, эччеленца. Это останется между нами, я обещаю. Алмаз колеблется. Зуд на шее становится уже невыносимым — он течет дальше по коже, будто стремительно расползающаяся волчанка, заставляющая тело пожирать само себя изнутри. Давай. Царь зверей… Я — самый желанный самоцвет в твоей короне. Чужие губы касаются его кожи самыми кончиками. Отвращение то или благоговение? Это неважно. Какавачу доводит до экстаза любой из этих вариантов. Самодовольно усмехнувшись, он поднимается, высвобождая чужое тело из-под своего веса.

Вот тебе и ответ. Я всегда получаю то, чего хочу. А это значит, что с самого начала бояться нужно было меня.

— Кукушонок, можешь зайти! Мы закончили! Острое лицо показывается в дверном проеме почти сразу после — немного взволнованное, но больше заинтересованное: — Чего у вас тут? Алмаз к этому моменту уже поднялся на ноги и даже успел натянуть свою типичную кислотно-наглую личину непробиваемого мудака. — Хуй через плечо, — бубнит он, поправляя одежду. — Мы обо всем договорились. — Еще не обо всем, — нахально ухмыляется Какавача. Он не был бы собой, если бы не сделал еще кое-что, так ведь? — Ты можешь поговорить с Яшмой, чтобы она на нас перестала обижаться? Алмаз фыркает. — Ебать ты борзый. Может, лично к богу еще сходить за тебя извиниться? — А че, сложно тебе дохуя? — Бутхилл вскидывает одну бровь. — Ты не лезь вообще, додик, — мужчина цокает языком, вновь садится на свой стол так, будто ничего не произошло. В принципе, этого следовало ожидать: не хватало ему еще, чтобы Бутхилл видел его в том состоянии, в котором он был. — Да, сложно. Яшма мне не отвечает, у нас с ней сотрудничество. Ты знаешь, как это работает, — под аккомпанемент усталого «знаю» от Бутхилла, он прикусывает губу и переводит задумчивый взгляд на Какавачу. — Тебе к Яшме зачем? По этой теме? — По «этой». — М, — со стороны заметно, как его язык гуляет по зубам изнутри. — Я подумаю, что смогу сделать. По крайней мере наводку дам, где диковинки ей искать. Но в ногах у нее ползать будете сами. — Пойдет, — Какавача задорно прихлопывает в ладоши, а затем демонстративно хватает Бутхилла за галстук, притягивая к себе для поцелуя. Тот делает слабую попытку отстраниться, но тут же обмякает, когда его грубо дергают за волосы. Отчасти это шоу для Алмаза. А отчасти продолжение банкета, которого им обоим так не хватает после сегодняшнего. Отстранив мужчину от себя, Какавача довольно облизывает губы. — Ну, все? Увидимся все вместе в «Кандалах»? — Пиздуйте, — рычит Алмаз, отмахиваясь. Его терпение явно на пределе, да и не только его, по справедливости… Какавача обязательно объяснит Бутхиллу, как так вышло. А пока он хватает его за руку и полубегом тянет на выход. Когда они уходят, Алмаз принимается наспех собирать улики своего унижения. Все нормально, этого никто не видел… Можно выдохнуть и работать дальше как ни в чем не бывало. Он ставит на место стул, поднимает лежащий на полу «Кольт»… Хм? Слоты, видимые по бокам, пустые… «Щелк» — беспокойный палец отводит курок. Бумажка все еще лежит на своем месте, запиханная так глубоко, что пальцами ее достать точно бы не получилось. Лазурные глаза щурятся. Последний выстрел не должен был быть холостым.

…

— Мать твою… купи сраную смазку в… машину! — половина слов выходит зажеванной и смазанной, потерявшаяся между сцепленными в порыве страсти языками и каплями слюны, стекающими по подбородку. — В следующий раз… куплю… — бубнит Бутхилл, ощупью вставляющий ключ в дверь. На самом деле, они начали раздеваться еще даже до того, как зашли в подъезд. А разогревать друг друга так и того раньше — Какавача провел всю дорогу домой жалко скуля и обтираясь об чужую руку промежностью в попытках перевести внимание партнера от дороги на себя. Так что в квартиру они оба завалились уже разгоряченные, тяжело дышащие и с пальто наперевес, а Бутхилл так и вовсе без рубашки. Сегодня Какавача прикусывает его грудь совсем слабо — не по меркам адекватных людей, конечно, но по меркам торчков-мазохистов, для которых облить друг друга кислотой считается прелюдией. Он просто старается задать правильный настрой: сегодня снизу будет он, и он хочет сполна насытиться той властной рабочей персоной, что смотрела на него сверху-вниз во время игры. — Хочешь чего-то? — уточняет Бутхилл, пока рваными движениями стягивает с него брюки и зацеловывает шею. Он всегда задает этот вопрос: обходительный, заботливый, внимательный… Только это совершенно не то, чего хочет Какавача сегодня. — Х-хочу… — хнычет он толкаясь в ласкающую через насквозь промокшее нижнее белье руку. — Чего же? — Мф… Ты… — он позволяет себе укусить чужую губу и закинуть ногу на крепкое бедро. — Ты был просто охуенен сегодня… — А ты-то, — ухмыляется Бутхилл, подхватывая его на руки и роняя на диван в гостинной. Да… уже ближе. Нахуй кровать. А еще лучше — на полу, как сраные животные, которыми мы и являемся. — М-мне не хватило… — с этими словами Какавача дергает чужую руку на себя, поднося к шее. До сих пор ее только целовали — пусть и страстно, пусть и влажно, пусть и дико, но совершенно не больно. Нет, так не пойдет… Какавача хочет его другим сегодня. Хочет властным, хочет страшным, хочет доминирующим. Таким, каким встретил, таким, каким он приходил в кошмарах. Таким, чтобы мог дать то, что дает всегда он один. — Не хватило? — Сверху слышится смешок. Рука стискивается на кадыке — так же сильно, как тогда, в машине. Так, чтобы вызвать искреннюю и первобытную панику. И Какавача боготворит эту руку. Он специально подается в хватку, толкается навстречу чужим бедрам, обтираясь об раскаленный член своим, и желает лишь одного: встречи с тем сладким бессознательным, что опьянило в первый раз и подарило понимание истинного кайфа. Он как-то читал, что эротическое удушение должно быть совершенно не таким. Что нельзя давить на горло — лишь на вены по бокам шеи, чтобы вызвать чувство легкого головокружения и эйфории, но… Это ведь не то, за чем они оба охотятся, верно? В статье упоминалось, что это не должно быть больно, не должно быть ощущения кома в горле и не должно пульсировать в висках. Если что-то из этого происходит, значит всегда есть шанс, что человеку снизу просто сломают нахуй шею, но в этом ведь и вся соль. Нет в мире ничего более возбуждающего, чем чувствовать жжение в легких и тремор в мышцах, пока зоркие, опасные глаза сверху медленно теряют свои очертания и становятся уже не столько объектом воздыхания, но жуткими маячками на фоне темного потолка. Какавача приходит в себя на диване. Обычно в такие моменты он получает поцелуи и успокаивающие шепотки, но сегодня… фигура сверху остается неподвижной, все еще волнующейся по бокам плывущего зрения, точно падающая на воду тень. Ее пасть разевается, демонстрируя монструозные клыки, пока рука гладит там, где только что пыталась прикончить. — Таким ты хочешь меня видеть? — лязгает стальной баритон. Вместо ответа Какавача скулит, подаваясь назад в руку. Он жмурится, прикусывает губы, беспорядочно бормочущие что-то несовместимое с понятием адекватности и такое возбуждающее. Мой… Весь такой красивый, такой опасный… Мой личный монстр из-под кровати, манифестация мрака, которая выползла спать рядом. Весь мой. Трудно понять, сказал ли он это вслух. А может быть, Бутхилл услышал напрямую его мысли. Он поднимается с дивана. До слуха доносится… вздох? Нет, наверное это стон. Наверняка стон. — Сиди здесь. Я скоро приду, — командует любовник, прежде чем скрыться в коридоре. Его не было совсем не долго. По крайней мере так показалось Какаваче, разнеженному и умоляющему каждой клеточкой тела. Шум крови и пульсация в висках до сих пор держут его в подвешенном состоянии, будто в невесомости. Он почти не чувствует своего тела, почти не слышит ничего вокруг. Более-менее он приходит в себя лишь тогда, когда темная фигура обходит его со спины и надевает на глаза светонепроницаемую маску. Она слегка сминает под собой ухо, давит на раковину. Ну вот… теперь можно и не пытаться что-либо увидеть. Чудесно… Бутхилл стаскивает его с дивана. Жесткий ворс ковра впивается в колени. Ох… От него наверняка останутся жгучие следы, правда?.. Он невольно дергается, застигнутый врасплох рукой, накрывшей его губы из-за спины — крепко, властно. Эту руку Бутхилл использует редко. Она не знает ласки, она не умеет любить. Ей нет места в сексе, но… не в таком, какой будет сегодня. Стон сам собой вырывается из груди, пока тело подается назад, безмолвно умоляющее о продолжении. — Не дергайся, — приказывает безэмоциональный шепот — такой, какой бывает обычно у следователей на допросах. — Мне еще нужно закончить пару приготовлений. А ты пока подождешь, — бархатно мурчит он. Мокрые пальцы уже оглаживают анус, а затем входят — нерезко, но сразу два. Это почти больно, но куда больше сейчас… предвкушения. Какавача позволяет себе расслабиться и дать пальцам внутри творить свою магию. Они растягивают куда грубее, чем он привык, рвано и быстро задевают простату, отзывающуюся на стимуляцию короткими импульсами, бегущими дальше в живот и бедра. Так продолжается еще несколько минут, пока он, поскуливая, виляет бедрами и просит большего, пусть и знает, что пока физически не способен это большее принять. — Теперь… — Пальцы исчезают, оставляя после себя неприятное прохладное ощущение. Новая порция смазки попадает на кожу — ее так много, что она хлюпает от каждого воздействия и течет по ляжкам крохотным живительным водопадиком, заставляющим разнеженную кожу покрываться удивленными мурашками. — Эту штучку помнишь? — что-то гладкое и плотное оглаживает сзади. Ах… Они же купили пробку пару дней назад. Какавача кивает, насколько позволяет сжимающая его рука, подвиливает бедрами, приглашая. Бутхилл усмехается. Игрушка входит неспеша, будто дразнится, ее латексное покрытие быстро согревается об стенки слизистой. И вот она уже полностью внутри: твердая, заигрывающая с воображением. Это ведь не все, да? У нее ведь еще есть… — Мф! — Внезапный поток вибрации выбивает воздух из легких. — Ага… — довольно мурчит Бутхилл. Его опасные клыки угрожающе флиртуют с плечом, легонько царапая. Пальцы несколько раз нажимают на пробку, играются с ее положением внутри, заставляя Какавачу хныкать и извиваться от недостатка стимуляции. — Вот так и посиди, пока я заканчиваю приготовления. «Вот так и посидеть» оказалось сложно. Для этого требовалась почти нечеловеческая сила воли. Бутхилл, мать его, выбрал какой-то хитровыебанный режим на пробке, из-за чего та то вибрировала в полную силу на протяжении минуты, то издевалась короткими приступами, а то прекращала стимулировать вовсе. Все это время любовник ходил по квартире, что-то перекладывал с места на место, и как будто бы принципиально отказывался обращать внимание на Какавачу — дрожащего, скулящего и нуждающегося. Господи, это невыносимо… Руки сами собой тянутся к заднице, чтобы сменить режим на игрушке, но их тут же перехватывают. — Куда! — Смеется хрипучий баритон околосадистично. Какавача, признаться, даже не заметил, как он приблизился. Любовник не спрашивает разрешения и не предупреждает. Вместо этого он грубо перехватывает беспокойные руки и принимается обматывать веревкой. Один слой, два… Вскоре уже пять ложатся на запястья, прижимая их друг к другу и сковывая движения. — Бутхилл, пожалуйста!.. — Помолчи, — Легкая пощечина заставляет его дернуться от неожиданности. — Или найти чем занять тебе ротик? И все же он находит, пусть Какавача ничего и не сказал. Горячий язык пробирается в его рот, проходит по зубам и тут же отстраняется, оставляя в тянущем одиночестве надеяться на продолжение. И он надеется. Послушно облокачивается на связанные спереди руки, ерзает на ковре, пытаясь хотя бы немного облегчить сладостное мучение. Сложно сказать, сколько он так просидел: может быть, пару минут, может быть, час, а может быть и вовсе какой-нибудь сраный год. Тело к этому моменту уже даже не тело, но маленький, нетерпеливый комочек нервов, трясущийся и перестимулированный, выпрашивающий большего скопившимися под маской слезами, потом и унизительно-натянутыми стонами. Запястья онемели, перетянутые несколькими слоями пусть и мягкой, но беспощадно крепко сдерживающей веревки. — Ах, ну… какая же прелесть, — хвалит Бутхилл, смахивая с чужой щеки слезинку. — Терпи. Сейчас начнется самое интересное. Интересное? Какавача погадал бы, если бы его мозг уже не обратился в кашу к этому моменту. Он просто весь напрягается, готовясь к тому, что будет в следующую секунду. Это напряжение играет с ним злую шутку: едва что-то касается его кожи, он дергается, всем естеством ощущая металлический холодок. Пусть он коснулся совсем слегка, на руке, волна блаженного страха окатила все тело. Это же… — Не дергайся. Чем больше двигаешься, тем будет хуже, — Шипящий голос ласкает слух — ничуть не менее холодный, чем коснувшееся кожи — ах! — лезвие. Какавача застывает, почти перестает дышать. Смешки сверху сходят на гортанное, грохочущее рычание. Фантазия делает все за него: перед завязанными глазами мелькают гротескные клыки, бездонные глаза, тонкая улыбка хищника, упивающегося состоянием своей жертвы. Клинок касается вновь — в этот раз у ключицы. Совсем легко, заигрывающе, будто то вовсе не опасный, наточенный металл, но невесомое перышко. Бутхилл же не порежет его, да?.. Не сможет. Он ведь слишком обходительный, он… — Ах! — Стон больше похож на перепуганный писк мыши, которой наступили на хвостик. На коже остаются горячие плачущие следы от каждого контакта с ножом. Это не больно, но… Бутхилл ведь как-то раз говорил: человек мало что чувствует под адреналином. Получается, что… О, боже! Металл касается у скулы, на шее, обжигает угрожающим морозным поцелуем грудь, затем под губами… Нет-нет-нет! По лицу?! Это не может быть взаправду, он ведь не… Он не может по-настоящему порезать, правда? — Бутхилл!.. — Что? Тебе что-то не нравится?! — Рявкают сверху. — Ты попросил об этом. Ты завел роман с чудовищем. Наслаждайся. Тонкая кожа губ липнет к клинку, жжется и зудит. Он ведь… готов был убить сегодня. Он ведь достал бумажку. Он может взаправду… Ах! Аха… Что же сейчас будет с его телом? У него уже есть шрам на носу, на шее… Превратится ли он после сегодняшнего в копию Бутхилла с его изуродованной кожей? А может… может быть он и вовсе не доживет до того, чтобы появились шрамы?.. Он ведь сам растормошил этого монстра, и теперь невольно оказывается втянут в поцелуй с его острыми зубами. Боже, пожалуйста!.. Как хорошо! Металлическая рука хватает его за волосы, грубо вздергивая лицо вверх. Нож гладит только-только зажившие ранки на шее. — Может, срежем их тебе? — с вызовом предлагает Бутхилл. — Ты же их ненавидишь. Хочешь избавиться раз и навсегда? Слезы к этому моменту уже вовсе не возбужденные, но самые настоящие. Внутри все горит от бесконечных вибраций, снаружи — идет холодными мурашками. Все вместе это почти сводит с ума, доводя мозг до измученной перегрузки. Какавача уже и ног своих не чувствует — только струящуюся по ляжкам влагу. Боже, как хорошо… Убьешь? Или не решишься? Один раз уже решился. Давай еще… Прошу, дай мне еще разок… — Бутхилл… — скулит он снова, который раз за ночь. Опасно. Страшно. Великолепно. Говори со мной этим волшебным голосом. — Я красивый сейчас? — всхлипывает Какавача, лучезарно улыбаясь уже не столько им двоим, но демонам, поселившимся в углах сознания. Хотя какие углы… Теперь это пространство по праву принадлежит демонам и никому больше. Мочание. Выдох. Дерганный и сдавленный. Тебе нравится. Разумеется, тебе нравится. — Потрясающий. Ты всегда самый красивый, — завороженно тянет любовник, легонько ероша волосы на лбу большим пальцем. — С-сделаешь фотку?.. — пауза. Кажется, Бутхилл не в восторге от этой идеи. Хочешь, чтобы я умолял? Хочешь, чтобы покормил твою грязную зависимость тоже? Конечно… Для тебя что угодно. — Пожалуйста… на память. Только для меня. Если вдруг ты… я… мф! Хватка на волосах разжимается. Почти физически Какавача чувствует, как отдаляется чужой силуэт, чтобы через пару мгновений вернуться назад. Железо снова гладит у щеки — не лезвие, в этот раз палец. Он оттягивает щеку, забирается в рот, клацая об зубы. — Улыбнись, красавица, — умехается мужчина. И Какавача улыбается. Так легко и непринужденно, словно прямо сейчас не трясется всем естеством и каждым органом в теле. Хотя почему же «так»… Именно этот тремор и заставляет его настолько счастливо улыбаться. Он прекрасен. Он не сомневается. И монстр рядом ничуть не менее великолепен. Если кому-то Какавача и хочет отдать свою жизнь и оставить на память лишь одно фото… То это ему. Нижний краешек маски на секунду вспыхивает. Свет играет неуловимым бликом в лужицах слез, пугая и лаская одновременно. — Ты хочешь посмотреть на себя? — Х-хочу… — слабо отзывается Какавача не своим голосом. — Хорошо. Сейчас посмотришь. Он еле-еле может удержаться на ногах, когда его грубо вздергивают вверх, заставляя стоять. Затекшие и непослушные, они трясутся и колются миллиардом маленьких иголочек, точно от укусов целого роя невидимых пчел. Руки вздергивают вверх, цепляя за за что-то высоко над головой и заставляя наклониться вперед. Пробка хлюпает, выдернутая из задницы, и улетает куда-то дальше в комнату с глухим стуком. — Да! Пожалуйста, да, прошу! — Какавача хнычет, отчаянно виляя бедрами в поисках долгожданного большего, готового подарить такую необходимую разрядку. Бутхилл входит в него резко и безжалостно. Будто они никогда и не были любовниками, будто никакой робкости и ласки и не существовало. Так, словно каждую ночь делать друг из друга фарш — это само собой разумеющееся для них, вторая природа, самый настоящий инстинкт. Мокрые шлепки разлетаются по комнате, капли избыточной смазки летят к стопам и расплескиваются по ковру… и Какавача чувствует себя так отвратительно и прекрасно одновременно. Как и всегда рядом с ним. Без предупреждения с него срывают маску. Собственное зареванное, раскрасневшееся лицо смотрит из зеркала на ночном столике, кажется почти чужим, неузнаваемым и перекошенным. Металлическая рука хватает его за челюсть, словно облачая картину в изысканную рамку. — Смотри. Красивый, правда? Красивый… Потрясающе красивый. Горящие глаза с расширенными зрачками, взъерошенные волосы, капельки слюны, текущие по металлическим пальцам, которые забрались в рот. И это чудесное лицо сзади… Лицо, которое наполовину спряталось в его плече. Его ебаный наркотик, разрушающий и дающий жизнь одновременно. Лекарство и яд, панацея, завернутая в письмо, измазанное сибирской язвой. Они чудесно выглядят вместе: два чудища, живущие только страстью друг к другу. Трясущиеся ноги скользят по ковру, кожа на пальцах стирается до алых отметин. Какавача уже физически не может стоять, вместо этого полностью отдавая контроль над своим телом в руки партнера, который до боли сжимает его член второй рукой у основания. — Пожалуйста… Бутхилл… — снова хнычет он, извиваясь и бессознательно толкаясь в скользкую ладонь. — Чего? — Чужое лицо поднимается. Такое же возбужденно-красное, словно ошпаренное, взбудораженное и одновременно потерянное. Его губы размыкаются, чтобы оставить пару поцелуев на шее и ухе — они выходят нехарактерно нежными и заботливыми для этого момента. — Поцелуй… До слуха доносится то ли смешок, то ли вздох. Кажется, Какавача слышит, как щелкает его шея, когда Бутхилл резко поворачивает его лицо на себя. Пальцы во рту сменяются горячим языком, вьющимся и требовательным, почти насильно слизывающим с его губ стоны. Последний из них выходит облегченным, запыхавшимся, практически беззвучным — Какавача просто оседает в чужих руках, беспорядочно втягиваясь во все новые и новые поцелуи, пока организм бьется в истоме, а сперма льется по и без того влажным ляжкам. Бутхилл подхватывает его выжатое до последней капли тело и укладывает на диван. Его рука, как обычно, бережно гладит низ живота, губы клянутся в любви без слов — влажными отметками на коже. Забавно… Все-таки не убил. Хотел ли вообще? Или просто пытался напугать? Ответ на этот вопрос он находит в весьма неожиданном месте: немного оклемавшись, он бросает взгляд на свою грудь и с удивлением обнаруживает, что на коже не осталось ни единой отметины. Даже ничтожных царапин нет. А что тогда?.. В момент, когда любовник подхватывает его на руки, чтобы утащить в душ, глаза цепляются за подсказку — выставленный на стол ящик из морозилки. Вот оно что… Какавача блаженно вздыхает и прикрывает глаза, откидыва голову на крепкое плечо. Приятно, конечно, что ставка сыграла, просто… Почему он сейчас самую капельку

…разочарован?