Постоянный клиент

Сука, ебучий пиздец, блять! Алмаз давно не подсаживался на такую дикую панику. «Давно»… Год назад это было последний раз, когда его главный помощник сгинул в ебаной больнице с его блядским, тупорылым, безмозглым щенком-преемником, который после этого смылся на все четыре. Так еще и, судя по всему, выжил, потому что семье своей весточку послал, и они обложились ментами, как политиканы пиздежом. С тех пор Алмаз о нем ничего не слышал и, по справедливости, искренне надеялся, что этот сын дырявой шлюхи сгнил где-нибудь под забором, нарвавшись на шальную пулю. Все-таки, как бы неприятно это ни было признавать, Алмаз контролирует далеко не всю Пенаконию, и случайных событий, если не в Сигонии, то в соседних городах, происходит — хоть жопой жуй. Там, может, к какой мелкой группировке прибился или съебался за границу каким-то раком… Но лучше бы сдох, конечно. Давно. Год назад — это давно для Алмаза. Потому что, пока Каракал был рядом, все было более-менее спокойно и подконтрольно. А потом старый маразматик решил раздобреть и взять себе под крылышко Миговскую шавку, за что поплатился. Алмаз, честно, думал прибегнуть к услугам некроманта, чтоб этого гада с того света вытащить и заставить его самого разгребать тот свинарник, что за собой оставил: пришлось подмазывать ментов по поводу спаленных машин и лиц, искать людей, чтобы стерли записи с камер, а также… ошейник. Ссаный ошейник, который должен был избавить от проблем с малолетним чучелом, а в итоге только добавил головной боли. Он потратил, наверное, минимум полмиллиарда, чтобы выискать и подтереть все, что смогли извлечь из этого чуда Свароговских технологий. Чуть было и комплекс не спалил, и «Город греха», и «Добрую Яшму», — за что она, кстати, до сих пор мозги полощет — и свою биометрию, и что только, блять, не. В пизду. С тех пор Алмаз зарекся подбирать себе в подчиненные кого-либо, кроме Сигонийских отморозков с длинной историей приводов. Давно. Целый год все было нормально и контролируемо. И тут на тебе: «Гончие» внезапно решили носы высунуть на свет божий. Час назад Алмазу поступил звонок от одного из крупнейших дилеров, который трясущимся голосом рассказывал о том, что его взяли в заложники и грозятся спалить лабораторию дотла, если начальник не приедет на переговоры лично. Обычно Алмаз бы не стал так рисковать, но эта лаба — самая крупная, прибыльная и верная, что у него есть. Да и… если шнайдеровцы вынюхали ее локацию, это значит, что вскоре накроют и остальные точки. Соответственно, на мировую нужно идти сейчас, пока не стало еще горячее. Естественно, Алмаз снарядился подстраховкой. Несмотря на то, что «Гончие» по телефону потребовали приехать одному, было бы банально нелогично так рисковать. Так что отдельная машина с целой группой подстраховки поехала на разведку, а сам он выехал следом с разницей в десять минут. Этого как раз должно было хватить, чтобы… — Какого… — выдыхает Могильщик за рулем. Вспышка света искрой сигнального пистолета прорезает горизонт, окрашивает чернюшное небо свежим тоном преждевременно восшедшего искусственного солнца. Почти мгновенно следом — грохот. Не оглушительный, но зловещий и вопящий, катающийся по пустынным подворотням рокотом голодного желудка цербера. — Стоять! — приказывает Алмаз почти криком. Тормоза скрежещут и свистят, машина дергается вперед, будто норовясь изрыгнуть из себя пассажиров. Он ругается себе под нос, крепко приложившись об сидение впереди головой. Небо впереди уже погасло, теперь слабо зардевшееся под напором настойчиво облизывающих его языков пламени. Блять, нет… Нахуй это. Он разберется с ебаными дилерами потом. — Разворачиваемся, — командует он снова холодным тоном непоколебимого лидера. Могильщик кивает, его руки слегка меняют позицию на руле, готовые его повернуть, когда… Очередной звук грохочет над Сигонией, только в этот раз не взрыв — выстрел. Его сопровождает пронзительный звон битого стекла, которое летит к задним сидениям, под ноги, ковром выстилая дорожку к невозврату. Водитель и вскрикнуть не успевает — его кудрявая голова со сквозной дырой глухо скатывается на плечевой упор, струйки крови начинают медленно просачиваться сквозь мочалку волос, пачкая обивку. — Блять… — шепотом ругается Алмаз. Он прижимается к своему затонированному окну, напрягает зрение так сильно, как только может, в поисках виновника. Однако улочки все такие же бесплодные и безразличные, какими были минуту до. Они уже забыли о Могильщике и об ударной группе в машине впереди, забыли о всех тех, с кем Алмаз годами делал то же самое. Забудут и его, если он прямо сейчас не съебется к чертовой бабушке из тачки, потому что убийца явно в курсе, что он внутри. Осколки мягко шаркают об подошву брендированной туфли, провожая его из салона. Он старается держать голову как можно ниже, лихорадочно сканируя крыши пятиэтажек вокруг взглядом, но все, к сожалению, тщетно. Секундно помедлив, Алмаз набирает полную грудь воздуха и устремляется в ближайшую подворотню. Там он замедляется, старается ступать как можно тише и держаться как можно глубже в тенях, лишь бы остаться незамеченным. Если он правильно помнит, ниже по улице есть небольшая точка сбора, откуда его могли бы забрать. Судорожно он понижает яркость дисплея до минимума и оповещает подчиненных о своем местоположении, не переставая при этом оглядываться. Это играет с ним злую шутку: едва он гасит экран, нога неосторожно задевает запрятавшуюся в темноте бутылку, которая шумно расплескивает на обувь остатки полусгнившей липкой жидкости. Сердце пропускает удар. Давно Алмаз такого не испытывал. Обычно у него всегда есть план «б», обычно у него все предусмотрено. Обычно он наперед знает события, которые должны произойти. А сегодня… Что за аномальный день сегодня?! Он ускоряет шаг, заворачивая за угол. Негостеприимные подворотни похожи больше на внутренности муравьиной колонии: запутанные, узкие, темные настолько, что половину не отличить от тупиков. Как вообще «Гончие» узнали о локации лабы?! Кто мог слить? И каким образом они вычислили, с какой стороны поедут его машины, чтобы устроить засаду? Ублюдки… Как только Алмаз выберется отсюда, он- Тихий свист разносится по лабиринту. Мелодичный и протяжный, гуляющий вместе со сладковатым запахом свежей гари. Если бы Алмаз не знал, что его преследуют, списал бы этот звук на пение ветра, честное слово… Шаг переходит почти на рысь — немного рваный и хаотичный, его ритм сбивается постоянной необходимостью перешагивать через ямы и мусор. А хуже всего то, что совершенно не понятно, откуда идет звук. Периодически он замолкает, сменяясь угрожающим сиплым смехом, а потом возобновляется, но уже как будто бы с другой стороны. Это действительно ощущается, как блядская белая горячка, плод болезной фантазии, в которой Алмаз заплутал узником сворачивающейся в желе крови. Наконец, взгляд цепляется за просвет между домами. Слабо мерцающий уличный фонарь подманивает к себе, обещая спасение, когда… его загораживает фигура. Расплывчитая и темная, почти не человек, но манифестация самого понятия паранойи. Алмаз разворачивается настолько быстро, что не успевает это осмыслить. Ноги сами собой несут в противоположную сторону, уже совершенно бесцеремонно расталкивая бутылки и целлофан на земле, спотыкаясь об одинокие куски битого асфальта. Мыслям в голове мешает формироваться хрип в неподготовленных легких, жжение распространяется дальше по телу и грузно тянет вниз, замедляя. Кто этот ебаный человек?! Что ему нужно?! «Гончие» не стали убивать его — это сказалось бы на благополучии КММ, соответственно, на Шнайдере тоже. Только кнутом по пяткам хлещет мысль: а что, если этот человек — не «Гончий» вовсе? На это указывает его углубленное знание месторасположений активов, понимание, чем сманипулировать… Твою мать! Носок туфли путается в чем-то мягком, что рвется от контакта и вцепляется в щиколотку. Алмаз делает еще несколько смазанных шагов, волоча ногу, словно на ней мертвым грузом висят кандалы с гирей на конце, а затем облокачивается о стену и медленно сползает по ней на землю. Сознание судорожно перебирает все варианты личности нападающего, пока пальцы пытаются распутать унизительный мусорный мешок на ноге. В конце задворка маячит приветственный свет, и это только усугубляет положение. А свист все ближе. Проносится над головой взбалмошной пулей, звенит в ушах, перебивая оглушительно громкий гул собственного сердца, заставляет кровь стынуть, не хуже воинственного клича ацтекского свистка. Только для объявления войны этот свист какой-то слишком… мелодичный. Больше похожий на фольклорный мотив коренных народов, баюкающий даже в какой-то мере. Он… ох. Будто отозвавшись на свое имя, произнесенное в голове Алмаза, человек выныривает из-за угла. Вместе с ним приходит и запах — душный, пряный запах тяжелого табака. Так всегда пахло в комнате Каракала. Сигарета в тонких губах слегка смягчает образ, отбрасывает на кончик носа дружелюбный блик, периодически отражающийся и в бездонных глазах. И улыбка… мать честная, эта улыбка. Широкая и хтоническая, улыбка того самого цербера, что ворковал приветствия, пока Алмаз еще был в машине. Эта улыбка, которая виднеется в темноте не хуже маяка, пока все вокруг захлебывается теменью. Эта улыбка, которую он, блять, создал сам. — Попался… — сипло мурчит мужчина, неспешным шагом приближающийся к Алмазу, позорно притулившемуся за мусорным баком. Надо было застрелить тебя в первый же день, дерьма кусок. — Ты все, набегался? Старость не радость? Или просто так часто на ручках носят, что и ножки отвыкли двигаться? Может, отпилим их тебе тогда за ненадобностью? — Я тебе эти ножки в глотку затолкаю, ще- — А, а, а! — игриво прерывает хриплый баритон, поводив в воздухе пальцем. — Я бы на твоем месте сейчас поаккуратнее выбирал выражения. А то, знаешь, мусорных мешков вокруг полно, и уж я-то найду способ тебя по ним красиво расфасовать. Фигура подходит вплотную. Дым от сигареты путается в вуали белоснежной челки и тут же сбегает вверх, к проводам, будто напуганный выражением лица человека перед ним. А выражение лица у него… Ох, мадонна миа, по-настоящему ужасающее. Так не смотрят бесы и так не смотрят чудища. Так смотрят люди, которые потеряли все, что когда-либо делало их людьми. — Соскучился, Самуэль? Как же… Сплю и вижу твое ебало богомерзкое, выродок! Давай, еще чуть-чуть ближе подойди, и… Одним отточенным движением рука извлекает из-за пазухи ствол. В этот раз Алмаз не будет колебаться, рядом нет Каракала, чтобы выссать ему в уши пассаж на тему того, каким ценным сотрудником можно вырастить этого человека, если просто достаточно сломать. В этот раз он выстрелит моментально и без задней мысли, так, как должен был еще четыре года на- — А-агх! — Алмаз давится одновременно и слюной, и мыслями. Невыносимая боль пульсирует в правом плече, пистолет выпадает, выбитый из хватки вяжущим спазмом. — Ай-яй-яй… — Бутхилл отталкивает оружие носком туфли, прежде чем присесть на корточки. — В следующий раз… — чужое дуло давит на грудь Алмаза, — …я буду целиться левее, — утробно предупреждает он, растягивая и смакуя слоги, точно общается с ребенком. — «Легион» будет здесь с минуты на минуту, — шипит Алмаз сквозь стиснутые от боли зубы. — Тебе бы поджать хвостик и бежать, как сбежал год назад. В этот раз я тебя, как старого знакомого, даже искать не буду, если больше не- — С минуты на минуту, говоришь? Что ж, тогда придется думать быстро, — вздыхает Бутхилл почти раздосадованно. Он хватает лицо собеседника рукой, вынуждая смотреть себе в глаза. Его дыхание, опаляющее лицо Алмаза, все еще хранит в себе запах душной Каракальей комнаты. В этот аромат начинает вплетаться тошнотворный пепельный душок от горящего неподалеку автомобиля. — Я думаю, ты догадываешься, что я не хочу убивать тебя. Если, — дуло вжимается в грудь настойчивее, намекая, — не придется. Я здесь в первую очередь для того, чтобы предложить тебе сделку. — Ха! Сделку? С тобой?! С человеком, который- — С человеком, у которого есть слежка за всеми твоими локациями и активами, и который сейчас может начать отрывать тебе конечности, как жалкой, попавшей в паутину букашке?! — Каждое новое слово вылетает изо рта все агрессивнее, с мелкими капельками слюны. Последнее Бутхилл почти гаркает, исполненный дрожащей, напряженной ярости. — Вот так. Слушай внимательно. Если будешь сильно брыкаться, я и правда могу не сдержаться, — сипит он, чуть подуспокоившись. — А мне, знаешь, не хотелось бы этого… Ты еще можешь быть полезен. Все-таки у нас с тобой есть общий враг, которого хотелось бы устранить первым. — Ты о Шнайдере? — с придыханием спрашивает Алмаз уже тише и покладистее. Если честно, у него прямо сейчас дрожат колени. Человек перед ним выглядит так, будто сам начинен тротилом и может рвануть от малейшего неверного движения. — О нем. Рассказал бы, чем он мне насолил, да это не твоего ума дело. От тебя требуется одно: содействовать мне в охоте за ним. Трудно отказаться от этого предложения, не так ли? Тем более, что я буду делиться тем, что найду сам. Алмаз только и может, что кивнуть. А что ему остается? Эти заплывшие кровожадным маревом глаза четко выдают позицию собеседника: он не отпустит, если не получит того, чего хочет. Да и хер бы с ним… Сейчас Алмаз согласится, а когда выберется уже подумает, как будет от этого ублюдка избавляться. — Прекрасно, — Бутхилл скалится. — Надеюсь, нам не придется подписывать никаких соглашений или еще чего? Ты ведь человек умный, прекрасно понимаешь, что вся та инфа, что у меня по тебе есть, хранится в надежном месте у моих сообщников. Разумеется… каков шанс, что блефует? По правде говоря, крайне низкий — один Бутхилл бы не провернул все то, что провернул сегодня. Сука… — Так что?! Не слышу ответа! — Да! Да, хорошо, я согласен сотрудничать! — с трудом сглотнув, Алмаз вскидывает единственную здоровую руку вверх, принимая поражение. — Что теперь?! — Теперь… еще одна вещь… — угольные глаза слегка мечутся, будто собеседнику тяжело собраться с мыслями. — Обсидиан. Я хочу, чтобы ты ее отпустил. — Шутишь? Она же моментально меня- — Мне насрать. Сам разберешься с последствиями того, что она будет делать. Но ты отпустишь ее. Не убьешь и не сломаешь ноги, а полноценно дашь свободу. И тогда у нас с тобой будет контракт. Который раз за ночь Алмаз ругается себе под нос — беззвучно и почти не шевеля губами. Снять цепь с ебанашки Павано значит вновь стать ее целью, но… пф! Она даже близко не настолько компетентна, чтобы хоть чего-то добиться. Одиннадцать раз. Все безуспешны. — По рукам. — Приятно иметь с тобой дело, — ухмыляется Бутхилл, распрямляясь. Он неспеша поджигает новую сигарету, оглядывается, а затем протягивает — хотя, вернее было бы сказать «сует в лицо» — собеседнику визитку с номером «Страны пузырей». — Вот, держи. Все инструкции там есть. А то у тебя, — он мрачно усмехается, — по кадрам беда какая-то последнее время. Так что, если захочешь, чтобы твои грязные дела были сделаны беспрецидентно чисто — позвони. До связи, Самуэль.

–ххх–

— А как насчет вот этой? — Какавача сует любовнику под нос очередную ароматическую палочку из стройного рядочка тестеров. Бутхилл хмурится, принюхиваясь. Хотя от Бутхилла тут одно название осталось, если честно — опять вырядился так, будто на похороны пришел. Причем не на простые, но на похороны по стилю: волосы спрятались за капюшоном, нижняя половина лица — за одноразовой маской. Он смотрится откровенно нелепо на фоне вылизанного минималистичного магазина мебели, где каждая вещь выставлена на свое место с идеально выверенным намерением заставить человека себя купить. — Я ничего не чувствую. — Ну ты б еще через противогаз ее понюхал! — полушепотом ругается Какавача, пихая палочку под маску. — На, нормально зацени! — Да они все, бля, одинаковые! Все пахнут какой-то жопой Мойдодыра! — фырчит Бутхилл, отчаянно отбиваясь. — Неправда! Эта — с цитрусом! — Как и предыдущая! — Предыдущая была с красной смородиной! — Все одно — кислятина! — продолжает бубнить Бутхилл между приступами неконтролируемых, похрюкивающих смешков. — Ты последнее время что-то не чувствуешь… Почувствуй, ну! Так они шутливо бодаются еще на протяжении пары минут, воюя на палочках, точно на шпагах. Тыкают друг друга ими в бока, словно пытаясь пустить на шашлычок с лучком, и явно привлекают к себе куда больше внимания, чем хотелось бы, но в моменте все это забывается. Есть только они, незамысловатая атмосфера семейного уюта и эти палочки, которые, по правде говоря, спустя десяток и правда начинают пахнуть одинаково. Последние две недели стали на удивление непродуктивными для них обоих. Вернее, важные дела-то делались: бар, небольшие работенки Бутхилла, попытки раскопать инфу… А еще Какавача усердно тренировался: тир, реакция, тыры-пыры в жопе дыры, даже более-менее начал выбираться с Бутхиллом на его излюбленные пробежки, которые, признаться, наполовину использовал в качестве повода покататься на спине любовника. Но помимо этого… абсолютная пустота. Никаких подвижек по Яшме, никаких новостей от Алмаза — тот даже в бар не заглядывал, чтобы поделать Какаваче мозги или повидаться с Обсидиан. Она, кстати, тоже подозрительно притихла и будто бы залегла на дно: ни ответов, ни приветов, ни даже дежурных угроз с попытками купить «Гранатовые зерна» и взглядом, обещающим натянуть глаз на жопу — ни-че-го. Поэтому на время безрыбья они вернулись в режим расслабленного, рутинного существования. Частью него стал, например, поход в мебельный магазин — Бутхилл все-таки окончательно выбесился с их матраса и потащил партнера чуть ли не к открытию. И вот… теперь они бродят между рядов дверей и диванов, прячутся друг от друга в шкафах и нюхают все свечи, которые только находят в ассортименте. Это, если честно, приятно — Какавача и забыть успел, что совсем недавно к такой жизни тянулся. Не факт, что искренне, но определенно чувствовал себя на фоне других людей неполноценным из-за отсутствия таких вот незамысловатых видов времяпрепровождения. — Все! Затрахал! — подуспокоившись, Какавача машет на партнера рукой и убирает тестер на его законное место. — Я сам потом духи для дома выберу. Пойдем за матрасом. — Еще не затрахал. Но после покупки матраса — вполне возможно, — хихикает Бутхилл. Еще с десять минут они петляют по лабиринтам инсталляций из мебели в поисках нужной секции. Точно маячки на взлетной полосе, вперед их ведет бесконечная вереница дверей, которая, по ощущениям, способна обернуть весь земной шар. — Знаешь, что было бы круто? Побегать тут от какого-нибудь монстра, — многозначительно тянет Какавача, заходя в одну из них и выходя уже из следующей. — Скорее мужика в резиновой маске монстра, — усмехается Бутхилл, открывающий дверь по соседству. — Есть тут у меня один мужик в маске… Не успевает Какавача обернуться, как его щипает за задницу металлическая рука, которая так же быстро исчезает из виду. Хрюкнув себе под нос, он открывает уже следующую дверь, но успевает заметить лишь краешек пальто, юркнувший в обратную сторону. А потом вновь тычок пальцем в плечо, пришедший будто бы из ниоткуда. Вот же… Неевклидово пространство, мать его! Не магазин, а плевок в лицо законам физики! Еще пару секунд потыкавшись в разные двери и не обнаружив за ними ничего, кроме шлейфа из духов любовника, он сдается. Если не получается поймать на крючок, придется расставить сети, так ведь? Поэтому на этот раз он не пытается угнаться за Бутхиллом, но вместо этого встает напротив двери, за которой слышатся шаги. Стоит ей отвориться, он бросается вперед с боевым кличем — негромким, но, несомненно, грозным. — Ага! Попал!.. — Будто вторя его восторженному возгласу, под ухом что-то трещит, пока любовник перед ним слегка покачивается в попытках удержать равновесие, — …ся, — заканчивает Какавача уже с меньшим энтузиазмом, глядя на оставшуюся в металлической ладони дверную ручку. — Упс… — выдыхает Бутхилл. — Да уж… — Какавача воровато оглядывается. Благо, консультантов рядом нет. — Ручку оторвало… — Расчлененка… — тихонько прихрюкивает партнер, уже предпринимающий попытки прикрутить несчастную деталь обратно. К сожалению, двери, видимо, суждено остаться без части тела: ручку вырвало с корнем. — Да уж… — фыркает Бутхилл, осторожно пряча ее в ящик тумбочки неподалеку. — Помнишь, когда мы зашли, я сказал, что такие качественные двери еще не делал никто? Забудь. — Пойдем отсюда быстрее, — шепотом смеется Какавача, хватая его за рукав. — Чем меньше времени проведем на месте преступления, тем лучше. Побродив еще немного, они, наконец, достигают секции со спальнями. И, ох, какой же тут разгуляй… Как только кровати оказались в поле зрения, Какавача тут же прыгнул на одну из них сразбега. Пуховая перина мгновенно заглотила его почти целиком, будто он лег не на матрас, а в сугроб. — Ка-а-айф… — тянет он, вжимаясь в поверхность. — Я уже решил, я хочу этот. — Уверен? Даже остальные смотреть не будем? — Бутхилл несколько раз давит на матрас ладонью. — Уверен. Я хочу спать так, чтобы забыть, что я вообще на чем-то лежу. — М-гм-м… — неоднозначно тянет он, в этот раз нажимая коленом. — Знаешь, про что еще придется забыть? Про качественный секс. Мы в этой херне утонем. Какавача фырчит, нехотя соглашаясь с его доводом. Да и он половину ночей все равно у Бутхилла на груди проводит, ему, по-хорошему, уже не так новый матрас и необходим. — Ла-адно… Давай другие посмотрим. Следующий матрас оказывается абсолютной противоположностью: твердый, почти как неумело замаскированная бетонная плита. Какавача морщится, едва касается его, а вот Бутхиллу как будто бы даже нормально. — Только не говори мне, что ты реально хочешь этот. — А что? Для спины полезно спать на твердом, — ухмыляется любовник. — Вот именно! Ключевое слово: спать! Я в жизни не засну на этой шконке! — Да ладно, ладно, — он легонечко треплет Какавачу по щеке, успокаивая. — Услышал тебя. Все равно мы этот нормально до дома не довезем — пружины все полопаются, если согнуть. Тихонечко кряхтя, он поднимается и жестом зовет продолжить выбирать. Спустя еще парочку неудачных вариантов, они наконец находят что-то подходящее для них обоих: ортопедический матрас, проминающийся по форме тела. Этот подойдет и для того, чтобы поспать, и для того, чтобы переспать, что называется. — О, ну вот, другое дело, — с расслабленным вздохом Какавача укладывается и прикрывает глаза, пока Бутхилл сидит на краю. — Такой тебя устроит? — Пока не уверен, — отзывается тот немного отвлеченно. Кажется, он взял с прикроватного столика какой-то декор, который теперь вертел в ладонях. Какавача приподнимается на локте, заглядывая ему под руку. — Чего у тебя тут такое? Декором оказывается обыкновенная бутылка, из которой Бутхилл достал искусственный цветок и отложил в сторону. Он изучает ее с каким-то странным интересом, слегка хмурясь и поднося к лицу. — Ничего особенного. Просто пытаюсь вспомнить, как это правильно делать, подожди… Он слегка оттягивает свою маску, чтобы, сложив губы трубочкой, подуть в горлышко. То не реагирует, оставаясь почти насмешливо тихим. Бутхилл пробует еще и еще, и Какавача наблюдает за этим с искренним любопытством: он уже понял, что должно произойти. И вот, спустя несколько неудачных попыток, бутылка наконец-то откликается. Она оживает, тихонечко гудит в ответ на гуляющие по ободку порывы воздуха, наполняя пространство пусть и негромким, но продолжительным звучанием. Бутхилл мягко улыбается сам себе под нос, прежде чем вновь натянуть маску и вернуть бутылку на ее законное место. — Просто внезапно вспомнил, что в школьное время так развлекался, — поясняет он тепло. — Играл на них? — умиленно уточняет Какавача. — Нет. Мы их чаще использовали для игры в войнушку. Типа, как горны, знаешь? — усмехнувшись, любовник откидывается на кровать. Теперь Какавача может насладиться играющим в его глазах ностальгичным блеском. — Мы были немножко бешеные, с соседними поселками вечно рамсились. У нас было что-то вроде кланов, и у каждого из них — свои опознавательные знаки: граффити, клички, звуки в том числе. И вот у нас были такие дуделки. — За что дрались хоть? — Да за все, за что можно было. За места для тусовок, за сидения в автобусах, как-то, помню, соревновались, кто больше деревьев вокруг школы высадит. — Очень альтруистичная вражда, — прихрюкивает Какавача. — Да не в том суть была. Там главное было доказать другим, что «свои» — лучшие. А насколько мелкий или грандиозный повод никто и не смотрел. Я как-то довел кассиршу в магазине до слез, потому что наши соперники купили все наборы с конфетами, чтобы девчонком на Восьмое подарить… Мама сказала, что это наш клан выставляет в плохом свете, и я ходил к ней с цветами извиняться, — Бутхилл наигранно цокает языком несколько раз. — У тебя очень умная мама. — И очень добрая, — добавляет он уже тише, будто смущаясь. — Она научила нас печь суперские печеньки, чтобы мы могли подарить их вместо конфет, — он вздыхает, уводя глаза. Да-а… Может быть, поэтому так редко о семье говорит. Каждый теплый момент из прошлого лишь напоминает о том, что больше такого никогда не будет. Какавача осторожно бодает его носом в щеку. — Хочешь, мы с тобой испечем эти печеньки? — Я рецепт не помню, — виновато хмыкает партнер. — Ничего, мы хотя бы попытаемся найти что-нибудь похожее, — Какавача уже хочет встать, но его удерживают на месте, слегка потянув за запястье. — Чего, понравился этот? — ухмыляется он, вновь устраиваясь на кровати, но в этот раз тоже откидываясь на нее затылком. — Ностальгировать на нем очень приятно, признаю. — Да-а… — тянет он, прикрывая глаза. Спустя пару мгновений тишины, магия матраса, видимо, доходит и до него, потому что в голову врываются собственные, не менее теплые воспоминания. — Ох, знаешь что?! А ведь у нас тоже так некоторые ребята в бутылки дудели! — На районе, типа? — Нет-нет, в Консерватории! Это было упражнение для дыхалки, вокалистов за ним заставал пару раз. — Вот как! Даже не думал, что от этого есть какая-то практическая польза. — Угу, — Какавача кивает сам себе и двигается немного ближе к любовнику, чтобы упереться макушкой в его висок. Очень… умиротворенно, если честно. Он и не заметил, как голова наполнилась мерцающими цветастыми образами прошлых опытов. — А потом они показывали, как эти бутылки разбить голосом. — Серьезно? Человек может настолько громко орать? — Там не только в громкости дело. Нужно точно попасть в резонансную ноту и долго удерживать ее. По-моему, это было что-то около до диез второй октавы… — он слегка хмурится, пытаясь растормошить память. — Ну и без усилителя звука не обошлось, конечно. В караоке мы тогда были. — И что, реально лопнула бутылка? — выдыхает Бутхилл изумленно. — Ага. Мы дебилы, конечно, такое вытворять. Слава богу, никто не пострадал. — Музыканты, выходит, тоже своего рода боевые единицы, — подытоживает он, вставая и протягивая руку. — Судя по всему, наше подсознательное единогласно проголосовало за этот матрас, да? Какавача тихонько хихикает, принимая ладонь. — Да, — распрямившись, он удовлетворенно потягивается, будто только что целую ночь на этой кровати провел, а не какие-то десять минут. Бутхилл ласково треплет его волосы и уже готовится пойти на поиски консультанта, но Какавача не спешит отпускать его руку. Вместо этого он льнет к ней щекой в каком-то внезапном порыве ласки. — Ты забавный. Мне так нравится проводить с тобой время, — полушепчет он с труднообъяснимой даже для самого себя платонической чувственностью. Мужчина на мгновение тормозит, переваривая сказанное. Наверное, под маской у него, как обычно, слегка покраснели щечки. — Э-это откуда взялось?.. — Не знаю, — честно отвечает Какавача, невинно улыбаясь. — Оно всегда было, просто… почему-то очень захотелось именно сейчас сказать это вслух. Поцелуй, которым его награждает Бутхилл за это откровение, получается немного грубым за счет вставшей на пути ткани маски, чиркнувшей об щеку. И тем не менее, он полон нежности и искреннего обожания. Может быть… может быть, «обычная» жизнь «нормальных» людей не такая и скучная. По крайней мере иногда.

…

Матрас купили, отвезли домой — как его уместить в машину, кстати, было той еще загадкой от Жака Фреско: они потратили минут десять на то, чтобы разобраться, как его согнуть так, чтобы не испортить, а потом Какавача придерживал его плечом всю дорогу. Но хотя бы в итоге миссия завершилась успехом. Сегодня ночью они наконец-то хорошенько отоспятся. А следующей остановкой стали «Кандалы». Не потому что хотелось насвинячиться, а потому что банально задолбало сидеть дома. Дома они тренируются, дома они перебирают инфу и документы, дома проводят свободное время, дома — все. Поэтому Какавача решил, что пришло время оттянуться за бокалом «Сайдкара» и, заодно, немножко поклевать в мозги Галлахера, с которым не предоставлялось возможности увидеться с тех самых выходных. — Ну, рассказывай, как жизнь живется? — кряхтит коллега, двигая к нему дымящийся прохладой бокал. — Да… потихоньку. Сегодня вот матрас новый купили. — Мне впору лук и стрелы купить, — шутит он, поллулыбаясь своей типичной натянутой улыбкой. — С первого же дня, как увидел вас, подумал, что в одной кровати закончите. Говорил же это, вроде? Говорил. Скажу еще раз, чего скромничать. — Да-да, это несомненно твоя заслуга, — усмехается Бутхилл, присаживающийся рядом. Он уже внаглую тянет свою бесстыжую лапу к чужому напитку, когда легкий тычок в плечо привлекает его внимание. — М? Чего такое? — обернувшись, он обнаруживает за своей спиной «шкета», кивком указывающего на дверь. Что это он? Случись это неделю назад, Какавача бы подумал, что это последствие срача с Алмазом, но Бутхилл не первый раз захаживает в «Кандалы» после случившегося. У них обоих сложилось впечатление, что ситуацию с, кхм, «непристойном поведением в общественном месте» они урегулировали полюбовно. «Полюбовно» в этом контексте, разумеется, значит, что Алмаз любит мать Какавачи, а тот, в свою очередь, любит тыкать ему за это пушкой в лоб. Поистине душевная связь. — Я скоро буду, — несмотря на вопросительно вскинутую в свою сторону бровь, Бутхилл не удостаивает любовника пояснениями. Просто позволяет «пиздюку» что-то шепнуть себе на ухо и встает с места. — Хоть напиток себе закажи! — только и успевает крикнуть Какавача в унисон с хлопком закрывающейся двери. Что ж… ладно. Остается только вздохнуть и принять тот факт, что опять последним узнает обо всех новостях. Галлахер слегка хмурится. — Все нормально у вас? — Да, все окей, — смиренно вздыхает Какавача. — Работа у него, видимо. Мужчина пожимает плечами. — Ладно. Скажи мне хоть, что он пьет, чтобы я сделал. — А знаешь что? — Какавача сам вскакивает со своего места, получивший внезапный прилив энергии. Немного неуклюже он спрыгивает со стула, почти запрыгивает за стойку, при этом едва не отдавив ногу коллеги. — Не против же, если я один напиточек сделаю сам? — На здоровье, — ухмыляется тот, обводя бар широким жестом. — Можешь хоть смену у меня перенять. — Ты и так работаешь всего два дня в неделю, не ворчи. Что же он хочет сделать сегодня? Может быть, что-нибудь цитрусовое? А что, звучит! Галлахер вон только что грейпфрут нарезал, грехом будет не воспользоваться его радушием. Так ли Какавача мало верит в своего наставника, что считает, что он не смог бы сделать что-то, что понравилось бы Бутхиллу? Разумеется, нет. В конце концов большинство того, что Какавача умеет сам, он когда-то выучил из-под этих волосатых рук с их толстыми, немного квадратными пальцами. Просто… опять же, все тот же сраный «купидон» как-то сказал, что Бутхилл — именно его клиент. И «обычное» — это не столько про напитки, сколько про ритуал близости. Если бы Какаваче пришлось выбирать одну единственную вещь, которую он бы согласился делать до конца жизни, это было бы именно приготовление коктейлей для этой харизматичной улыбки и бесконечно вдумчивых анализов вкусовой палитры. — Чего готовишь? — Галлахер решает нарушить повисшую над ними сосредоточенную тишину. — Что-то очень вкусное, — самодовольно усмехается Какавача, пока руки сами собой творят барменскую магию мадлером в бокале: грейпфруты, лайм, щепотка соли… — Сейчас еще немного меда туда положу, и будет прикольная морская солоноватая шняга. — Интересно… — тянет мужчина. Он бесцеремонно наклоняется, да так резко, что чуть было не огребает по инерции толкушкой. — Только, знаешь, я бы лучше мед на сироп агавы заменил. — А-ля маргарита? — Ага. Мед, боюсь, горчинку от цедры перебьет. — Резонно… — протяжно соглашается Какавача, откупоривая сироп. Еще пара мгновений колдовства, в которые золотистый сироп несколькими капельками девственной смолы ложится на дно бокала, успокаивающе приобнимая взъерошенные дольки, затем пара шотиков текилы… И вот, перед ними уже красуется градиентное нечто в самых лучших цветах молодой осени. Довольно причмокнув губами, он почти насильно подтягивает руку Галлахера поближе, чтобы капнуть с трубочки на нее, а затем — на свою. — М-м! А знаешь, очень свежо получилось! — посмаковав, комментирует тот. — Мне тоже нравится. С сиропом было хорошее предложение. — Вот видишь, а ты не хотел тусоваться со стариком, — прежде чем отпустить ученика на его законное место, Галлахер по-отцовски хлопает его по плечу. Почему-то его голос звучит немного не так как обычно — присутствует в нем некая натянутая, тяжелая нота. Только Какавача все никак не может уловить, что же она должна изображать: обиду ли, тоску ли, обеспокоенность? А может, это просто немного другая форма усталости, и он зря ломает голову. — Когда это я не хотел?! — Какавача надувает щечки, присаживаясь обратно к гостям и подтягивая к себе уже два напитка. — Ну, ты такое лицо скукурузил, когда он ушел, что мне аж обидно стало, — посмеивается коллега. — Это больше ему было, не парься, — отмахивается Какавача, а затем делает глоток и укладывается щекой на стойке. — Мне, так-то, очень нравится твоя компания, — продолжает он, мечтательно глядя на мужчину снизу-вверх. — Типа… ты единственный мне ни разу не врал. Последнее время для меня это редкость. Спасибо, правда. — Да на здоровье, — с деревенским простодушием крякает Галлахер, перекидывая полотенце через плечо. — Кстати об этом. Вы съездили в «Бритчестер», посмотрели, чего там? — Да-ап… — Не хочешь говорить об этом? — Да там не о чем говорить… Ты был прав. Алмаз действительно подбивал клинья к моей матери, только вот, — Какавача цокает языком. Все тепло, что только что наполняло его интонацию, выветривается с каждым новом выдохом, — это ничего не поменяло. Мы выяснили только, что он к ее исчезновению непричастен. И все, мы снова в тупике. — Прямо-таки в тупике? — Ну, остается еще Яшма, которая точно знает, откуда взялось ожерелье, только она с нами на контакт не идет ни за какие коврижки, — гудит он с обессиленным цинизмом. — У тебя на нее, кстати, никакой информации нет? — К сожалению, нет, — виновато хмыкает Галлахер. — А если не просто за «красивые глазки»? — Ни за какие, — мужчина пожимает плечами с таким выражением отчаянно маскируемого сочувствия на лице, с каким обычно врачи сообщают о терминальной стадии болезни. — Я периодически продаю ей информацию, это так, но о ее прошлом знаю меньше, чем о дате, когда случится апокалипсис. — А когда он случится? — усмехается Какавача. — Однажды — определенно, — со стальной уверенностью заверяет Галлахер, перед тем как отвлечься на клиента у другого конца стойки. Какавача только и может, что уткнуться в свои руки лбом и тяжело засопеть, с бурчанием переваривая обиду на мир. И вот чего ему делать теперь? Алмаз ничего не знает, Галлахер — тоже. О личных делах Яшмы наверняка в курсе Топаз… Вернее, Лена, только вот таким образом подставлять ее должно быть вариантом не просто последним, но вариантом, которому даже в очередь встать не позволили. Есть, конечно, эта сраная монета, за которой Яшма все охотится… А чего она ей так сдалась, вот серьезно?! Какавача сколько эту копейку сраную в руках вертел, так и не понял, чего в ней особенного, за исключением присосавшейся пиявки суеверия, из-за которого с ней все носятся. Сентиментальность Бутхилла в ее отношении понять можно, но… Яшме-то что? Ну пережила эта монета двух прошлых хозяев, но подобные вещи и у Бессы в коллекции имеются, если память не изменяет. Какой-то абсолютно придурошный символизм выходит, который, чтобы осмыслить, нужно, видимо, пройти раком через все круги ада. — Я попробую что-нибудь на нее нарыть. Может быть, получится как-то договориться со Сварогом… Однако, если хочешь мой совет… — доносится до слуха голос Галлахера, — …я бы так все и оставил. Может быть, эту тайну так тщательно скрывают, потому что тебе лучше о ней не знать. Какавача не успевает ни среагировать вслух, ни даже мысленно возмутиться этому комментарию. На его плечи ложатся две тяжелые ладони, в позвонки на шее утыкаются теплые губы. — Как ты тут, сладость? Сладость… Новенькое прозвище у него появилось, выходит? Симпатичное. — Кисленько, — отзывается он, вскидывая моську для непродолжительного поцелуя. — Да? А чего так? — на губах Бутхилла играет весьма неоднозначная ухмылка, глаза заряжены заразительным блеском. Какавача вновь вскидывает бровь, но на этот раз не осуждающе, а заинтересованно. Лукавая улыбка выплывает на его лицо — медленно, но настойчиво, грозясь оттеснить все волнение, что было до. — Скучал, пока тебя не было, — заигрывает он, обвивая руки вокруг локтя мужчины. — Но, судя по всему, у тебя есть что-то, что может поднять мне настроение. — Вполне возможно, — любовник многозначительно играет бровями, пока делает глоток своего напитка, который Какавача сует ему под нос настойчивым жестом. — М! Это Галлахер приготовил? — Это было совместное усилие. Но по большей части, конечно, постарался я. — То-то я думаю, на вкус, как курортный роман, — мурчит он, наклоняясь к партнеру для еще одного поцелуя — слегка солоноватого, обремененного стальной тяжестью его кожи и послевкусия напитка. Этот поцелуй выходит намного более продолжительным, только не ненасытным, а, скорее, растянутым. Галлахер освобождается, подступает ближе и как будто бы хочет что-то сказать, но Какаваче не позволяют отвлечься на него — уводят лицо, чтобы вновь впиться в его губы с новой порцией коктейля. Это не что-то из ряда вон выходящее, но определенно носящее на себе немного более осмысленные отпечатки, нежели простой порыв страсти или ревности. Да и Бутхилл никогда собственником не был, так с чего бы ему внезапно пытаться так демонстративно увести внимание любовника от его коллеги? Благо, ответ на эти вопросы нашелся достаточно быстро: стоило Галлахеру отойти к другой стороне стойки, горячие губы переметнулись с подбородка и щек на ухо. — Ты же ничего ему не сказал? — Насчет? — Нашего расследования. — Поделился находками по Алмазу, а чт… Ах! — В качестве наказания за это признание, острые зубы слегка впиваются в мочку, заставляя Какавачу съежиться под напором шквала мурашек, побежавших по шее. — Не делай так больше, — его шепот обжигает, его нос чувственно зарывается в прядки у виска, будто этот допрос с пристрастием вот-вот превратится в страстный допрос. — Он, вообще-то, наводку дал. Сказал, что со Сварогом можно обсудить. Почему это я должен… — шепчет Какавача наполовину опешевше и наполовину разнеженно. — Потому что я тебя попросил, — бескомпромиссно отрезает Бутхилл, а затем отстраняется, чтобы залпом опрокинуть свой коктейль и дернуть его в направлении двери. — Пойдем покурим. За эти две недели слякоть почти полностью сошла с Сигонийского асфальта. Остались только жалкие шматки грязного снега, ютящегося по углам и подворотням и отчаянно пытающегося забиться в щели в бетоне, точно гарь в старую сковороду. Воздух пахнет обнадеживающей влагой — предвестницей весны и новых начал. Бутхилл стоит рядом. Он курит вдумчиво и слегка хмуро, длинными затягами, сжирающими по половине сигареты за один раз. Несчастная бумажка шипит, пожираемая ненасытным жгуче-золотым жаром. — Прелесть, — начинает он спокойно, но твердо, — мне нужно, чтобы ты был осторожнее. — А где я неосторожен? — усмехается Какавача. — Ты слишком легко доверяешь людям. То, что тебе однажды повезло с Топаз, не значит, что ты можешь позволить себе верить каждому встречному-поперечному. — Это ты про Галлахера? — он скрещивает руки на груди. Бутхилл кивает в ответ, и это просто… Пха! Опять двадцать пять за рыбу деньги, что ж ты будешь делать! — Он не «встречный-поперечный», он — мой наставник. Я с ним знаком даже дольше, чем с тобой! — И ты хочешь сказать, что понимаешь, почему он помогает тебе? — фыркает любовник. В его голосе нет претензии, лишь риторичность. — Потому что хочет. Неужели в это так сложно поверить? — Сложно. — Да с какого?.. — Какавача почти срывается на крик, но его затыкают приложенной к губам сигаретой. Вдох-выдох… Горячий дым обволакивает нервную систему, успокаивая и баюкая. Кончики пальцев приятно немеют, расслабляясь. — Он же не наврал нам по поводу прошлого Алмаза, почему ты все еще его подозреваешь? — спрашивает он уже покладистее, выпустив пар. — Это так. Но я уже говорил тебе: я совершенно не могу понять его мотива. Меня это сильно напрягает. Сам подумай: откуда он взялся, кто он, мать его, такой?! Ты хоть что-то знаешь, кроме того, что он твой учитель?! — Э… — Не «э»! — перебивает Бутхилл резко. — Внезапно появляется в твоей жизни человек, который очень удобно откуда-то знает нужную тебе информацию и ничего не просит взамен! Как ты не понимаешь?! — Почему ты просто не можешь позволить себе принять, что его мотив в том, что я его любимый ученик, и он хочет, чтобы у меня все хорошо сложилось? — Да потому что не бывает такого в этом мире, малыш! Тебе везет до поры до времени, но однажды тебе аукнется твоя доверчивость! — он всплескивает руками. — Блять, ты знаешь, я работаю со всякими отморозками, но даже от них я жду подлянки меньше, чем от него! Теперь руками всплескивает Какавача. Пусть они не кричат друг на друга, но атмосфера определенно накаляется до предела — еще чуть-чуть, и слова окрасятся в такой же вызывающе-алый, граничащий с золотым, цвет, что живет на приземлившихся под ноги бычках. — Только не говори, что ты сейчас намекаешь на то, что доверяешь Алмазу больше Галлахера. — Я не намекаю, прелесть, я говорю в лоб. Алмаз хочет одного: контролировать все и вся. Это включает в себя расширение сферы влияния, победу в борьбе со Шнайдером, нас с тобой, в конце концов. А Галлахер… Галлахер просто бармен. Бармен, который ввязался в работу с Обсидиан и «за так» отдал тебе сведения по Алмазу при том, что сам является его информатором. Кто еще может быть таким же клиентом, кому он сольет тебя, меня? Каков шанс, что у него есть связи с «Гончими» и Яшмой? Пойми: тебе нужно брать в расчет все это, если ты хочешь выжить. Ты не можешь просто продолжать надеяться, что окружающие люди помогают тебе по доброте душевной. Не в этом месте. И не при этих обстоятельствах. — Но тебе же я доверился, — неуверенно бурчит Какавача, наполовину спрятав лицо за воротом пальто. Хитман не отвечает. Вместо этого он подносит ладонь к своему лицу, жмурится, массируя переносицу. Затем его пальцы раскрываются фигурной, костлявой осьминожкой, переползают на виски. А Какавача только и может, что вздохнуть и опустить взгляд. Если так подумать… Бутхилл ведь прав. Не один раз он сам наблюдал за тем, как ведутся дела в преступном мире: никто друг другу не верит на слово, а если и верит, то заранее обкладывает коллегу тротилом из поводов для шантажа и рычагов давления. Яшма закручивает гайки, откровенно издевается, когда дело доходит до сотрудничества, Алмаз понимает только угрозы или материальную выгоду, Бесса, пусть и позволяет себе немного экстремальные виды развлечений, всегда держит ухо востро и тычет в лицо пушкой, стоит неосторожно вздохнуть или пернуть. И Какавача понимает это головой, просто… это обидно, бля. Обидно, что не существует парадигмы, в которой можно открыто общаться с теми, кто приятен, открывать сердце близким, без страха делиться сокровенным и теплым. Вернее… существует. По ту сторону морального компаса. А у Какавачи, как известно, ориентация — север. И он сам предпочел эти жалящие до горячего онемения холода. — Ладно, вот как мы поступим… — спустя полминуты молчания Бутхилл отнимает ладонь от лица и указывает раскрытыми пальцами вперед. — Я понимаю, почему ты хочешь ему доверять, прелесть, правда. Поэтому я наведу пару справочек по нему, и, если не найду ничего инкриминирующего, мы примем твою версию, хорошо? — Хорошо… — жалобно выдыхает Какавача, подступая поближе и вжимаясь лбом в его грудь. — Вот так, солнце… Прости, пожалуйста… — Теплые губы отпечатывают на лбу поцелуй за поцелуем — легкие, как любопытствующие касания кошачьего носика. И снова… за что? — Забыли… Еще несколько раз Бутхилл касается его лица, а затем отстраняется. В его глаза возвращается взбалмошный блеск, мгновенно заставляющий всю ауру искрить. Даже ветерок подбивает его прядки немного вверх, будто белоснежная шевелюра вот-вот встанет дыбом. — К тому же, тебе не о чем беспокоиться. Алмаз подкинул мне зацепочку. Хочешь поучаствовать в «настоящем» деле?

…

Оказалось, что, когда Бутхилл вышел поговорить с «пиздюком», тот передал весточку от своего начальника. Алмаз, вопреки всем ожиданиям, сдержал свое слово и действительно подсуетился по вопросам Яшмы. По его словам та инфа, которую они вытащили из «Подземной» крысы, привела их к локации одной из узловых точек «Гончих». Так что сегодня они едут хакать — блин, какое слово клевое, как же Какаваче нравится его произносить — их сервер. Под покровом ночи — матушки всея Сигонии и каждой копошащейся в ее утробе недобропорядочной твари — их машина по обыкновению паркуется в нескольких сотнях метров от точки. Вниз по улице, примерно в таком же расстоянии от цели, стоит минивэнчик с ударной группой от «Легиона», которую им великодушно выделил Алмаз для этого дела. «Маленький рейдик» — так он это назвал по телефону. Но приехали Бутхилл с Какавачей все равно отдельно — потому что нужно было сначала безопасно вытащить данные из серверной и только потом штурмовать. — Еще раз: если все пойдет не по плану, кидаешь меня и делаешь ноги. Не важно, что это будет. Я уж найду, как выкрутиться. Тебе понятно? — спрашивает любовник, наклоняясь к Какаваче для того, чтобы уже третий раз за вечер проверить его экипировку. Тот только вскидывает вверх большой палец в зимней перчатке. Бутхилл собрал его, как мать в детстве на прогулку: бронежилет вместо фуфайки, протектор на шею вместо шарфа, куча каких-то ремней, держащих на себе уплотнения, по всему телу, что дедовские рейтузы с резинкой на пятку. А еще линзы на глаза и шлем на тыкву вместо шапки. Жарко в этом, конечно, неописуемо. Может быть, никакая пуля ему сегодня не грозит, зато смерть от обезвоживания — вполне. — Хорошо. Знаки ты помнишь? Как же, блять, их не запомнить… Вчера пол ночи зубрил, чтобы Бутхилл угомонился со своими учениями. Поднятая рука со сжатым кулаком — «замереть», такая же, но двигающаяся вверх-вниз — «бежать», раскрытая, но махнувшая сверху-вниз — «пригнуться» и так далее… — Правила? — не унимается партнер. — Я помню все, что ты мне объяснял, — невнятно бурчит Какавача сквозь балаклаву. Бутхилл опять носится с ним, как с дитем малым… И страху навел — мама не горюй, хотя вряд ли все это вообще пригодится. Но да ладно, пускай… Какаваче сегодня ничего не испортит настроение — он настолько заряжен предвкушением, что сам об себя электричество генерирует. — Ладно… Тогда вперед. И пошуршали ноги по асфальту. У Какавачи, если честно, с каждым шагом сердце подпрыгивает и отдается в горле щекоткой. Даже не верится! Полноценное дело для них двоих, взломы, пушки, опасность за каждым углом!.. Если бы весь этот обвес на нем не был таким тяжелым, он бы, наверное, запрыгал от возбуждения. Зашли в здание они без особых проблем. За исключением нескольких крысьих смешков из ближайшей подворотни, где сидели легионовцы, конечно — их явно позабавил наряд. Справедливо, ничего не скажешь… Ни один из них, и даже Бутхилл, так старательно к миссии не нарядился, ограничившись жилетами и масками на лицах. Все то время, что Бутхилл взламывал дверь и что они шли по задушенным темнотой коридорам, Какавача нетерпеливо покусывал губы. Мягкая, слегка влажная от дыхания шерсть периодически забиралась в рот и сминалась. А его просто… просто невыносимо торкало от одного шанса находиться здесь и сейчас, в моменте опасности и непредсказуемости. Он почти специально пугал себя, вылавливая случайные тени в коридорах и кинутые невпопад взгляды гончих на постах. К сожалению или к счастью, правда, ничего непредвиденного не произошло, как он и предполагал. До тех пор, пока не зашли в серверную. «Тюкнул его слегка» — обычно говорит Бутхилл в отношении тех, кого вырубает одним точным ударом под черепушку. А в этот раз… Ох, господи помилуй, в этот раз это «слегка» обратилось хрустом сломанного позвоночника сисадмина, так расслабленно попивавшего свой кофеек. Движение у Бутхилла было рваное и безжалостное — так сворачивают шеи недоношенным животным, чтобы долго не мучились. Какавача, если честно, даже хруста не услышал. Настоящая работа… вот какая. — Тск… зараза, — раздраженно шепчет Бутхилл, несколько раз щелкнув мышью. — Чего там? — Какавача, доселе пялившийся в безжизненное лицо «Гончего», приходит в себя и заглядывает ему через плечо. — Запаролили все, сволочи… На, подержи, — любовник всовывает в его руки «пикалку», которую Какавача прячет в кармане на бедре. Эта пикалка, как объяснили до миссии, нужна для того, чтобы оповестить ребят снаружи о позволении начать штурм. Им должно понадобиться около пяти секунд, чтобы пересечь улочку и ворваться в здание, а дальше… дальше будет то, ради чего Какавача сюда и пришел. Но это все потом. Сначала… а что сначала? — Чего делаешь? — взбудораженным шепотом осведомляется он у Бутхилла, который обшаривает ящик за ящиком. — Отвертку ищу. Придется забрать у них диски и уже потом ломануть. О! — он извлекает из стола инструмент, — совсем небольшой, длиной максимум в ладонь — а затем возвращается к ковырянию компьютера, только в этот раз снаружи. Выдергивает из разетки провод, переносит системник на стол и принимается дерганно откручивать болтики на крышке. — Че тупишь? На шухере стой! — приказывает он едко, кинув короткий взгляд на напарника. — Ой, да! — спохватывается тот. Но стоять и слушать коридор объективно не так интересно, как-то, что происходит вглубине комнаты. Прищурившись, Какавача пытливо наблюдает за тем, как его партнер проворачивает все те же махинации с компонентами, какие он делал сам, когда собирал сервер, только в обратном порядке. Тихонечко брякая, винтики приземляются на стол один за другим. Затем, точно препарирующий лягушку студент меда, Бутхилл извлекает из корпуса две небольшие пластинки SSD. Держит их бережно, почти кончиками пальцев, как бабочку за ее хрупкие крылья, а затем распихивает по карманам на груди. — Еще один… — сообщает он тихо. Атмосфера по-настоящему завораживает. Лунный свет сочится из окна, поглаживает их облаченные в траурно-черное головы и плечи. Только по кому траур? Какавача не уверен, как ответить на этот вопрос. Свои прошлые убеждения он похоронил уже давно — подтверждением этому выступает этот самый труп, лежащий под ногами и еще розовощекий, будто просто спящий. Жалко ли его?.. Совсем немножко. Недостаточно, чтобы присесть и прикрыть глаза или подумать о том, была ли семья. Отвернулся — и его больше нет. Как нет дороги назад в обычную жизнь. Какавача проводит пальцем по корпусу пистолета в своей руке. Даже не верится, что это принадлежит ему. Увесистое, рельефное, угрожающее… Малюсенькая мошка залетает в окно, купается в лучах. Ух ты… уже настолько тепло? Или эта горемыка — потеряшка из Золотого Мига? Паникует что-то, мечется под потолком… А чего паниковать-то? Ничего же не- — Оп-па… кто это у нас тут? Незнакомый голос сопровождается приветственным поцелуем от дула в заднюю сторону шеи. …бля. Может быть, Какавача не слышал хруста, с которым сломалась шея сисадмина. Зато он отчетливо слышит, как скрипят зубы Бутхилла, когда он поворачивает голову. Его глаза, расширенные настолько, что вот-вот выкатятся из орбит, исполнены гремучей смеси ярости, отчаяния и разочарования. Его лицо меняет положение медленно, точно у только что проснувшейся от глубокой дремы совы или заржавевшего болванчика. Какавача только и может, что виновато свести брови к переносице и приподнять дрожащую руку. Кулак с выкинутыми из него указательным и большим пальцами — «пистолет». За гончим подваливаются еще двое. Такие же ухмыляющиеся и с оружием в руках. Оружием, которым подталкивают Какавачу к середине комнаты. — Руки! — приказывает один из них, переводя оружие на Бутхилла. Тот только нервно усмехается. «Руки» и правда заняты делом — одна из них мечется к бедру, готовая начать перестрелку, только вот… Какаваче не суждено увидеть, дотянулся ли он, потому что в этот самый момент он получает удар такой силы, что его отбрасывает на пол. Спину простреливает острой болью, будто позвоночник только что пошел трещинами и вот-вот раскрошится, язык западает далеко в горло, пистолет из руки укатывается куда-то дальше по ковру. Вместо выстрела реакцией на это служит дерганный, едва ли не всхлипывающий вдох. — На колени! — рявкают сверху. Какавача изо всех сил пытается отдышаться и сохранить хотя бы какое-то подобие сознания сквозь пронизывающую бок боль, пока чужие руки встряхивают и усаживают его рядом с любовником, который уже покорно приклонил колени рядом, глядя четко в пол. Радужки его остекляневших глаз слегка подрагивают, будто выслеживающие насекомое на полу, ресницы не моргают, застывшие на одном месте. — Чьи?! Что здесь делаете?! — спрашивает гончий, ткнув в Бутхилла пушкой. Тот не отвечает. Только крутит пальцы на своих коленях. — Еще раз спрашиваю, чьи вы?! — пистолет направляется уже на Какавачу. В этот раз он получает ответ. Бутхилл разворачивается, за что тут же получает оглушительный удар прикладом в щеку. Он не падает и не скулит, лишь стискивает челюсть сильнее и вскидывает волчий взгляд на оппонента. Тот фыркает, а затем в секунду срывает с мужчины маску. Каскад из белых волос, забранных в хвост, романтично ловит на себе голубоватые блики из окна, кровоподтек в виде жирного полумесяца смазывается до уха. гончий ахает. — Бут-мать-твою-хилл… Собственной персоной! Да ладно?! Пха-ха! А мы тебя ищем! Второй гончий — тот, что с винтовкой — тоже проявляет интерес, заглядывая в лицо пленника. — Ебать… Реально он. Ты что ж не сказал, что зайти планируешь, голубчик? Мы бы хоть чай поставили! Хитман продолжает хранить молчание. Теперь, когда на нем нет маски, отчетливо видно, насколько нервно он жует свои губы. Шнайдеровец ждет еще пару секунд, а затем переводит прищуренный взгляд на Какавачу. Кажется, и его весь этот маскарад забавляет, потому что он слегка закатывает глаза перед тем как приказать коллеге снять маску и с него. Та больно чиркает об нос, когда слетает с головы вместе со шлемом, вспотевшие уши обдает легким ветерком из окна. — А это еще кто? — гончий вскидывает бровь. Пистолетом он нажимает на одну щеку, затем на вторую, поворачивая лицо. Невооруженным глазом заметно, как от этих действий напрягается каждая мышца в теле Бутхилла. И шнайдеровец тоже это подмечает. Следующий его смешок уже куда более тягучий и многозначительный, а оттого… ужасающий. Кивком он приказывает что-то своему коллеге, пока сам вновь подходит к Бутхиллу. — Что у тебя в кармашках, крошка? — с этими словами он запускает свои змеиные пальцы в нычку на груди хитмана и выуживает оттуда SSD-шники. — Вот оно что… Алмаз, значит, все никак успокоиться не может? — фыркает мужчина, сунув их за пояс. — «Легион»… Не умеете вы по-человечески работать, сколько вас ни учи! И набираете себе, — он небрежно указывает на Какавачу оружием, — кого попало! То-то мы думали, Доберман давно на связь не выходит… Че молчим?! Где он, скоты?! — В одиночке у нас маринуется. Сами-то работаете, блять, как крысы помойные, — в этот раз Бутхилл отвечает без промедления, при этом смачно сплюнув им под ноги. Только вот это неправда. Тот, кого звали, видимо, «Доберманом», уже давно мертв. — Мы-то вашего хотя бы прикладом не херачим. — Да как же! Доберман, хочешь сказать, от щекотки раскололся?! — будто для профилактики, мужчина бьет еще раз, только уже по другой щеке. А затем ненадолго замирает, размышляя. Пару мгновений посовещавшись с соратником, он вновь возвращается к пленникам и в этот раз тычет пушкой в Какавачу. — Слышь, мелкий. Че, реально Доберман жив? — Да. И даже при всех руках и ногах. Они ему нужны, чтобы смены в кремухе за наших отрабатывать, — сипит тот. Гончий хмыкает. Недолго играет пистолетом в руках, а затем, наконец, выносит вердикт: — Что ж, ладно. Око за око, как говорится… Выбирайте, кого из вас мы оставим для обмена пленными, а кого прирежем тут, — он говорит это настолько буднично, что Какавача почти верит в то, что все это — театральная постановка, маленькая детская игра. В то, что его хватают за челку в порыве забавы. В то, что лезвие у его шеи — не острое, а просто охлажденное в морозилке для эффекта. — Ну?! Пять секунд на размышление! — Пять? — переспрашивает Бутхилл, кинув напарнику полный жгучей мольбы взгляд. Сердце в груди бьет набатом, отстукивает мысли об стенки черепа. Весело ли тебе? Вот так оно по-настоящему. Смешно? Драйвово? Привыкай. Это то, чего ты просил. — Пять… Если я правильно тебя понимаю… Рука незаметно юркает к карману, зажимает кнопку на пикалке. Ты найдешь, как выкрутиться… Правда же? — Уже четыре, — гончий усмехается, глядя на то, как дрожащая рука Какавачи указывает на соседа. — Что, прямо так? А он за тебя искренне волновался. Палец слегка вздрагивает. Дуло перенаправляется на белоснежную макушку. — Три. Пистолет-то у тебя, Бутхилл. Точно не поборешься за жизнь? — шнайдеровец допытывающе щурится. А лунные блики красиво танцуют в бездонных глазах, с небывалой нежностью глядящих в ответ. Хочется отвернуться. Хочется лишить себя зрения, чтобы не наблюдать за тонкой окрававленной улыбкой. Улыбкой на объективно привлекательном лице, которое кажется бледнее самой смерти. — Два. — Вача, — звучит мимолетное, как поцелуй от любящей матери на сон грядущий. Тише биения волн об берег и тише осуждающих шепотков самих звезд. Вместе со пистолетом во вскинутой руке сверкает что-то… знакомое. Металлическое. Отблеск, проносящийся над головой. — Оди- Очень часто у новичков в критической ситуации отрубается голова. Приходится действовать только на инстинктах. И именно инстинктивно Какавача перехватывает брошенную ему отвертку, которую так же рефлекторно вгоняет в бедро мужчины за собой. Точно по часам, как звон набатного колокола, раздается в коридоре первый залп выстрелов. Они режут уши, как режет уши визг мужчины сзади и как режет кожу на шее неаккуратно скользнувшее лезвие. Дальше зрение на мгновение смазывается, дизориентированное — еще один выстрел звучит сбоку, всего в метре, пока за шкирку синхронно подхватывает чья-то рука и небрежным, широким движением волочет в сторону, будто замахиваясь хоккейной клюшкой. Уже забытая боль в боку возвращается, перетягивает на себя внимание, как хнычущий по сущей мелочи ребенок. В унисон с еще несколькими разрозненными выстрелами, его встряхивают и заставляют подняться на ноги. — Соберись! — гаркает Бутхилл не своим голосом. Вот же… точно! Этот крик заставляет встрепенуться, вздохнуть, будто впервые в жизни увидев этот свет. Пинком Бутхилл подталкивает к нему упавший ранее пистолет, пока сам хватается за винтовку единственного оставшегося на ногах гончего. Рыча друг на друга, они борются и вихрем вьются по комнате, цепляя друг друга руками и ногами, точно один большой организм, рожденный вопреки всем законам матушки-природы. Какавача вскидывает пистолет. За этим всплеском беспорядочных очертаний вести в сотню раз сложнее, чем за самой продвинутой мишенью. Должен ли он вообще?.. Да соберись! В этот раз на него кричат уже не извне, но изнутри. Адреналин, желание помочь или подсознательная тяга узнать, каково это — каждый дал бы этому демону свое собственное название. Да и не важно, как звать черта или как его малюют, важно — к чему он побуждает. Ладони сами собой делают несколько отточенных движений и… Выстрел проносится прямо над головой гончего. Этого достаточно ровно для того, чтобы тот на мгновение оторопел, и Бутхилл ударил его лбом в лицо, вырывая оружие и сбивая с ног. Округлившимися глазами Какавача наблюдает за тем, как мужчина извивается и скулит под направленными на него жадными взглядами сразу двух дул. Бутхилл переводит на партнера взгляд, словно приглашая. — Я… в смысле, я не- Выстрел гремит раньше, чем Какавача успевает оправдаться или хотя бы сформулировать свою позицию по этому поводу. Бутхилл смотрит на него абсолютно безэмоционально, а такое горячо любимое и совсем недавно грустно улыбавшееся лицо за пару коротких минут обращается в непробиваемую каменную маску. — Они нас видели. Выживших не будет, — слова отскакивают от его зубов четко и холодно, как вызубренный до гравюры на подкорке сознания факт. В этот раз его не спрашивают, готов ли он. Не суют в руки шлем — лишь горсть уже знакомых SSD. А вместо напутствий и предупреждений звучит такое же приказное, беспомпромиссное: «Не отставай,» а следом — удар ногой в дверь. Бутхилл выходит из нее широким шагом короля прайда, оглядывающего свои законные владения и чувствующего себя на своем месте. И Какавача не был бы собой, если бы не счел все это горячим до закипания крови. А за дверью… их ждет такое месиво, которое даже словом «хаос» описать было бы преуменьшением. Это самая настоящая оргия всполохов цвета, световое шоу, какому бы позавидовали самые яркие праздники Золотого Мига. Разрозненные крики и выстрелы звенят и грохочут, хлопки и топот, рычание и стоны — одно адское варево в подготовленном лично сатаной котле из ощущений и опытов, грозящихся довести нервную систему до перегруза. Боль уже почти покинула тело, ее сменили ритмичные сокращения горящих мышц, прикладывающих все усилия, чтобы угнаться за силуэтом мечущегося из стороны в сторону любовника. Только он не кажется потерявшимся или несобранным, он… он будто бы становится единым целым с огненным торнадо вокруг себя. Даже уследить за ним, если честно, сложно. Кровь брызжет на белоснежную рубашку, галстук мотыляется туда-сюда попавшим в бурю знаменем «Черной Жемчужины». Зубы сверкают, как сверкают свистящие вокруг пули. Трудно поверить, что он — да и какой угодно человек, в принципе — способен ориентироваться в этом буйстве анархичных клякс из тел, вспышек и предметов, летящих во все стороны. Но он ориентируется просто великолепно: стаскивает какого-то шнайдеровца с легионера, награждая несколькими пулями в спину, затем встряхивает и соратника, влепив крепкую, но отрезвляющую пощечину. А потом проделывает все то же самое еще и еще, пока не зарябит в глазах. Какаваче приходится прижиматься к стене, чтобы не попасть под раздачу, но, если честно, он был бы не так против, умри он здесь и сейчас. Потому что он никогда в своей жизни не видел ничего более красивого. К черту рулетки и покер, к черту манящие непредсказуемостью слоты и самые безумные ставки. Настоящий азарт… живет здесь. В этом человеке. В человеке, который купается в крови и ест пули, как хлопья на завтрак. Чьи глаза не сияют, но горят первородной, стихийной яростью. В человеке, который знает, каково это — чувствовать себя живым, когда называешь ебаную смерть своей богиней. И кровь течет по жилам не холоднее плавленого металла, когда Какавача наблюдает за тем, как его партнер без какого-либо страха наносит удар за ударом и всаживает пулю за пулей во все новые и новые тела. Это не должно быть так прекрасно… не имеет право быть прекрасным. И тем не менее… иного слова сюда подобрать просто не получается. Уже через пятнадцать минут крики стихают, пули замолкают. Легионеры начинают подтягиваться для сбора на первый этаж, где Бутхилл сидит на последнем еще трепыхающемся теле, с искренним восторгом наблюдая за тем, как гаснут в его лице огоньки надежды на спасение. «Хрясь» — один из пальцев ломается, не выдержавший напора металлической хватки. «Хрясь» — еще один. Медленно, методично, сопровождаемые всхлипами и мольбами. И Бутхилл не смеется, как делает это обычно во время потасовок, нет… Он наблюдает за мучениями человека под ним с ледяным, бесчувственным, почти хирургическим интересом и сосредоточенностью. — Пожалуйста… просто застрели меня, — хнычет мужчина с раскуроченной до неузнаваемости ладонью. Хитман медленно наклоняется к его лицу, словно изучающий букашку на земле коршун. Заглядывает в глаза, глубоко вдыхает, будто пытаясь уловить страх носом… — Ее вы… не пожалели. Ее. Маленькую девочку с праздничным именем, которое теперь живет лишь на языке грязного чудища, в этот момент впивающегося в чужую шею клыками до упора. Какавача уже видел эту картину. Тогда, в «Пределе». Видел его сгорбленным, переполненным ненавистью ко всему живому. В тот раз… он остановил занесенный кулак и посочувствовал человеку, который сделал его любимому больнее всего. Но сегодня — не «тогда». И сегодня он понимает, что это банально не его место — указывать Бутхиллу на то, как вершить его месть. И он не будет. Даже тогда, когда взгляд заплывших глаз переметнется на него и замрет, напуганный созданным им самим образом. Вместо этого он мягким шагом переступит через тело у своих ног, преодолеет несколько метров бетона между ними… и вопьется в залитые кровью губы так страстно, как не делал еще никогда до. Это его монстр. Монстр, который обнажил для него свои кости. Монстр, который сыграл симфонию на его нервах. Монстр, которого Какавача боготворит за его монструозность. Когда он отстраняется, Бутхилл не меняется в лице — все такой же запыхавшийся и застывший в агонии, устроенной собственной психикой. Не глядя он выкидывает руку с пистолетом, наконец ставя точку на мучениях шнайдеровца. А потом… он почти вскакивает с его тела, в процессе подхватив Какавачу под ягодицы и закинув его на металлическое плечо, как послушный маленький мешок безоговорочного обожания. — Сами здесь заканчивайте. Инфу я взял, — бросает он первому попавшемуся легионеру, пока широким шагом идет к выходу из здания.

…

До машины они дошли полубегом. Какавача, если честно, даже не осознал, насколько быстро его дотащили и что проносилось мимо. Просто распустил волосы любовника и зарывался в них носом, сжимал охапками между пальцев и тянул, словно в них хранились образы того, что только что случилось. Не отрезвил его и удар головой об заднее сидение автомобиля, куда любовник его почти закинул, пока сам рывками отодвигал передние сидения подальше, освобождая местечко сзади. — Ты понимаешь, что ты сделал?! — Бутхилл рычит холодно и ядовито, наполовину все еще торчащий из двери тачки, но уже стягивающий с него осточертевшие ремни и оставляющий рваные поцелуи на освободившихся участках кожи. — А?.. — жалко скулит Какавача, всем естеством подающийся вперед в его беспощадные руки. — Ты меня не послушался, — рывком хитман срывает с него последний протектор, — поставил под угрозу всю миссию, — футболка улетает в другой конец салона, а небрежные поцелуи покрывают плечи, — и едва ли сдох нахуй! — штаны отправляются следом, на ляжку приземляется несдержанный, горячий шлепок. — Тебе есть вообще, что сказать в свое оправдание?! Это рычание… отдается в барабанной перепонке и вибрирует в костях не хуже массажа. Какавача хнычет и постанывает, позволяя металлической руке грубо хватать себя за запястья и лодыжки пока чужие зубы царапают чувствительную кожу тут и там, покрывая ровными, сочно-алыми бороздами. — Бутхилл… — выдыхает он завороженно и восхищенно, захлебнувшийся искренним благоговением. — Что?! — рявкает мужчина, оторвавшись от его ляжки. Единожды Какавача моргает, и его лицо уже оказывается прямо перед глазами — холодное, раздраженное, опасное. — Еблан мелкий, ты хоть понимаешь, что я говорю?! Для тебя это все игра, развлечение?! Ты хоть что-то из этого воспринимаешь серьезно?! — Мф… я… — он невольно закатывает глаза, обтираясь об так удачно вставшее между ног колено. — Ебанутый, блять, торчок, — каждое слово жжет уши. Каждая гласная дрожит от ярости. Чужие пальцы сжимаются на челюсти, заставляя смотреть четко в лицо партнера. — Тебе это все понравилось, так?! Ты бы это повторил, если бы я тебе позволил?! — Б-бутхилл… — Что?! Мать твою, что?! — Я ведь… — Ослабшие, дрожащие руки прокаженного тянутся к любимому лицу, смазывают остатки крови с уголков губ. Блуждающие болотные огни — узники этих обсидиановых глаз — искрят и плюются углями, почти осязаемыми в этом состоянии околонаркотического кайфа. — Ты ведь… Ты меня любишь… Ебнутого торчка… Я тебе нравлюсь, нравлюсь, правда? — Какавача заикается, спотыкаясь об собственную речь и попытки коснуться чужих губ своими. Бутхилл вздыхает. Подается вперед, вплетаясь в поцелуй — грубый и требовательный, почти ощущающийся как наказание, а не как акт близости. Его зубы задевают язык, местами рвут, где-то царапают. — Обожаю, — мурчит он настолько гортанным, глубоким тоном, что, кажется, сердце проваливается в желудок с глухим рокотом. — И поэтому… — он распрямляется. Волосы на его макушке слегка подминаются, встретившиеся с потолком, — …я буду учить тебя так, как учили меня. Раз уж ты не понимаешь по-хорошему. Вниз, — одним взглядом он указывает на пол. Пожалуйста… Какавача не понимает, было то сорвавшееся с губ слово или мысль, просто настолько громкая, что даже Бутхилл ее услышал. Едва он опускается на колени, его волосы тут же хватают в охапку и утыкают носом в пах, насквозь пропахший металлом и смертью. Он не может не закатить глаза, вдыхая этот аромат полной грудью, а рычащий смешок сверху только раскочегаривает настроение, вгоняя его глубже в челюсти саморазрушительной эйфории. В этот раз мокрый пульсирующий член пропихивают ему сразу мимо гланд. Без вопросов, без уточнений, будто проверяя на прочность новую игрушку. Может быть, эта игрушка порвется — уже спустя пару минут у него начинают ныть уголки губ. Может быть, из нее повылезает набивка — чужие пальцы колупают свежий порез на шее, мажут кровью пшеничные прядки, пока вторая рука держит так сильно, что, кажется, может напрямую оторвать голову. Может быть, эта игрушка и вовсе сломается и уже никогда не будет прежней — соки бурлят в глубине гортани, периодически выплескивающиеся к носу и душащие. А взгляд… святые угодники, этот взгляд! Это не взгляд его любовника. Это не взгляд сдержанного, терпеливого Бутхилла, который всегда был рядом и помогал зализывать раны. Это такой же незнакомый, дикий, чужой взгляд, какой он видел в тот день. Сегодня это не игра, не пьеса. Сегодня это взаправду. Он нашел то самое чудище, которое сковало по рукам и ногам с первой встречи. Бутхилл грубо оттягивает его от себя именно в тот момент, когда зрение начинает мутнеть, а голова благостно кружиться. Воздух кинжалом устремляется в легкие, колет ошметками слюны и предэякулята, как колет щеки безжалостная метель. Но откашляться Какаваче не дают — вместо этого суют в руку бутылек свежей смазки и вновь насаживают ртом на себя, сминая язык и щеки. Длина гуляет взад-вперед так быстро, что периодически соскальзывает и неприятно врезается в слизистую. Возможно, завтра будут синяки… прямо как у Бутхилла на члене, потому что Какавача уже совершенно не в силах контролировать себя. То и дело челюсть щелкает от перенапряжения, зубы проезжают по коже — последнему нежному лоскуту, что остался на этом теле. Какавача уже почти не чувствует своих пальцев, растягивающих так поспешно, как только может вообразить его сознание сейчас. — Гх… Кхах! — он приходит в себя с кашлем и весь залитый слюной. Он вырубился? Может и так. Кажется, его драли в горло без остановки последние минут десять. Хотя кому он врет… он даже близко не ориентируется во времени сейчас. — Не отключаться, — За стальным баритоном следует пощечина, немного приводящая в чувства. Вопреки всей логике Какавача льнет к только что ударившей его руке и почти в беспамятстве целует саднящими губами пальцы. — Бутхилл… пожалуйста, пожалуйста… — Что «пожалуйста»? — Раздраженный баритон жжет уши больнее пощечины, палец забирается в рот, оттягивая щеку. Какавача слегка прикусывает его, пытаясь заземлиться. — Пожалуйста… можно внутрь? — Что? Член? — Пожалуйста… — он подается еще ближе, еще отчаянее, будто от того, получит ли он сегодня оргазм, зависит вся жизнь. Беспорядочно целует у основания, выше по животу… Любовник вздергивает его лицо на себя, заглядывая в глаза. — Посмотри на себя… — он фыркает. — Едва ли полгода назад был первый анал, а теперь ты умоляешь меня о члене на коленях? — Потому что это ты… потому что я люблю тебя… — Завались. Плевок в лицо не приводит в чувства, но скорее только сильнее раззадроивает, заставляя ерзать на изодранных ковриком коленях. Чужой голос рокочет где-то сверху, будто пришедший из другого мира. А потом Какавачу с легкостью подгребают под себя и усаживают на колени, небрежно смазывая прямо в процессе. Хочу, хочу, хочу… хочу грубо, хочу опасно, хочу страшно… хочу тебя, тебя такого. Умоляю! Проникновение выходит медленным и даже слегка болезненным. Все это время Какавача беспорядочно целует чужие губы, впивается пальцами в волосы, тараторит сбивчивым шепотом какой-то бред, который и сам не до конца понимает. Ему дают передышку буквально на пару секунд, прежде чем слегка приподнять и насадить на всю длину так резко, что, кажется искры начинают фонтаном брызгать из глаз. Никакой жалости. Только животное самоудовлетворение. Бутхилл не пытается подстроиться под его темп, не выбирает удобную глубину и угол, просто позволяет его внутренностям скользить вверх-вниз по стволу, словно он — плавящийся на горячем ноже кусок масла. Повезет, если заденет простату, а не просто пройдет по задней стенке, оставив неудовлетворенным. Повезет, если собственный член скользнет по чужому животу и получит хотя бы минимальную стимуляцию. Повезет… Какавача откидывается на спинку кресла за собой, обвивает подголовник руками, не переставая судорожно материть свои измученные, донельзя уставшие ноги. Голос срывается и булькает, становится хриплым и потускневшим, почти как у Бутхилла. И для Какавачи, наверное, нет ничего более приятного, чем то, что они делают сейчас. Рвут друг другу глотки и ломают психику, чтобы почувствовать хоть что-то — какое-то низкое подобие любви, принятия и умиротворения в этой примитивно-вульгарной телесной связи. Когда Бутхилл льнет к нему ближе, Какавача невольно поджимает пальцы на ногах. С таким углом становится слишком, слишком хорошо… Он подается вперед, надеясь получить привычный поцелуй, но… вместо этого только-только зажившая шея вновь встречается с зубами, истязающими нежную плоть и орошающими хрупкие плечи каплями из смеси слюны и крови. От этих ощущений троит и крутит не хуже, чем от того бэд трипа, что был у него на «сладком сне». И тот возглас, — наполовину стон и наполовину испуганный визг — что сам собой вырывается из легких, слышно, наверное, даже вне машины со всей ее звукоизоляцией. — Терпи, — Доносится до слуха наполненная безразличием команда. — За каждую твою ошибку сегодня ты получишь еще по одному. Да? Да?! — Да, — всхлипывает Какавача, беспомощный и сжавшийся под его весом. — Прекрасно. За что был этот? — Я… я… Нгх! — чужой язык проходит по свежим ранам, параллельно растормошив старые. — За т-то, что… Отвлекся на шухере… — Правильно, — мурчит Бутхилл, посасывая свежие ранки и слегка ускоряя темп, с которым насаживает саднящее тело на себя. — Дальше? — Я… невнимательно отнесся к твоим урокам, п-прости!.. Последняя гласная дрожит и срывается, гуляет по салону неумелым вибрато, прерванная очередным укусом. Неконтролируемые потоки слез струятся по зардевшимся щекам, пока ненасытный язык все гуляет по отметинам, периодически зарывается в лунки, чтобы просмаковать плоть. Шея горит почти так же сильно, как горит сейчас в преддверии оргазма член, трущийся об твердый пресс партнера, беспокойные ноги барабанят по сидению, пусть Какавача и знает, что не вырвется, как бы ни пытался. — Извини… Извини, что я опять чуть было не умер на твоих глазах… В этот раз Бутхилл не отвечает. Вербально. Вместо этого его зубы покрывают серией мелких укусов шею с другой стороны, плечо, руку, даже задевают ключицу. Какавача поджимает ноги почти в позу эмбриона, обвивает руки вокруг его спины, царапая лопатки и ребра… А качественные фрикции делают свою работу четко, как часы, выбивая из него стон за стоном и спазм за спазмом. Тяжело дыша, он просто отдается ощущениям: объявшему его ужасу, острым шепоткам боли от прикосновений к ранам, удовольствию от стимуляции простаты… После их первого анала он, помнится, пошутил, что будет тяжело перепрыгнуть заданную планку. Что ж… Бутхиллу каждый раз удается это каким-то образом делать снова и снова. Выкручивать и выжимать его до последней капли так, что от оргазма отключается напрочь мозг и сбоят все органы чувств. То же происходит и в этот раз: мышцы, перенапряженные и перестимулированные, получают долгожданную разрядку и лихорадочно дрожат после нее еще на протяжении секунд десяти. Стоны и всхлипы неконтролируемым потоком вплетаются в льющийся с губ обильный мат, глаза теряются в черепе… Но Бутхилл не останавливается. Не сегодня. Вместо этого он вновь откидывается на спинку и ведет Какавачу за собой, чтобы уложить его трепещущее тело на свою грудь. Терпи — повторяет его фантомный голос в голове. И Какавача послушно терпит, позволяя любовнику насаживать себя на член не хуже одноразовой игрушки. Он мягко скулит в чужие уши, разве что выходит это совершенно не нарочно. Просто его губы в такой позиции упираются прямо в челюсть Бутхилла, а организм слишком остро реагирует на малейшее касание. Он уже даже не уверен, нравится ли ему — с каждой новой секундой создается впечатление, что из него выбивают способность мыслить и чувствовать, ампутируют нервные окончания, пока он не превратиться в невменяемую, безвольную мясную кашу. — Знаешь, за что это? — Бутхилл мягко толкает его плечом, заставляя взглянуть на себя. — З-за что?.. — За то, что все равно не испугался меня, — полушепчет он уже ласковее и нежнее, прежде чем втянуть втянуть партнера в противоречиво мягкий, теплый поцелуй. В этот раз он старательно прячет зубки и мягко зализывает оставленные ранее царапины. Эти жесты расслабляют мгновенно, словно звонок в колокольчик для натренированной собаки. Вся усталость и боль спадают так быстро, словно все это время были напускными. Вместо них по животу вместе с несколькими последними толчками расползается приятный, баюкающий жар. Еще пару минут они сидят в тишине, пытаясь отдышаться. Бутхилл молча целует раны на плечах любовника, а Какавача в свою очередь шепчет ему в уши согревающие нежности и комплименты. Это… даже близко не здоровый секс. Однако это тот секс и та близость, которые нужны им, чтобы быть нездоровыми вместе. — Покурю? — спрашивает Какавача, слабо ухмыльнувшись. — В окошко, — шепчет Бутхилл, все еще расцеловывающий его уши и наглаживающий спинку. Какавача игриво закатывает глаза, но все же слушается. Уф! А ведь хорошо, что окно открыли, бр-р! У них салон так пропах кровью и смазкой, что аж в глазах троилось, а он только сейчас понял. Так бы задохнулись оба, если б не решил пыхнуть… Кожа быстро покрывается мурашками, вылизанная прохладным весенним ветром. Бутхилл на мгновение отстраняется, чтобы взять с переднего сидения свое пальто и бережно накинуть на плечи партнера, за что получает чмок в носик и затяг самокруточкой. За то время, что они «выясняли отношения», солнце уже успело показать свою робкую блондинистую макушку из-за Сигонийских пятиэтажек. Интересно, успели ли легионеры к этому времени закончить с уборкой? — Кукушонок… — зовет он задумчиво. Локти раскиданы в разные стороны по кромке окна, макушка слегка свешивается на улицу. Струйка пряного дыма хвостиком сказочной рыбешки трепещет взад-вперед на воздушных потоках. — М? — Моська с вымазанной кровью челкой высовывается рядышком, руки притягивают к себе немного ближе, согревая еще и объятиями. — Ты… поэтому зубы оставил, да? — Ну… Они, вообще, в работе периодически пригождаются. Но в основном, ам… — он немного медлит, уводя взгляд… А затем медлит еще сильнее. Щурится, хмурит брови, несколько раз меняет положение головы, высматривая что-то за спиной Какавачи… А потом, прежде чем последний успевает осведомиться о так называемой причине тряски, бесцеремонно пихает его назад в салон. — Да какого?.. — Какавача уже хочет возмутиться, но любовник прикладывает палец к его губам до тех пор, пока их окно полностью не закрывается. Сигарета так и остается тлеть в пальцах, добавляя к притарно-металлическому аромату нотку землистости. — Посмотри! Только осторожно, умоляю тебя, — Бутхилл тычет пальцем за его спину с выражением неподдельного шока на лице. Слегка поморщившись его впечатлительности, Какавача разворачивается. Стенка сидения впереди блокирует вид, а потому приходится тянуть и без того неподвижную и подопухшую шею, чтобы выглянуть за нее. Стоп. Что за?.. Две фигуры неспешным шагом приближаются с другого конца улицы. Фигура со светлой косой и цветастыми варежками и коренастая, бритая под «ноль» фигура потемнее. Глаза Какавачи расширяются в абсолютном шоке. — Это?.. Да нет, не может быть! — Подождем, пока подойдут ближе, — Бутхилл припадает к окну виском, мнет об него раненую щеку. И вот… Как сильно бы хотелось, чтобы они просто ошиблись. Чтобы это было совпадение. Какавача до последнего был готов скидывать это наваждение на потерю крови или какой-нибудь брак в линзах, но… — Все нормально? — голос светленькой девушки доносится сквозь звукоизоляцию машины. Темная женщина же тормозит рядом. Она вглядывается в окна своим тяжелым взглядом бывалого вояки. Взглядом, под которым тут же хочется начать извиняться, даже если ничего не сделал. Пусть все стекла в этой тачке затонированы, что Какавача, что Бутхилл одновременно задерживают дыхание и вжимаются каждый в свое кресло. — Да. Все нормально, Алмира, не переживай. Пойдем, мы уже почти на месте, — отвечает густой контральто.