Постоянный клиент

— Твоя сестра работает с «Гончими»! Прекрасно, нет, волшебно! Охуенно, блять! Просто, нахуй, заебись, песня! Разумеется, первым делом после случившегося пришлось прятать тачку. Опять. И обзванивать всех информаторов по квартире Бутхилла. Снова. А вот теперь — справедливо, — но все же в очередной раз наступило время истерик. Бутхилл ходит кругами по гостинной, кусает губы, наматывает пряди на пальцы. Периодически по паре волосинок застревают в шарнирах и падают на ковер потерявшимися на потоках осеннего ветра паутинками. Какавача же полусидит на столе, скрестив ноги и покусывая ногти. — Да не работает она, — защищается он хмуро и слегка вяло. Может быть, был бы поактивнее, тоже бы туда-сюда шатался, если бы все так ужасно не болело. Шею сводит спазмами, кожа на плечах скукоживается, покрывшаяся ледяной пленкой мурашек. — Да?! А что мы тогда застали?! Душевную прогулку старых подружек?! — Не знаю, бля! Я просто не верю, что она на это способна! — Если у тебя есть какие-то аргументы в ее пользу, я весь внимание! — Бутхилл раскидывает руки, будто приглашая обняться. Какавача медлит. Какие у него могут быть аргументы здесь, кроме наивного «я так чувствую», ну вот правда?.. Любовник между тем строит почти насмешливо-недоверчивое лицо: вскидывает брови, растягивает губы в подобии куцей короткой улыбки, быстро моргает слипшимися от крови ресничками. Тьфу… Гадство. Не столько в том, что комедию ломает, сколько в том, что в который раз доказывает, что Какавача попал в реальность, в которой он не может доверять даже Мире. Мире, мать ее! Его родной сестре! — Вот то-то и оно! — выплевывает Бутхилл, притопнув ногой и отвернувшись. А что тут остается? Только ссутулиться и шмыгнуть носом, пропитываясь едкой правдой жизни, как марля спиртом. Пока партнер продолжает коротко цокать языком и мельтешить в боковом зрении своим неугомонным хвостом, Какавача уходит в свои мысли. Зачем Мире якшаться с «Гончими»? И почему она ничего об этом не сказала? Может быть, просто не знает, с кем имеет дело, и они с Бессой реально каким-то чертом подружились?.. Да нет, это абсолютная ересь, даже самого себя в этом убедить не выходит. Ни один вариант в голову не приходит, как и где эти двое могли бы познакомиться. Да и Бесса обратилась к сестре по полному имени — а Мира этого терпеть не может! Короче, какой-то абсолютно невменяемый тупняк… — Может, я ее просто спрошу об этом?.. — Какавача гудит эту мысль себе под нос тихо, как гуляющий под дверью робкий сквозняк. Он скорее ее даже не озвучивает, но проговаривает сам для себя, разжевывая, чтобы понять, насколько бредово она звучит вслух. Бутхилл останавливается. Его лицо оборачивается, его глаза исполнены столь концентрированного, всеобъемлющего шока, будто он искренне не верит, что не нагаллюционировал себе эту фразу. «Ты не мог это сейчас сказать» — фраза читается в его мимике ясно и громко, громче, чем любой вскрик. И Какаваче становится искренне неловко под весом его взгляда. — Ты совсем головой тронулся? — срашивает любовник с плохо скрываемым наездом. — Я просто размышляю, — бурчит Какавача, сморщив нос. — Это самая тупая мысль, что ты когда-либо высказывал. Воу. Неприятно. Нет, реально неприятно. За свою жизнь Какавача всякого натерпелся: и расистских шуток от однокурсников, и оскорблений в лоб от Алмаза, и отношения, как к предмету, от Яшмы… Всегда было более-менее похуй. Но именно в этот самый момент, после не такого и грубого замечания от Бутхилла, ему стало по-настоящему, блять, обидно. И вот с одной стороны, Бутхилл точно так же общается со всеми своими коллегами: хочешь быть напарником — хоти и обращения соответствующего, а с другой… — Это было… грубо, — цедит Какавача сквозь зубы, еще не до конца оправившийся от ступора, прошившего тело после этих слов. — Просто прямолинейно, — отрезает партнер твердо. — А, точно, — фыркает Какавача, закатывая глаза глубоко в череп. — Я впервые в жизни не предложил вариант, способный решить все проблемы с первой попытки, я вообще конченый дебил. Спасибо за честность. — Я не это сказал. — Нет, нет, все правильно! — распаляется он. — Это же ты у нас ебаный гений, следователь, специалист по информационной безопасности, мегамозг, плейбой и миллиардер. Зачем я вообще что-то говорю, если я просто дополнение к твоей сиятельной персоне?! Может, вообще меня пора в сумочку дамскую запихать и под мышкой носить, чтоб уж точно знал свое место?! — он сам не замечает, что к концу речи срывается на крик. — Прекрати, — голос Бутхилла вздрагивает на последнем слоге, точно звонкий удар последней капли терпения, упавшей в переполненную чашу. — Ты прекрати! Хотя бы послушал, что я сказать хочу! Может- — Я уже однажды послушал! — перебивает Бутхилл ответным криком. — И теперь Бесса все еще жива и ходит под ручку с Мирой! Если бы не ты, этой хуйни бы не было сейчас! — Прекрасно! — Какавача всплескивает руками. — Я такой гандон, что решил проявить капельку сочувствия к другому человеку! Прости, что встал на пути у твоих садистических тенденций! — Ты думаешь, мне приятно от тебя это все слушать сейчас?! — А что?! Ты же сам хотел прямолинейности! Вот она, пожалуйста! — Охуенно! Вот, значит, как мы общаемся сегодня?! — баритон, обремененный извечной хрипотцой, к этому моменту уже начинает напоминать надрывистые, вымученные рыдания одичавшего отщепенца. — Мне напомнить, что мы там задержались в первую очередь по твоей инициативе?! Потому что ты, блять, не смог последить за ней в зале и вместо этого опять ушел в ебаный лудоманский угар?! Может, об этом хочешь Мире рассказать, а?! — Точно, да, ведь, чтобы спросить, необходимо сразу выложить на стол все карты! У дурака что на уме — то и на языке, верно?! — не унимается Какавача. Он уже даже не до конца отдает себе отчет в том, что чувствует и говорит, просто не находит в себе сил успокоить беснующихся в табакерке груди чертей. — Только из нас двоих дурак не я, я-то могу осторожно переговорить, не раскрывая своих намерений! — Дурак — тот, кто, ввязавшись в терки между двумя группировками, продолжает надеяться на какое-то добро и честность! — Может, и на тебя тогда не стоит надеяться?! Какавача уже полностью готов к тому, что в следующую секунду на него продолжат орать. Что назовут мерзким торчком, как в машине, что сравнят с отцом, что, может быть, кинут в него чем-нибудь, чтобы отрезвить. Однако Бутхилл… резко замолкает. Густая пауза повисает над головами, эхом заполняет комнату, высвобождает ее из-под бремени их криков. Они никогда еще так не ссорились. Даже в то время, когда Какавача искренне его ненавидел, Бутхилл не позволял себе орать на него во весь голос. Никогда еще не было настолько продолжительно, настолько неконтролируемо, настолько громко, что, будь они в Золотом, на них бы уже вызвали полицию за шум. Только вот загвоздка: они не в Золотом. Они на зарыганной хате в Сигонии, где соседи наверняка слышат их разборки через картонные стены. Слышат и игнорируют. И от этого как будто бы только хуже. Весь мир снаружи — это либо безучастные наблюдатели, либо враги. Они абсолютно одни. А потом Бутхилл приходит в себя. Он громко сглатывает, на секунду откидывает голову назад, будто смахивая слезы. А затем широким шагом проходит мимо него к двери в коридор. — И куда ты собрался?! — Какавача высказывает претензию все еще враждебно, пусть и на тон ниже. — Я не хочу продолжать этот разговор, — отвечает любовник задушенно. Протез уже покоится на металлической ручке. — А я не хочу, чтобы ты обвинял мою сестру во всех грехах и даже не давал ей возможности объясниться! — Она работает с человеком, который убил мою ебаную дочь! На фоне болезненно взвывшего сиреной баритона раздается глухой бряк железа. Оба мужчины на секунду замирают, таращущиеся на то, как из разжатого кулака по кусочкам выпадают осколки некогда потертой и расшатанной, но все-таки рабочей дверной ручки. Один за одним они приземляются на ковер, словно выводя на конце их беседы неоднозначное многоточие. Первым в себя приходит Какавача: — Она… Если бы она знала, она бы не стала… — блеет он жалобно и напуганно, точно вместе с ручкой раздробило и его голосовые связки. Бутхилл только и может что фыркнуть, при этом коротко поморщив нос. — Как Галлахер не стал бы скрывать работу с Обсидиан, да? — усмехается он, поспешно натягивая кроссовки и накидывая пальто на плечи. — Пожалуй, ты прав, место дурака в нашем тандеме занято. Тебе остается место клоуна, который заряжает настоящий пистолет водяными шариками. А затем за ним хлопает дверь, на этот раз входная — быстро, чтобы отрезать слух от любого контраргумента. Хотя Какавача бы все равно уже ничего не сказал. Он просто остался сидеть на своем месте с побледневшими щеками и языком, иссохшимся, как обожженная солнцем грязная лужа.

…

Так быстро рассветает последние дни… Логично, конечно, — середина апреля все-таки… Но Бутхилл все равно немного удивился. Когда он вышел из дома, небо было еще темным. А когда прошел пару улиц и наконец оторвал взгляд от битого асфальта под собой — стало пыльно-голубоватым, затянутым облаками, словно в демонстративном отказе следить за ним. Справедливо. Он бы с удовольствием сам за собой не следил, если б мог… Он безнадежен. Он ужасен. Какого черта он вообще с хаты съебался? Обещал же больше так не делать. А теперь наблюдает за тем, как ленивенько просыпается богомерзкая Сигония, в абсолютном одиночестве. Где-то в закоулках кто-то стонет — видимо, на отходняках. Откуда-то сверху по улице тянет едкими, подгнивающими испражнениями — опять проблемы с канализацией. Хотя проще перечислить районы, где проблем с канализацией нет. На Воскресенской не было. Зато теперь там есть крысы, тараканы, клопы — одним словом, те, кто кличут себя «Гончими». Информатор подтвердил. Сказал, что они один разочек туда пришли и больше не показывались — вероятно, просто систему слежки какую поставили и хуй положили. Бутхилл не удивился. Сам так же делает. Скучает ли он по своей квартире? И да и нет. Она существует в некоем лимбо для него — свидетельница надежды и тепла, их же могила. Она эти чувства родила, она вырастила и позволила цвести, она же и заколотила крышку гроба и прочла прощальную речь. Теперь стала гнездом для роя опарышей. Вот так и прошли цикл жизни эти душные серые стены. Так он и доходит до своей цели: сгорбившись, спрятав покрывшееся кровавой коркой лицо за волосами, пожираемый заживо воспоминаниями всех эмоциональных окрасок. А цель… местная церквушка. Единственная в Сигонии. Бутхилл не шел сюда специально — ноги сами принесли. Но как только в поле зрения вонзились пошарпанные белые доски, он понял: ему именно сюда. Дверь в цветастом кокошнике из граффити разной степени вульгарности — от банальных матюков до небрежно выведенных расистских словечек — приглашающе открыта. Сколько сейчас времени?.. Наверное, близко к шести часам утра. Слишком рано для богослужения, да и для персонала тоже, вряд ли кого-то застанет. Кроме Сигонийцев, конечно — дверь-то не только для него открыта круглые сутки, но и для всех, кому нужен ночлег. И правда, стоит ему переступить через порог, в глаза мгновенно бросаются еще двое прихожан: один тихонько сопит на скамье у входа, другая жует огарок остатками сгнивших под корень зубов. Им нет до него дела, ему — до них. Здесь каждый пришел по свому поводу, со своей бедой: для того и была организована эта церковь. Хотя… это больше община, наверное. Насколько Бутхиллу известно, ее создали волонтеры, чтобы подарить местным хоть какой-то островок надежды. Поэтому тут и ночлежка, и столовая, и место молитвы, и правил как таковых нет. В прошлый раз, когда здесь был, Бутхилл видел, как какой-то блаженный держал во рту снюс прямо во время исповеди. Он присаживается на одну из скамей и откидывает голову назад, развалившись вальяжно и бестактно. Его родители бы назвали его бесстыжим за то, что позволил себе раздвинуть ноги напротив пусть и обезглавленной, но статуи пресвятой девы. Ее, в свою очередь, они непременно сочли бы богохульной. Но Бутхиллу, если честно, эта церквушка нравится куда больше помпезных, усыпанных роскошью храмов в Золотом. Это место скромных принятия и тишины. Теплая норка для кротов, которых жжет сияние большого города. Место, которое просто молча слушает обо всем том, что пачкает их крохотные души, зараженные сепсисом страха. Не нужна тут вычурность. Да и не прожила бы она долго — в Сигонии, как известно, живет всего два типа людей: воры и те, кто пиздят, что не воры. — Доброе утро, — из дверей приветствует голос. Только он направлен не на Бутхилла лично, а на все помещение в целом. Чудесно. Можно проигнорировать. Что произошло между ними сегодня?.. Бутхилл чувствует по этому поводу себя просто отвратительно. Какого, блять, лешего он повысил голос, наговорил всей этой хуйни?! Хотя это еще мелочи — вот то, что в машине было… Это было по-настоящему богомерзко. У него никогда и ни от чего не крутило кишки так сильно, как от осознания того, что ему понравилось наблюдать за кровоподтеками на хрупкой шее. Что он испытал искреннее облегчение тогда, когда наорал в лицо, когда заставил извиняться, захлебываясь слезами… Господи, что он, блять, такое?! Как он может позволять себе воспроизводить эти кадры в голове снова и снова, катать их на языке?! Извини, что встал на пути у твоих садистических тенденций. Да… это ведь оно и было, верно? Поэтому так горько было от него это услышать. Не то чтобы Бутхилл сам за собой этого не знал, конечно… Просто искренне хотел надеяться, что это пройдет. Что светлая, непорочная любовь вылечит его, как в сопливой сказке. Только сказки, как известно, исторически были куда более мрачными, кровавыми произведениями. Церковь — это место, где получают прощение… Только как извиниться? Он понятия не имеет. Мысли путаются, улепетывают из головы, отказываясь складываться хоть в какие-то осмысленные фразы. Колени дрожат. — Хочешь поговорить об этом? — тот же голос звучит вновь, только уже над ухом. Бутхилл дергается — правда, не от страха, но от презрения к самому себе. Ласка вгрызается в кожу, как бешеная псина, наливает глаза кровью и рот пеной. Он не удостаивает человека рядом с собой взгляда и демонстративно отодвигается дальше по скамье. Вместо этого глаза мечутся к стене — петляют, как неприкаянный паломник в поисках святыни. Только из святынь тут ровно один крест. Надо отдать должное, размеров он весьма внушительных, разве что… совершенно бесплодный — статуэтку спасителя кто-то содрал. На пули небось… Потом взгляд опускается на собственные колени, на которых танцует малюсенький, невинный блик. Х-ха… Солнце вышло. Решило все-таки обратить на него внимание, м? Пристыдить небось хочет. За дело. Бутхилл даже отодвигаться дальше не будет. А этот «Воскресенье», который тут все организовал… очень достойно постарался мимикрировать под торжественный уют богатых храмов. Естественно, цветастый лучик на его колено отбросил никакой не витраж — старые стекла выбили настолько давно, что от них и упоминаний не осталось в виде зубастых осколков по краям. Вместо них волонтеры заклеили окна полупрозрачной разноцветной фольгой. Из-за этого весь свет, проникающий в помещение, кажется излишне мягким и неуверенным в себе, будто растушеванным пушистой кистью. Я… мне стыдно. Мне ужасно стыдно. Я так устал быть собой, боже, я… Почему я не могу просто со всем этим покончить?! Хотя… нет. Кончать с собой рано. Ведь эта ебаная мразь Бесса все еще на свободе, тск… Бутхилл не умрет. Не раньше нее. Он был готов еще как-то смериться с ее существованием раньше, — и то только потому, что Вача попросил, — но сейчас, когда она решила вторгнуться еще и в… семью, которую он хочет считать своей, он натурально готов перевернуть весь ебаный город вверх дном. Лично взломать дверь каждой квартиры, ледоколом пройтись по асфальту и содрать его с земли, как гнилые половицы, — все ради того, чтобы найти эту ебаную шалаву и вскрыть ей горло. Блядская тварь. Гнусная, низкая, ублюдочная тварь. Может быть, Вача прав, и его сестра действительно не знает, с кем связалась. Эта мысль одновременно приносит облегчение и опаляет изжогой внутренности. Бутхилл очень хочет верить, что Мира не виновата, и тупая гончая свинья просто манипулирует ей. И в то же время ему становится лишь тяжелее. Потому что это значит, что он сорвался на самого любимого, самого дорогого, самого близкого сердцу человека, человека, которому готов подарить небо и звезды, которого хочет бесконечно оберегать и лелеять… Он сорвался на этого человека просто так. А теперь он не то что от него сбежал, он даже у себя в голове нормальные извинения сформулировать не может. Пальцы сами собой забираются в карман пальто, нащупывая заныкавшися портсигар, по привычке всовывают сигарету между заборчика клыков. Вторая рука рыщет в поисках зажигалки — абсолютно автоматическое движение, выученное годами бессонницы и стресса. Да где ж она, зараза?! Фильтр слегка горчит, бумага мокнет на губах. Сволочь… пахнет Каракалом. Сколько бы Бутхилл ни пытался сбежать от воспоминаний о нем, этот паразит все равно каким-то образом находит лазейку в его жизнь. Сначала табаком, потом пистолетом, теперь… Теперь случаем в машине и осознанием, что Бутхилл, по сути, совершенно такой же невыносимый садист и выродок. От мысли об этом буквально скручивает рвотным позывом живот. Бутхилл сгибается, обернув вокруг себя руки. Как же он, мать его, жалок… Пока наклонялся, взгляд за что-то зацепился — что-то золотое, теплое… Немного отдышавшись, он приподнимает голову, ищет это «что-то»… Им оказываются два глаза, немигающе следящие за ним из-за мангала с песком, служащего в качестве подсвечника. Их обладатель — молодой человек с пушистыми белыми волосами до плеч — мягко улыбается ему. Он прихожанин? Да нет, не похож… слишком уж чистый и здоровый. Но и одежды священнослужителя на нем нет — самая обычная ветровка и джинсы. Может, волонтер? Ч-черт… неловко получается. Курить в месте, которое он старается поддерживать чистым… Бутхилл фыркает и уже хочет сунуть сигарету в карман, когда незнакомец подходит к его скамье. Голос из его губ льется гипнотичной мелодией: — Стрельнешь? — А?.. — Бутхилл удивленно моргает, будто только что впервые услышавший человеческую речь. — У меня, э… зажигалки нет с собой. — Не страшно, — мужчина отходит обратно к подсвечнику, где берет спичечный коробок, и кивает на выход. — Только давай снаружи это, да? И Бутхилл идет за ним, почти против собственной воли. В любой другой день не пошел бы, вот честно — но сейчас он в таком состоянии, что либо пыхнет, либо подожжет эту ебаную церковь к чертовой бабушке. Поэтому он послушно присаживается на низенькую паперть, при этом вскидывая колени к ушам. Незнакомец уже протягивает ему спички. На его лице играет все та же умиротворенная улыбка Будды. Тск… Бутхилл молча обменивает самокрутку на коробок и тут же подносит к нему спичку. Тонюсенькая струйка дыма щекочет ноздри вместе с запахом уличной влаги и душком нечистот. Он возвращает коробок и горбится, уложив оба локтя на колени. По раздолбанной улочке изредка проходят люди. Небо уже окончательно светлое. Интересно, сколько времени он провел внутри? Наверное, около часа — телефона с собой нет, чтобы проверить. Обычно он довольно хорошо ориентируется во времени, но последние сутки совершенно измотали его ощущение пространства в фарш. Как там Вача сейчас?.. Лишь бы искать его не пошел… Самым страшным было бы вернуться в пустую квартиру. Хотя нет… куда страшнее было бы вернуться на лестничную клетку, заставленную его вещами. Пусть Бутхилл прекрасно осознает, что переезжать к партнеру было решением крайне рисковым, он бесконечно ценит возможность делить с ним быт. Успокаиваться его тихим сопением по ночам, гладить его теплые руки, готовить ему завтраки, слушать пение в душе, нюхать его парфюм от одежды в стирке, целовать пушистые волосы, пока спит… Он так, так это любит, хоть и знает, что не заслужил… Так не хочется потерять. Блядская паранойя… У него трясутся губы от этих мыслей. — Какая у тебя проблема? — чужой голос спасает его из стремительно засасывающей в себя спирали отчаяния. — Что, прости? — Сюда все приходят с проблемами. Так какая у тебя? Бутхилл фыркает, выплевывая вместе с потоком воздуха облако горького дыма. — Тебе какое дело? Ты вообще кто? — Просто такой же человек с проблемой. — Вот и заботься о своей, моя тебе нахера? — с этими словами он демонстративно отворачивается. Жар на кончике бычка жжет пальцы. — Пережить проблемы проще, если рядом есть кто-то, с кем их можно разделить, — незнакомец пожимает плечами и тычет его в плечо. Его глаза многозначительно сверкают, рука пригласительно предлагает коробок вновь. Сука… Повинуясь иррациональному зову зависимости, Бутхилл принимает этот жест. Незнакомец ухмыляется. — Ладно. Давай тогда я начну. Бутхилл цокает языком. Хотел бы он сейчас встать и уйти, да что-то гложет, не дает встать. Ноги тяжелые, грудь — и того тяжелее. Так уж и быть, хули, послушает он, раз мужик ему поджиг надыбал… Может, хоть от своих мыслей отвлечется. — У меня проблема в том, что я контроль не могу отпустить, — начинает собеседник, затягиваясь мелко и неумело. — Я все и всегда в своей жизни должен держать железной хваткой, иначе ощущение, что оно идет под откос. Если не слежу за всем и вся, начинаю с ума сходить и паниковать. Знакомо тебе такое? — Нет, — коротко хмыкает Бутхилл. — Это хорошо, что нет. Это крайне неприятная черта. Окружающим хуже делает. Сестру мою, например, чуть было в могилу не свела… — мужчина горько усмехается. — Она у меня, знаешь, наивная такая — во всем видит добро, свет. Хочет всему миру помочь. И мне в том числе. Все тянула меня куда-то к небу, пыталась летать научить… А я только обрывал ей перья. Бывало у тебя когда-нибудь подобное? — Нет. — Хорошо. Я искренне за тебя рад, — его улыбка кажется… нечеловечески принимающей и прощающей. Она почти не вяжется с характеристикой, которую он сам себе дает — тиран, контроль-фрик… — Я искренне считал, что помогу ей, если заземлю. Что ее наивные фантазии сделают ей больно. А оказалось… что единственным, что приносило ей боль, была моя любовь. Я чувствовал себя самым настоящим чудовищем. Ауч. На последних словах что-то… кольнуло. Где-то глубоко-глубоко, как будто бы за пределами тела и сознания… Бутхилл аж дернулся слегка. Че за херня?! — У тебя такое бывало? Нет — ответ застревает в глотке, как пуля в недозаряженном стволе. Он поджимает губы и чиркает новой спичкой вместо ответа. Почерневшая щепка летит под ноги — к горсти подобных ей и бычков. — Бывало, значит, — понимающе кивает незнакомец. От уверенности в его голосе по телу медленно проходит волна мурашек. — Нет. Просто сестру твою жалко стало. Тяжело, наверное, любить кого-то подобного, — огрызается Бутхилл. — Да уж, — мужчина усмехается, вскидывая взгляд. — Но она сейчас хорошо живет. Карьера у нее успешная, мальчик, вроде как, приличный, людям она помогает… Она счастлива. Потому что меня больше в ее жизни нет. — Вы посрались, что ли? — Не-а. Я просто решил ее отпустить. Она упиралась, звонила долго, говорила, что может помочь мне… А я понял, что никто не может мне помочь, если я в первую очередь не помогу себе сам. — Как будто бы необязательно обрывать все контакты, чтобы себе помочь, — подмечает Бутхилл колко. — Необязательно. Но в моем случае так было проще. — Простой путь — не всегда самый лучший. Жизнь движется вперед — с тобой или без тебя. Не боишься, что такой вот, как ты, будет твоей сестре совсем не нужен потом? — Боюсь, — смеется незнакомец. — Ужасно боюсь. Но моя любовь заключается в том, чтобы научиться жить без зависимости от нее, а ее — в том, чтобы принять меня назад, когда у меня получится. Одному богу известно, как будет в итоге. Ты, кстати, верующий? — Нет. — Почему? — О господи, — восклицает Бутхилл, при этом совершенно не улавливая иронии. — Только вот эту телегу мне заталкивать не надо, ладно?! Это здесь вообще ни в пизду, ни в красную армию! — Думаешь? — собеседник щурится. — Блять, да! Не все в этом мире должно быть подводкой к вербовке в твой ебаный культ! Или что, я за эти спички должен богу на шторы скинуться?! — Не, мы с новеньких на шторы не собираем, — хихикает он. — На утренник прийти можешь, ограду покрасить. — У вас нет ограды. — А как же та, которую ты вокруг себя возвел? Бутхилл закатывает глаза. Это уже бред сивой кобылы какой-то попер, ну нахуй. Оттолкнувшись от засранной бычками ступеньки, он встает, отряхивает штаны от пыли. Этот фанатик сидит, что-то втирает ему дичь какую-то про контроль, а сам знает, что у его сестры все круто с карьерой и женихами. Как же, блять, лечится он… Ладно бы аскорбинками, но этот, как будто бы, инъекциями отрицалова в пальцы. Пошел в пизду. — Да ладно тебе, я же просто обстановку разрядить пытался, — оправдывается мужчина шутливо. — Ты даже затвор не зафиксировал, куда тебе разряжать? — Прости?.. — Мастер-класс тебе показываю, — фыркает Бутхилл, отворачиваясь и пряча руки в карманах. — Хорошо, я понял, по чувствую юмора мы с тобой не щелкаем, — незнакомец встает следом. Блять, если сейчас за ним пойдет, Бутхилл его, нахуй, вскроет в ближайшем переулке… — Я это все не к тому тебя спрашивал. Я просто вижу, что у тебя сильно болит сердце. — Ебать, спасибо, нахуй, Нострадамус. Может, еще гороскоп расскажешь мне мой на сегодня? Знак зодиака тебе подсказать или сам наясновидишь? — Козерог? — Нет, — Бутхилл закатывает глаза так презрительно, будто сам в курсе, какой у него там знак зодиака. — Ты за мной, че, до дома пойдешь? — Нет, все, я от тебя отстану, — нахально ухмыляется незнакомец. — Если ответишь мне на один вопрос. — Я могу пулей в лоб ответить, устроит? — Что есть бог, как ты думаешь? Ой, бля-а-ать… Бутхилла физически корежит от этих разговорчиков. Последний раз такое было лет пятнадцать назад, когда его уже взрослым лбом предки пытались затащить на исповедь. Все, нет, баста, он отработал за свои три спички — его в Подземке столько не долбили, сколько этот мужик только что в уши. Он ссутуливается и направляется вперед. — Бог — есть любовь, человек, — напутствует незнакомец. Он не кричит, но каким-то образом Бутхилл все равно его прекрасно слышит. — Найдя его в себе, ты научишься любить и других. Бутхилл не отвечает. Даже фак ему на прощание не показывает — много чести. Чтоб он еще хоть раз с кем-то в церкви говорил, блять… Как будто бы он только злее стал от разговора с этим мужиком. Многовато он выпездывает про любовь для того, кто свою сестру, по факту, кинул, — не подумал, как она будет скучать, как будет винить себя, как ей будет одиноко… Однако бесследно эта беседа не прошла. Она помогла Бутхиллу точно убедиться: он не станет таким же, как этот фанатик. Он будет держаться за своих любимых до конца.

…

После того, как Бутхилл ушел, Какавача просидел в неизменной позе еще, наверное, минут пять, просто таращась в стену. Все болело. Все тряслось. Взгляд расфокусировался. Голова звенела. Он… просто взял и ушел. Взял и ушел. Взял и… Серьезно?! Какого дьявола?! Он обещал больше так не делать, он опять сбегает от проблем, он опять отказывается от разговора! Нет, это… Блять, какого хуя?! С этими мыслями Какавача вышел на лестничную клетку, будто искренне верил, что они просто играют в игру и манипулируют друг другом по очереди. Потом на улицу в надежде найти партнера томно курящим где-то во дворе. Разумеется, плодов это не дало. Тогда он вернулся в квартиру и сел на кровать и… ужасно взбесился. Это пиздец какой-то. Его просто нездорово взъебнула эта ситуация. Он даже слов цензурных подобрать не может для этой ебатории. А вот реально, схуяли?! Схуяли он, блять, крайний? Он что, знать мог, что такое случится?! Сука, а вот почему этот вариант такой из рук вон плохой?! Он хотя бы что-то предложил! Да нормальный вариант вообще, че Бутхилл возникает?! Человеческий, мать его. Раздраженно бурча себе под нос, Какавача берет в руки телефон. Пальцы гладят заблокированный экран, колупают выпуклые кнопки. А какие у них еще есть?! Что бы предложил этот ебаный гений, слежку?! Хера с два он будет в своем ебаном черном плаще за Мирой ходить! Кто следующий, сам Какавача?! Если они расстанутся, он его сталкерить будет?! За-е-бись. Вот тебе и романы в преступном мире. Нет, знаете что?! Он обязан хотя бы попытаться эту ситуацию решить нормально, это его сестра, в конце концов! Уж ему-то она на чистоту все объяснит! Он имеет право решать проблемы в своей семье так, как считает правильным! «давай пообедать сходим» — отправлено. «давно не виделись» — отправлено. «хочу обсудить кое-что» — нет, это уже слишком. Стерто. Что удивительно, сообщения читаются почти мгновенно. Какавача прикусывает губу.

«да, давай! как раз хочу, чтобы ты кое с кем встретился.»

Блять. Почему точка в конце? Хотя она обычно ставит… Но эта точка кажется угрожающей. Только бы это не было тем, о чем он думает, пожалуйста… «с кем»

«со старым знакомым ;)»

…че он только что сделал. Руки единожды вздрагивают, пальцы еле-еле набирают следующее сообщение. «знакомым?»

«это будет сюрприз!»

"мира что за знакомый»

«не скажу! и если ты не придешь, я обижусь.»

«все, ладно днем тебе место и время напишу. давай.»

По телу прокатывается ледяная волна, ладони потеют. Какого хуя он нервничает? Это может значить что угодно. Может, речь про Туву? Это тоже было бы неловко, но хотя бы не… Не… Или про?.. Блять, нет! Он не может придумать ни единого человека, о котором она могла бы говорить! Ответ один, и он ясен как день! Очевиден, как-то, что Какавача только что напоролся на мину, о которой его предупреждали за километр! Сука, нет! Нет-нет-нет! Он поджимает колени к подбородку. Слезы начинают струиться из глаз. Что будет, если он пойдет на встречу и столкнется лицом к лицу с Бессой? Она его подкараулит на выходе и застрелит за то, что они разъебали им офис? Или использует его в качестве разменной монеты, чтобы добраться до Бутхилла? Каков шанс, что Мира упомянуле Бессе его имя? Бутхилл… Господи, он его возненавидит после того, что Какавача только что сделал! Просил же его быть осторожнее, а он опять на импульсе вляпался в какое-то дерьмо! Блять, блять, блять! На этом моменте его прорывает. Громко и нешуточно, до тряски во всем теле и нехватки воздуха. До жжения под веками и заложенности в носу. Он сидит, уткнувшись лицом в зажатую между коленями подушку, и мочит слезами и соплями ее пропахшую цитрусовым шампунем поверхность. Осознание жжет язык лимонной горчинкой: Бутхилл ушел, потому что знает, насколько Какавача жалок и бесполезен. Потому что он опять вытворил какую-то ебень. Он игрушка, он клоун, он просто дополнение. Прямо так, как считает Алмаз: он просто пешка на доске. Хотя какая пешка… Он как будто бы даже в игру со всеми не играет, он просто перчатка на руке вельможи, чтобы не замарался, касаясь фигур. Это его единственное предназначение. А тот, кто верил и чувствовал его, может позволить себе взять и уйти. Он ведь не первый. Ушла Тува, ушли старые друзья, ушли родители, постепенно уходит Топаз… Да, именно Топаз. Пусть Какаваче неприятно себе в этом признаваться, он в какой-то мере уже принял реальность: они не будут друзьями больше. Может быть, еще пару месяцев… а потом постепенно разойдутся, как корабли в море. Они больше не живут в одном мире. Одного за одним, его поведение продолжает отталкивать самых близких… Это просто несправедливо! Плохо… очень плохо. У него снова начинает чесаться шея, тск… Что ж это за напасть такая?! Это хоть когда-то закончится?! Блять, может надо было реально эту залупу ебаную срезать, когда Бутхилл предлагал?! Сука, почему, просто почему Какавача продолжает себя так вести?! Почему реальность такова, что, как бы он ни пытался к ней приспособиться, он всегда вытягивает блядскую короткую спичку?! Он, вроде как, «статистически более удачливый, чем большинство людей», так почему ему всегда так невыносимо плохо в итоге?! Это ощущение заставляет его начать захлебываться истерикой еще сильнее. Он бы, наверное, еще сутки так проторчал, если бы в какой-то момент входная дверь не открылась. Какавача вскочил с кровати в ту же секунду, ноги понесли вперед сами собой. Он не успел даже разглядеть лицо темной фигуры, в грудь которой сразбегу уткнулся носом. Благо, обоняние сказало все красноречивее зрения: за темнотой век теплится родная, уютная хвоя с ноткой… горелого воска? — Солнышко… Хей, солнышко… — шепчет любимый баритон. — Ну почему ты дверь не закрыл, ты чего? А если бы зашел кто-то другой? — Бутхилл обвивает его руками в ответ, чередуя слова с теплыми поцелуями в макушку и виски. — Поч-чему ты ушел?! — всхлипывает Какавача, стискивая ткань пальто на его спине. — Я тебе не нужен, я просто игрушка, я тебе мешаю?! Неужели- — Нет-нет-нет, прелесть, ну что ты… Нет, прости, малыш, прости, ну… Я просто психанул, прости меня, я идиот, мне сты- — Это мне стыдно, — он перебивает любовника, захлебываясь словами. — Прости, я не подумал, как для тебя это выглядит… Я не должен был орать на тебя. Тебе, наверное, ужасно больно было увидеть их в-вдвоем, я понимаю, мне тоже… Я так не хочу верить, что М-мира… — Я тоже не хочу, прости… Мы со всем разберемся, да? — Д-да… Да, пойдем, сейчас спокойно обсудим все, — с этими словами Какавача наконец отлипает от чужой груди и начинает стягивать с мужчины верхнюю одежду. — Сначала надо тебе обработать щеки. Сходи в душик, я сделаю ужин.

…

Когда они только начали жить вместе, Какавача у себя в голове пошутил про диету бодибилдера — куриные грудки там, необоснованно дорогая петрушка, сельдерей вместо дилдо и вот эта вся фитоняшная шляпа. Что ж, шутка довольно быстро воплотилась в реальность: большинство приемов пищи у них теперь действительно состоит из несвойственных Сигонийцу здоровых продуктов. Приемлемо. Какавача готов мириться с каждодневной индейкой, если это значит, что он сможет продолжить по ночам тыкаться в упругие мужские сиськи. — Твоя доза, БЖУ-маньяк, — крякает он, поставив на стол две тарелки. — Ты будешь жрать курицу с кетчупом? — Бутхилл с насмешкой вскидывает бровь. Раны ему обработали: и физические, и моральные. Теперь его лицо куда чище, волосы оставляют на футболке влажные пятна, а голос звучит куда стройнее. Какавача плюхается рядом с ним и закидывает ноги на колени. Ему нужно подобрать момент, чтобы рассказать о случившемся — телефон в кармане ощущается тяжелее груза правды. Только как это сделать, чтобы не рассориться вновь?.. — Не моя вина, что в грудке вкуса почти нет, — он устало вздыхает, ластясь к крепкому плечу. — Неправда. Ты ее прекрасно готовишь, она очень сочная, — Бутхилл награждает его поцелуем в щечку, прежде чем вгрызться в свою порцию. — Ой, ну все, не подлизывайся, — Какавача шутливо закатывает глаза, а сам мысленно ликует от этих слов. Не зря за Миру все время готовил дома. Правда, ликование выходит какое-то совсем вареное и вяленькое. Немудрено. Они не спали уже сколько, минимум часов тридцать шесть? Какавача от этого, мягко говоря, не первой свежести фрукт — не хуже этих помидорных жмуров в упаковке. Остается лишь надеяться, что сон хоть что-то исправит. Но сначала… — Какой у нас план? — спрашивает он. — Ну… Сначала надо Яшме отвезти диски… — А мы их сами смотреть будем, кстати? — Конечно, — хмыкает Бутхилл с набитыми щеками. — Надо знать, что продаем. — А разве это не делает эту инфу менее эксклюзивной? — Отчасти, — его взгляд задумчиво гуляет по комнате. — Но Яшма по умолчанию ожидает, что я в эти файлы влезу. Даже если решу отработать прямо вот по совести, она ж все равно не поверит. Так почему не взглянуть? — И то верно… — На эту ситуацию можно смотреть скорее как на, — он цокает языком, подбирая слова, — передачу прав на распространение, да. Алмаз предоставил их нам. Мы предоставим Яшме. — А договор о неразглашении надо будет подписывать? — хихикает Какавача. — Пф! Нет. Яшма ведь, когда сказала, что в преступном мире все работает на доверии, не соврала. Типа, договоры о неразглашении нужны зачем? Чтобы в случае чего человека засудить. А кто из нас всех добровольно зайдет в зал суда? — Н-нда… — Хотя до него тоже может дойти, окольными путями, правда. Я поэтому тебе и говорю: здесь выживают те, кто всегда продумывает наперед каждое действие соперника. А еще лучше — десять. Если ты достаточно умен и имеешь нужные связи, большинство так и так будет понимать: тебя предавать банально невыгодно, ты всегда найдешь способ укусить их в ответ больнее и даже не пожертвовать своим жалом в процессе, — он цинично усмехается, постукивая вилкой по полупустой тарелке в такт своим следующим словам: — Поэтому мы столько лет не можем разделаться со Шнайдером. Если он неудачно упадет — «Гончие» найдут повод инициировать внутреннее расследование в КММ. Тогда упадет Алмаз, с ним — Сварог, я, — Яшма, наверное, еще как-то вырулит, и то не факт — и все-все-все, кто в этом участвует. Короче, это такая тема, к которой надо подходить, как к лошади с имбирем в сраке: методично и аккуратно, желательно сбоку, иначе, — вздох, — хана. — М-м… — гудит Какавача, с трудом укладывающий эту информацию вкупе с деревенской метафорой в голове. — Звучит не очень-то обнадеживающе. — Согласен, — кивает партнер. — Но ситуация далеко не безвыходная. Надо просто хорошо к ней подготовиться и создать себе пути отхода на все случаи жизни. — Но, наверное, для меня это все-таки хорошие новости, — размышляет Какавача. Позитив в его голосе, должно быть, звучит весьма вымученным, но скрывать смысла особо нет. Да и энергии. — Если ты готов хранить верность своей охоте столько лет, то отношениям — и подавно. — Конечно, прелесть, — Бутхилл чувственно приобнимает его, трется об макушку носом. — Я никуда от тебя не денусь. — Ловлю на слове, — Какавача встает с нагретых колен, чтобы собрать посуду и отнести ее в раковину. Одна небольшая ссора ничего не решает — у него нет повода по-настоящему сомневаться в Бутхилле. У Бутхилла же в нем… — Тогда… Когда поедем? — Чем скорее — тем лучше, — хмыкает партнер, поднимаясь с дивана. Объяснение он продолжает уже из коридора, откуда доносится шуршание одежды и скрип ящиков: — Сейчас мы их глянем, перезапишем на флешечку для удобства, потом… А ты куда их положил? — В гостинной на стол кинул, наверное! — предполагает Какавача, перекрикивающий шум воды. — Бл… Короче, щас надо перезаписать, — бубнит Бутхилл отвлеченно, пока обшаривает тумбочки, — потом посмотреть, где Яшма завтра будет. Может быть, встретимся с ней в «Кандалах» как раз, а может, поедем в ломбард… О, нашел! — Красава. — Дальше уже… Будем думать, че почем. — А может, у нее и по Бессе информация будет? — осторожно осведомляется Какавача в попытке подготовить почву для признания. Он уже закончил с посудой и небрежно обтирал влажные ладони об диван. — Сомневаюсь. Если бы была, то не было бы эпизода с кражей. Нет, конечно, это могла быть какая-то неебическая многоходовочка, но у нас же тут не «Шоу Вачи и Бутхилла», чтобы ради нас двоих театр устраивать. — Пожалуй… А… — он поджимает губы. — А? — переспрашивает любовник. Под его руками из корпуса сервера один за одним выпадают болтики, затем вылезают SSD-шки, на место которых встают новые. — А, ну… Как ты думаешь, Бесса знает, что это мы разгромили их логово?.. — Не должна. Несмотря на, — он запинается, слегка дергает плечом, — недоразумение в серверной, мы довольно хорошо подготовили эту миссию. Если никто не настучал, конечно. Та-ак… — Ты же не хочешь сказать, что Мира могла как-то?.. — Нет, конечно, солнышко, — Бутхилл разворачивается, чтобы коротко поцеловать его в лоб. — Я просто вспылил, прости. Я думаю, Мира просто не знает, с кем завела знакомство. Может быть, она, не знаю, тоже, ну… — Что «тоже»? — Ну, э… Я просто слышал, что это наследственное… — «Это»? — Какавача морщит нос. Намек толще слоновьей сраки, ничего не скажешь. Ну, скажи. Не один раз уже говорил, чего сейчас тушуешься? — Я не хочу ничего предполагать, ладно? — отзывается Бутхилл чуть агрессивнее. — Мы посмотрим данные и тогда уже сделаем выводы. Какавача вздыхает и подходит ближе, приобнимая его. У него нет сил обижаться — да и права, по справедливости. Бутхилл не имеет в виду ничего плохого, он просто пытается придумать Мире оправдание, чтобы Какаваче было легче. — Спасибо… — М? — Забудь. Что тут? К этому моменту все права в системе выданы, а информация с дисков бежит ровной строкой по экрану. Какавача вглядывается в нее, сощурив глаза. Какие-то имена, адреса, — некоторые принадлежащие к другим странам — суммы… — Вот мы и нашли ответ… — выдыхает Бутхилл, прежде чем постучать по одной из ячеек пальцем. — Это база должников. — Алмазу? — В основном, — он переводит палец на ячейку правее, где указаны имена заемщиков. Действительно, среди подавляющего числа упоминаний Алмаза также мелькает время от времени и Яшма. — Всех тех, кто обращается к «Гончим» для побега из страны. — И что с ними происходит, когда они сбегают?.. — Я знаю только о том, что бывает с теми, у кого не получается, — жутко гудит Бутхилл. Будто в подтверждение его слов, по экрану пробегает фамилия «Хильдрут». — Их… очень много, — сипло подмечает Какавача. Строки бегут и бегут, будто завернутые лентой Мебиуса. — Еще бы. Это не одного года база, посмотри: каким-то из этих записей больше пяти лет. — Так может быть?.. — его глаза сверкают, искра надежды разгорается в груди… Но только ради того, чтобы быть мгновенно затушенной. — Нет, — Бутхилл, словно прочитав его мысли, вбивает имя и фамилию его матери в строку поиска. Документ выдает однозначный ответ: «Совпадений не найдено». — Но есть и хорошие новости. Теперь мы знаем мотив Миры. — Ура-а-а… — вздыхает Какавача, роняя голову на его плечо и протяжно выдыхая. Конечно. Не может все быть настолько просто. Им с этой темой, видимо, дрочиться до тех пор, пока дрочилка не отвалится. Мрак… Бутхилл тоже не в восторге. Он еще несколько раз коротко щелкает мышкой, копируя данные на флешку, а его пятка нервно тарабанит по полу. Какавача бодает его головой. — О чем думаешь? — О том, что я долбоеб, — признается мужчина со вздохом. — Если бы я не ошибся в самом начале и не сказал Мире своего настоящего имени, сейчас мы были бы в куда менее трудном положении. Какавача громко сглатывает. Что ж, эта тема сама его догнала. Вот бы умные мысли однажды догнали так же… — А почему ты сказал, кстати? — Потому что я дебил. Во-первых, я не думал, что все так может обернуться, а во-вторых… Я… Господи, как это объяснить… Я не до конца верил, что ты и Топаз поспеете за миллионами моих личностей. Поэтому я решил, что так будет проще. Мне хотелось, чтобы существовала маленькая ячейка, в которой я смогу называться тем, кто я есть. В общем, — он вздыхает и машет ладонью, — я проебался. И теперь ты видишь, что бывает, если действовать неосторожно. Это признание провоцирует Какавачу на легкую усмешку. Да уж, подозрительность Миры в отношении его хахалей предугадать сложно. Да даже он сам, хоть и жил с ней половину жизни, никак не ожидал, что в итоге она свяжется с «Гончими». Девочка-сюрприз, ничего не скажешь… — Не вини себя. — Я не могу «не», прелесть! Я очень тупо ошибся, и теперь ты можешь пострадать! А все потому что я- — Не переживай, я и сам справляюсь с тем, чтобы себе яму вырыть, — вздыхает Какавача, извлекая из кармана телефон. — Мы с тобой стоим друг друга, — с этими словами он сует любовнику под нос переписку, а сам уводит взгляд. Однако это не спасает: боковым зрением он замечает, как бледнеют щеки Бутхилла под двумя симметрично наклееными пластырями. Пауза держится еще около минуты. Чужой палец дергает переписку вверх-вниз, точно надеется протереть в ней дыру и наткнуться на глубинный смысл. Затем из его горла вырывается хриплый вздох, который тут же тонет в ладонях. — Блять, зачем я тебя в это все втянул… Какавача промаргивается. В смысле… А где крики? Где ссора? Где просьбы быть аккуратнее? Почему он?.. — Кукушонок… Милый… — он приобнимает белобрысую макушку, водит рукой по влажным волосам мужчины, периодически оставляя в них вкрапления успокаивающих поцелуев. Затем наклоняется к уху, целует в раковину. Без него все было бы совсем иначе — сколько раз Какавача говорил это себе сам? Он бы не променял ни на что на свете этого человека и те чувства, что он пробуждает. Поэтому следующие слова получаются тихими — только для них двоих, более интимные, чем самые пылкие признания в любви: — Пожалуйста, не говори так. Если бы не ты, у меня не было бы и тех немногих ответов, что есть сейчас. Я рад быть частью твоей жизни. — П-прости… — всхлипывает мужчина, прижимаясь к нему щекой. — За что? Бутхилл мотает головой. Его грудь медленно вздымается и замирает на пару мгновений, будто парус корабля, поймавший штормовой ветер. — Неважно. Сейчас нам нужно разобраться с тем, что мы будем делать в этой ситуации. Давай приляжем? — Ты читаешь мои мысли.

…

И все-таки решение проблеме они так и не нашли — как только голова легла на подушку, а крепкая рука одарила теплом плечи, Какавача неожиданно для себя провалился в сон. Еле-еле проснулся от запаха кофе и ласковых поцелуев, кое-как пришел в себя… А потом их сонные головы пришли к выводу, что будут действовать постепенно, шаг за шагом. Сначала надо разобраться с Яшмой, а потом можно и поплакаться друг другу в плечи. Благо, для этого далеко идти не надо — все под боком, что называется. Бутхилл договорился на встречу с Яшмой после смены, побегал немножко по работе, понаводил справочки на Галлахера, сдал, наконец, свое дело по Лакруа… В общем, день прошел так, будто ночью ничего и не происходило. Даже клиенты не стали спрашивать Какавачу насчет его травм: привыкли, что периодически появляется то покусанный, то побитый. Однако переписка с сестрой жгла мозги не хуже горчичника на голое тело весь день напролет, заставляя вздрагивать от каждого шероха. И вот это было по-настоящему плохо: бояться самых близких людей, пытаться угадать их намерения, смотреть, как в замедленной съемке, за тем, как увядает доверие… И эти сообщения еще на мозги капают, тск…

«я забронирую нам столик, у тебя когда время есть?»

«вачаааа»

«завтра днем как тебе? нам всем удобно»

«у меня начинаются репы активные с завтра, потом сложнее будет время найти.»

Он только-только начал снова общаться с ней, и теперь снова игнорит и надеется, что сможет достаточно убедительно притвориться мертвым, чтобы ему перестали писать. Стыд какой! — Как ты тут, солнышко? — Бутхилл заявляется в бар через пару минут после закрытия. В руках он беспокойно теребит ключи от мотоцикла. — Ну… Каком кверху, — вздыхает Какавача, имитируя хоть какую-то бодрость духа. — Налить тебе что-нибудь? — Легкое. Нам еще домой ехать. — Де-е-е… — тянет он, отворачиваясь и принимаясь греметь бокалами. — Что по машине в итоге? — Нихуя, — бурчит Бутхилл, подпирающий подбородок ладонями и следящий за его движениями с изнеможденным интересом. — Я думаю, пока перебьемся байком, а то я как-то неприлично просел по финансам за последнее время. Какавача хмыкает. Немудрено. С их приключениями и Алмаз бы просел неслабо, что уж говорить о Бутхилле, который сам полностью покрывает все расходы на информаторов и прикрытие. А Мира — «шугар дэдди», пф!.. Однако, какой бы ситуация ни была пессимистичной, приготовление «обычного» всегда поднимает Какаваче настроение. Барное дело — это весело, пусть один за одним его новые знакомые пытаются убедить его в обратном. Он даже легко улыбается, пока водружает на верхушку нежно-зеленого напитка листик мяты. — Не куксись, сладкий, мы со всем разберемся. — Спасибо, золото, — вздыхает Бутхилл, делая глоток. — М! — его зрачки резко расширяются, брови подпрыгивают. — Ты мне раньше такое уже делал? — Я тебе всегда разное делаю… А что, что-то не так? — Нет, просто… — он быстро моргает, взбудораженно вертя мартинку в руках и разглядывая ее с разных сторон. — Просто вкус как будто бы знакомый. Не могу понять только, откуда… — он делает еще несколько глотков, почти осушая бокал. — Что ты туда положил? Это просто волшебно! — А, ну… — Какавача вертит в руках сначала одну бутылку, затем другую. — Шоколадный ликер, мятный… Он почти кончился, поэтому я сверху добавил- — Развлекаетесь, мальчики? — голос Яшмы врезается в их обсуждение. По обыкновению медовый и протяжный, он кажется похожим на угрожающее гудение стремительно разгорающегося вдалеке пожара. — Привет, — вздыхает Бутхилл, разворачиваясь к ней и мгновенно отвлекаясь от разговора. — Привет-привет, — отзывается Яшма. Она подходит ближе, ее когтистая рука ложится на стойку. — Как ваши дела? — Давай сразу к делу, без этой всей ебатории, — он выкидывает на бар флешку и двигает ее ближе к женщине. — Мы тебе это, ты нам сведения по ожерелью. Ничего лишнего. — Хм, — брови Яшмы сводятся к переносице в проявлении комичной досады. — Как-то слабо ты раскаиваешься для того, кто пытается попросить у меня прощения. Какавача фыркает. Чья б корова мычала, вот правда… Яшма зыркает на него из-под шляпы, закатывает глаза со снисходительно-кривой улыбкой на губах. Она цепляет флешку и почти без промедления прячет в своей сумочке, при этом даже не рассмотрев. — И что внутри? — Должники. Твои, Алмаза… Все, кто пытается или пытался из страны слинять. Список здоровенный, развлечься есть чем, я смотрел. — Еще бы ты не смотрел, — фыркает Яшма. — Удивлена, что потерял руку, а не нос, с твоей любовью совать его куда не попадя, тск… Ладно. Посмотрю. Это все? — А тебе еще что-то надо? — Просто уточняю, — усмехается она, прежде чем отступить от стойки. — Тогда я пошла. Еще увидимся, д- — Стоять! — Бутхилл распрямляется так резко, будто собирается наброситься на нее со следующим же словом. — В смысле «пошла»?! С тебя инфа по этим ебучим бусам! — С чего бы? — Ты издеваешься?! — Ох… — Яшма строит театрально раздраженную морду усталого учителя. — Я не издеваюсь, просто знаю себе и своим услугам цену, дорогой. Это, — она пару раз тюкает пальцем по своей сумочке, — были ваши извинения за то, что решили влезть в мою личную жизнь. И я вас прощаю, так уж и быть. Однако за сведения… — ее глаза многозначительно, ядовито сверкают, — …придется торговаться отдельно. Вот что имел в виду Алмаз, когда говорил, что придется ползать у нее в ногах… Пиздец какой. Какавача сам бы сейчас на нее накинулся и лицо откусил, как взбесившийся шимпанзе, но вместо этого он в ступоре наблюдает за тем, как его партнер растекается по стойке с уставшим стоном. — Ебани сюда пятьдесят виски, — бубнит он, подвинув свою мартинку к бармену настолько небрежно, что тому приходится ее подхватить, чтобы не упала. И Какавача прекрасно его понимает. Без лишних слов он наполняет бокал, — прямо так, на глаз — а затем отхлебывает из горла сам. — О, у нас тост? — Яшма наваливается на стойку локтями и кивает Какаваче с почти ребяческим задором. — Давай мне тогда тоже. У того и возмущаться сил нет. Он исполняет просьбу все с тем же окаменевшим выражением лица. Женщина отпивает напиток с усмешкой. Она поглаживает волосы на затылке Бутхилла, который все еще не нашел в себе силы отлипнуть от стойки, самыми кончиками накладных ногтей. — Ну-ну, чего ты, — воркует она с приторным сочувствием. — У тебя всегда есть вещь, на которую я готова обменяться хоть сейчас. — Потеряйся. — Пф! — она легонько фыркает, отпивая из своего бокала. — Правду говорят: горбатого исправит могила, а упрямого — дубина. Осталось только дубину по размеру отыскать, — из ее рта вырывается манерное хихиканье, которое она прячет за ладонью. Затем эта ладонь вновь возвращается на белобрысую макушку, принимаясь накручивать на палец прядь. — Сам же себе проблемы создаешь этими капризами, м? Ты так не считаешь? — она бросает короткий взгляд на Какавачу, однако ответа не дожидается, мгновенно переключая внимание на Бутхилла вновь: — Либо ты всегда можешь пойти работать на меня и получать все сведения, считай, задаром. Но- — Ты не услышала?! Потеряйся, — рявкает Бутхилл, прерывая ее монолог. — Как будет, что тебе принести, я принесу. Яшма только цокает языком в ответ на это. Подмигнув Какаваче, она поправляет сумку и выходит из бара. А напиток-то едва пригубила… Стерва, блять. Даже тут свинью подложить возможность не упустила. Так они и остаются в полнейшей тишине и ступоре. Даже часы на стене, кажется, тикают робее, нагнетая ситуацию. Какавача кусает губы, пока пальцы жжет прохладным стеклом протираемых бокалов. Телефон тянет карман своим весом. Бутхилл кажется совсем поверженным и окаменевшим. Как-то… уже невесело. — Мне Мира продолжает писать… — выдыхает он натянуто, будто признаваясь в тяжком преступлении. — Я знаю, — отзывается любовник не менее потерянно. Пауза. Длинная, пустая. Как будто сами мысли попрятались по углам, смешавшись с тенями. Виски хлестко ударяется об раковину, когда его остатки выливают из запятнанного помадой бокала. — И… Ну… Мне бы с ней встретиться все-таки… — А что за «старый знакомый», с которым она хочет, чтобы ты увиделся? — хмуро спрашивает Бутхилл, сверкнув одним глазом исподлобья. — Я понятия не имею… — Ладно, давай так, — он кряхтит и распрямляется, чтобы опрокинуть свой виски залпом, а затем сложить ладони вокруг него треугольником, — отодвинем паранойю на второй план и как следует подумаем. Каков шанс того, что Мира дала Бессе информацию, которая может связать тебя со мной? — Маловат, на самом деле. Она бы, скорее всего, показала только семейные фотографии. — Верно. А Бесса тебя без линз не видела. Соответственно, в лицо она тебя не знает, однако, — его металлический палец неспеша отстукивает почти идеальные три четверти по стойке, глаза бегают из стороны в сторону, точно он не размышляет, но быстро читает книгу, — Мира могла упомянуть ей мое имя. Тогда нам надо забраться вот под эту барную стойку, поджать кончики и не бросаться в глаза лишний раз. Но- — Но а вдруг она навредит Мире? — жалобно гнусавит Какавача. — Именно это я и хотел сказать. Я мог бы, конечно, последить- — Я против. — Ты дашь мне подумать или нет? — Бутхилл кидает на него хмурый взгляд, а затем прикусывает свой большой палец, вновь уведя глаза в потолок. Его губы мелко трепещут, проговаривающие версии настолько рвано и тихо, что даже ему самому этот шепот, скорее всего, не слышен. Какавача же напрягается с каждой минутой все сильнее. Невыносимо думать о том, что ответ будет «нет». Он банально изведет себя мыслями, если не встретится с сестрой и не убедится, что ей ничего не угрожает. Мать его, да он же только из-за нее в «Кандалах» и начал работать! Все ради того, чтобы уберечь ее от Алмаза и знаний о том, какой может быть жизнь по ту сторону! Ну же, Бутхилл же должен это понимать! — Все, я решил. Отменяй встречу, это слишком опасно. — Да в смысле «отменяй»?! — Какавача вскипает мгновенно, словно раскаленное масло, в которое только что закинули еду. — А если она Миру использует?! А если она ей навредит?! — А если она нам навредит? Ты об этом подумал? — И что мне теперь?! С сестрой видеться только в своих воспоминаниях?! — Солнце, не кричи, — просит Бутхилл, хмурясь, точно от сильной мигрени. — Ты еще сможешь с ней увидеться, но только после того, как я наведу необходимые спра- — Какие ты справки будешь наводить?! Ты будешь следить за ней, пробивать, с кем она встречается, следить за расходами?! — Да, именно это я и буду делать! — прикрикивает он. — Потому что я тебя в это втянул, я несу за тебя ответственность, и я буду виноват, если ты пострадаешь в результате! — Да хватит оберегать меня так, будто я ребенок малый! Я пойду на эту встречу, и я поговорю с ней — точка! Бутхилл замолкает. Хотел что-то сказать — прекрасно видно по тому, как он поджал губы. Какавача замолкает тоже. Они снова… ссорятся. И дня не прошло с последнего раза, еще даже голос не восстановился от криков, а они вот… Блять. — Я… Раз она тоже ищет маму, я думаю… Может быть, у меня получится… — начинает мямлить он. Бутхилл вздыхает громко и протяжно, будто прогоняя воздух через каждую клеточку тела. — Ты ведь с ума сойдешь, если как можно скорее не получишь ответы, да? Какавача кивает. Это правда так. Ему необходимо опровергнуть переживания, поселившиеся в груди, пока они не сожрали его живьем. На негнущихся ногах он выходит из-за стойки, подходит ближе — к уже раскинутым рукам, приглашающим тихо помириться. Он заныривает в объятия, изо всех сил стараясь бороться с подступающими слезами. — Хорошо, прелесть, хорошо… Я слышу тебя… — полушепчет партнер в его волосы. — Ты пойдешь на эту встречу, если тебе это так нужно. Но… и ты меня пойми, пожалуйста. Я не могу подвергать тебя такой опасности, я должен- — Я понимаю, — Какавача кивает, прижимая его ладонь к своей щеке. — Что мне нужно сделать, чтобы тебе было спокойнее? Где-то здесь должен быть компромисс. — Пожалуй… Ладно. Пиши ей, что придешь завтра. Я займусь подготовкой.

…

Подготовка к встрече была такая, будто Какавача не на встречу с сестрой шел, а принимал лично президента в гости — речь тут, разумеется, не столько о помпезности, сколько о необходимости завершить миллиард приготовлений в кратчайшие сроки и с мыльной жопой. Как только они получили адрес ресторана, Бутхилл моментально поехал проверять местность в своей обычной манере. Затем, как мог, наводил справки по персоналу, потом нашел себе местечко неподалеку, где сможет спрятаться, чтобы быть на подхвате в случае непредвиденных осложнений… В общем, обычный уровень психоза для него. Какавача не возникал — он просто был рад, что удалось найти компромисс. Однако он искренне надеется, что всего этого не понадобится, и они с сестрой просто поговорят. Все… все будет нормально, он отличный оратор, он даже из Алмаза признание выбил — уж из Миры тем более сможет. Наверняка всему этому есть логичное объяснение. — Скажи что-нибудь, — Бутхилл прикладывает телефон к уху. — Э… Раз-раз? — начинает Какавача, подставив свой к губам, чем заставляет любовника поморщиться. — Ты меня оглушить хочешь? В карман положи. Какавача исполняет его требование. — Пошли лупа и пупа получать зарплату… — Не, так не слышно нихера. Давай вот так, — партнер выставляет вперед ладонь, изображая стол. — Секс с самкой дельфина… — Все, не продолжай, так нормально. Это провоцирует Какавачу на тупое, гоблинское хихиканье — наполовину от нервов, а наполовину от того, что правда пытается атмосферу разбавить. Бутхилл шумно выдыхает через нос, явно пытающийся не сбиваться с ритма и не выходить из образа «ответственного» в этой ситуации. — Так, все. Писать я тебе просто так не буду, так что держи вибрацию включенной. Инструкцию ты помнишь? — Ага, — вздыхает Какавача. Бутхилл согласился отпустить его на встречу при условии, что Какавача найдет способ поставить прослушку в телефон сестры. Ну, это на случай, если словами через рот не получится никакой информации добыть… Какавача очень хочет верить, что до такого не дойдет. Через плечо поплевать, что ли… — Ну, все? Я пойду? Телефон в кармане начинает настойчиво вибрировать. Он сказал, что немного опоздает, но Мира зашла в ресторан еще пятнадцать минут назад, и заставлять ее ждать еще дольше было бы банально невежливо. — Д-давай, — любовник последний раз поправляет горлышко его водолазки, мягко целует в макушку. — Пожалуйста, как только что-то пойдет не так — уходи оттуда. Я очень тебя прошу. Какавача слабо улыбается ему, отступая в сторону улицы. — Все будет хорошо. Не переживай. Ответа он не получает. Бутхилл машет ему рукой и вставляет наушник в ухо, прежде чем статной тенью прошмыгнуть в просвет между домами. Что ж… Вот он и остался один. Какавача набирает полную грудь воздуха и идет вперед настолько уверенной походкой, насколько способен изобразить. Все нормально, он очень убедителен! Осталось только окончательно убедить самого себя. Бутхилл очень надеялся на то, что «гость», которого Мира решила пригласить на их встречу, заявится вместе с ней, но сестра зашла без сопровождения. Придется импровизировать. Проходя мимо окон заведения, Какавача сканирует зал допытывающим взглядом — если она уже внутри, будет время ретироваться. Однако ни один человек не кажется знакомым, а паника, запиханная глубоко внутрь, манифестируется в желудке китовым пением. Вдох-выдох… И вот он уже внутри. Ресторан, несмотря на ранее время суток, набит битком. В воздухе стоит душок прованских трав и смеси недорогих парфюмов, музыка перебывает галдеж клиентов. Взгляд скользит по чужим головам. Эта темная, но волосы слишком длинные. Эта бритая, но седеющая. Эта вообще полностью лысая… А это вообще ребенок. Даже Миры не видно в этом море волнующихся волос и воротников. Какавача щурится и даже слегка привстает на цыпочки. Да где?.. — А вот и ты! Чего на сообщения не отвечаешь? — Мира подскакивает к нему сбоку, моментально приобнимая. — Тьфу, напугала, — Какавача слегка натянуто посмеивается, пока принимает объятия. — Я потерялся немного, извини. Думал, может, не туда зашел… — Так я ж тебе и написала, что на второй этаж пересела! А то тут так шумно, не поболтать. А где Бутхилл? — А он нужен? — брови сами собой взмывают вверх, уголки губ единожды дергаются. Выражение лица выходит почти неестественно беззаботным, с налетом пассивной агрессии. И пусть телефон молчит, Какавача на уровне ментальной связи чувствует, как у любовника сейчас задергался глаз. — Мне-то? Нет. Просто ты его везде с собой таскаешь, я уже по умолчанию ожидаю, что вместе будете, — она активно жестикулирует, пока тянет его вверх по лестнице. — А тут вдруг разделились, мои близняшки сиамские, я даже не ожидала. Кха! Ну как тебе сказать… Уши у нас все еще общие. — Он работает в такое время. — Что ж, понимаю. Ну и ладно, втроем посидим. — Кстати, а этот твой «человек-сюрприз» уже здесь? — Нет, немного позже подойдет, — отмахивается Мира, присаживаясь за столик. Какавача медлит. Его взгляд продолжает беспокойно гулять по залу, пальцы нервно сминают друг друга и гладят поверхность телефона. Сестра вскидывает бровь. — У тебя все нормально? — Да, — он одаривает ее беззаботной улыбкой и присаживается напротив. Телефон ложится на стол рядом со стопочкой меню, пальто соскальзывает с плеч. — Чувство стиля его на тебе отпечаталось. — Есть такое. Так, что у нас тут… — он прячет лицо за менюшкой, чтобы дать себе возможность еще раз оценить обстановку. Вроде бы, все чисто… Сука, да почему он так нервничает?! Эта ситуация и на йоту не такая серьезная, как те, в которых он купался последнее время! Откуда взялась вся эта тряска?! — Ну, рассказывай, чего у тебя нового. — А! Да… На ферму еще раз ездили. Свинка в порядке в итоге, ее Циферкой назвали. Лена ее удочерила, считай, выклянчила, чтобы не резали ее. Кстати о Лене, она сейчас работу меняет. Наверное, по специальности пойдет, она ж почти выпустилась… Так что больше мы с ней не коллеги, к сожалению, да, — начинает тараторить Какавача. — Еще что нового… День рождения Бутхилла мы отмечали, на лошадях катались. Матрас он мне в квартиру купил новый. Еще… — Вача, — сестра перебивает его, оттягивая меню пальцем. — У тебя-то как дела? — Э… Да знаешь… — он водит пальцем под горлышком водолазки. — Потихоньку. — И все? — Я не завтракал сегодня просто, вот и колошматит меня. Извини. — Ладно, справелдливо, — усмехается сестра. Она откидывается на спинку кресла и берет собственное меню. — Я сама голодная. Давай сделаем заказ и тогда уже поболтаем. Какавача благодарно улыбается ей и тут же ныряет назад за лист. Ему показалось, или она как-то странно себя ведет? Типа, много намекает, выпытывает что-то… Блять, нет, это обычные вопросы, совершенно нормальные для встречи с родственником. Ему надо прекратить себя накручивать, однако… А что он расскажет ей, когда придет время делиться новостями? Про поиски матери говорить Бутхилл запретил строго-настрого, все барные байки про смешных алкашей она уже по миллиону раз слышала, про их с Бутхиллом походы в тир, наверное, поговорить можно, но аккуратно… А что еще? Если выпотрошить всю запрещенку из тушки его жизни, что останется?.. Он, ну… Ну комп собрал. Но ради того, чтобы общаться с Бутхиллом на личном серваке. Он недавно был на аукционе, но аукционе нелегальном, с контрабандными лотами и наемниками по обе руки. Он был в университете родителей — даже дважды! Но один из этих раз забрался туда среди ночи, при этом вырубив камеры. И он сам хотел, чтобы его будни выглядели так, ему нравится, только… прямо сейчас почему-то совершенно не весело думать об этом. — Выбрали что-то? — официант подходит к их столику. — Да! Мне, пожалуйста, лазанью и бокал какого-нибудь не сильно дорогого белого вина, ам… Будут рекомендации? — Мира смотрит на брата. — «Свиньо бланк» можешь взять, — отзывается тот, со вздохом откладывая менюшку, — у него прикольная глубина фруктовая. — Давайте тогда его! А тебе? — Вот это, — к этому моменту Какавача уже совершенно сдался. Мысли облепили его, как мухи гниющий фрукт, почти полностью скрыв за собой. Он даже не смотрит, на какую позицию указывает. — И «Лонг Айланд». — Погоди, ты серьезно? Там же оливки! — сестра изумленно хлопает глазами. — Я не только в одежде привычки перенял, — усмехается Какавача, при этом мысленно проклиная себя. Лишь бы алкоголь его немного в тонус привел, боже… — И принесите напитки сразу, пожалуйста. — Хорошо, записал. Ваша еда будет примерно через двадцать минут. — Спасибо. Стоит официанту отойти, сестра подпирает щеку запястьем и мечтательно вздыхает. — Растешь… — выдыхает она то ли с восхищением, то ли с насмешкой. — В смысле? — Раньше тебя и под дулом нельзя было заставить оливки есть, а теперь посмотри на себя! Горжусь! — Спасибо, — усмехается он. Не самое удачное сравнение. Дула уже давненько перестали быть весомым аргументом в спорах с ним. — Ну так, чего сама расскажешь? Как ты? — Ой, ну что тебе рассказать… Я вот курить полностью бросила. Знаешь, так сразу лучше после этого стало, прямо вот словами не передать! Я сначала кашляла, а потом прямо сил больше стало, начала просыпаться бодрее — благодать! Ты, кстати, все еще пыхтишь? — Есть грешок. Более того, Какаваче сейчас как никогда хочется сигарету в зубы всунуть и затянуться как в последний раз. И эти нравоучения лишь сильнее распаляют желание. — Зря. Можешь попробовать, там, палочку коричную держать во рту, мне помогло. Еще- — Давай без этого, Мира. — Ладно, ладно… Я просто переживаю за твое здоровье. — Спасибо. Но не стоит. Я в полном порядке. Давай лучше о работе твоей поговорим. Как оркестр поживает? — Уф, ну… — она прикусывает губу. — Об этом, конечно, тяжело говорить без бокальчика… Нет, это в общем и целом хорошо, просто… — Что-то случилось? — Ну… — Мира оборачивается, выискивая взглядом официанта. — Владимир умер на прошлой неделе. — Ох, — Какавача стопорится. Короткий колкий шепоток мурашек прокатывается по шее. Он не уверен, как должен на это реагировать. — Из-за чего? — Нам не рассказывали. Хотя ребята спекулировали, что он на чем-то сидел — на лекарствах, может быть. Он последнее время очень дерганный был, подавленный, будто сам не свой, — но это неважно. Факт есть факт: траурный концерт мы уже отыграли, и завтра все вернется на круги своя. — Мне жаль, — выдыхает он отстраненно. Последняя нота немного вздрагивает, устремляется вверх по тональности, принимая почти вопросительную форму. Жаль?.. Действительно, а жаль ли ему? — Ты как себя чувствуешь? — Нормально, — сестра пожимает плечами. За ее спиной появляется официант, который ставит на стол напитки и, легко улыбнувшись, ретируется. — Это не что-то, на что я могла повлиять. Но, врать не буду, — она делает большой глоток вина, — мне его жалко. — С чего? Он ведь издевался над тобой, — Какавача легонько фыркает. — Это так. Просто, не знаю, не могу себя заставить не сочувствовать ему. — Он тебе не сочувствовал. — Пожалуй, — усмехается Мира. Золотистая жидкость плещется в ее бокале, омывая стенки миниатюрными ласковыми волнами. — Будущее и правда кажется куда более светлым в его отсутствие. Думаю, я забуду об этом уже через пару недель, но пока мне просто по-человечески грустно. Всегда грустно, когда кто-то умирает, разве нет? — Если умирают гады, то не особо. Наоборот, они оказывают своего рода услугу миру, когда прекращают его портить. Взгляд Миры на секунду фокусируется на его лице настолько прицельно, словно она пытается разглядеть что-то напрямую под его кожей. Ее брови слегка вздрагивают. — Не замечала за тобой такого цинизма раньше. — Это… — он растягивает губы, выдерживая недлинную паузу, — …просто прямолинейно. — Хм, — она коротко хмыкает, а затем вздыхает, приободряясь. — Ладно. Это неважно в любом случае — наше отношение ничего не изменит. Давай сменим тему на что-нибудь менее мрачное, например… О! — она разблокирует телефон и принимается быстро-быстро водить пальцем по экрану. — Хочешь помочь мне подобрать платье для закрытия сезона? — Давай! Сестра пересаживается на диванчик рядом с ним, наваливается на него плечом. Ее палец по кругу скроллит сквозь фотографии. — Вот, смотри, вот это мне нравится, но у них размерная сетка нестандартная, мне его придется подшивать, если возьму. Это… Это тоже неплохое, но меньше нравится, чем остальные. Вот это классное, но, сука, дорогое пиздец, меня жаба задушит его покупать. Какавача останавливает ее, задержав изображение на экране своим пальцем. Платье перед ними очень элегантное, подчеркивающее фигуру и слегка блестящее, прямо как… — Очень похоже на то, которое я тебе скидывал. — Ага! Слушай, а ты ж обещал мне дать его поносить! Предложение еще в силе? Какавача цокает языком. Наверное… Лучше не стоит. Когда он предлагал, он и представить себе не мог, что в итоге будет вынужден трижды простирывать эту тряпку руками, чтобы вывести из нее пятна крови, воска и спермы. Жизнь без стиралки в отчем доме бесследно, конечно, не прошла: пятна ушли, как в ебаной рекламе порошка, только… Воспоминания от платья он точно никогда не отстирает. — Я его не купил в итоге — примерял смеха ради. — Ав… Жаль. Ну да ладно, все равно оно слишком короткое для работы было бы, — девушка отмахивается, прежде чем продолжить листать дальше. — Вот, еще такое есть, там в отзывах говорят, что ткань очень приятная, дышащая, и что качество хорошее. Но оно такое темное, мне носить не с чем будет… — А как же ожерелье? — Какавача прерывает цепочку ее мыслей. Этот момент кажется самым что ни на есть удачным для этой самой темы. — Какое? — Ну, то. Которое мы подарили тебе на новый год. — А, это… — из ее губ вырывается нервный смешок. — Я пока не, ну… Не готова его надевать. — Почему? — Просто… Просто, знаешь, оно как будто бы не совсем по праву мне перешло. Как будто бы не совсем мое пока что. Какавача медленно переводит на нее взгляд, и Мира тут же уводит свой. Она слегка ежится, ее коротко стриженный ноготь несколько раз ударяет по экрану. — В каком смысле?.. — Я просто!.. Я, м… Оно же фамильное, по идее, а мама, ну… Мама возможно не… — Мира, — его ладонь аккуратно ложится поверх ладони сестры, оглаживая, — ты хочешь об этом поговорить? — Нет!.. Вернее, я хочу, но… Вернее, нет, тут не о чем говорить, просто… Ох! — она вздергивает телефон к лицу, скрывая от брата всплывшее уведомление так резко, что тот не успевает прочитать имя отправителя. Тск… — Ну наконец-то! Я уж думала постареем в ожидании! — щебечет она, вскакивая со своего места. — Подожди минутку, я сбегаю встретить! Не дожидаясь реакции, она вскакивает с места. Какавача невольно напрягается, вслушиваясь в отдаляющиеся щелчки ее каблуков. Взгляд сам собой мечется в сторону вывески туалета — насколько трудно будет слинять через него, если сейчас по лестнице начнет подниматься Бесса? Он привстает, по-журавлиному тянет шею, высматривая макушку сестры и ее гостя. Шаги. В этот раз две пары. Одни уже знакомые, другие — тяжелее. Темные волосы мелькают между перилами. Блять. Какавача подпрыгивает, хватает телефон дрожащими руками. Как он будет оправдываться за то, что слился со встречи? Похуй. Разберется позже. Сейчас надо- — А вот и ваш заказ. Он почти врезается в официанта, заставив того пошатнуться и неуклюже увести поднос в сторону, чтобы не выронить содержимое. — Ох, простите… — бубнит Какавача, огибая его как можно скорее. Правда, это не спасает. Секундная заминка стоила ему его шанса, и теперь… — Вача! — окликает низкий голос. …мужской. Ч-чего?! Стоп, кто?.. Он оборачивается. Темные волосы, деловой костюм, беззаботная улыбка ребенка богатых родителей… Мать его, господи! — Дон! Черт возьми! Волна нагретого почти до точки кипения облегчения прокатывается по всему телу, заставляя видимо вздрогнуть. Какавача делает пару зажатых шагов вперед, а затем бросается на мужчину с объятиями — такими крепкими и пылкими, какими обычно одаривает только Бутхилла. Он впивается в чужой пиджак пальцами, прижимается к плечу лбом и чувствует себя так, будто вот-вот разрыдается. — Воу! Вот уж не ожидал, что ты настолько по мне соскучишься! — смеется Дон слегка удивленно, приобнимая его в ответ и хлопая по спине ладонью. — Привет. Пф-ф! Ну разумеется! Дон! Боже правый, в кого эти отношения его превратили, аха-ха! Воздушно-капельным путем, что ли, передалась ему эта паранойя? Или, может, все-таки стоило презиками пользоваться? Да какая разница! Какое облегчение, слава всему святому! — П-привет… — мямлит Какавача, прикладывая активное усилие, чтобы выровнять свое дыхание. — Да, извини, просто так удивился… Ты был последним, кого я ожидал увидеть сегодня, вот честно. — Я же говорила, что это будет отличный сюрприз! — радуется Мира, вовлекаясь в объятия тоже. — Ну, пойдемте к столу? После появления Дона Какавача будто бы из воды вынырнул. На лицо тут же выползла искренняя улыбка, речь складным потоком полилась изо рта. Все, что было до, показалось таким незначительным и смешным, что он едва ли в голос не начал ржать со своей тряски всего пятью минутами ранее. Даже оливки в супе показались вкусными. Блять, ну и дебил же он — загоняться по такой ерунде! Разумеется, все в порядке, и Мира не представляет никакой опасности! — А ты все в барах работаешь? — спрашивает Дон, усевшись напротив и сделав заказ. — Агась, — Какавача умиротворенно вздыхает, потягивая свой коктейль, который, по-хорошему, уже и не нужен. — И как оно? — Прикольно, на самом деле. Кучу людей встретил, историй интересных насобирал, опыт новый получил и тудым-сюдым… Короче, не жалуюсь. — Это суперски! И что же, совсем по музыке не скучаешь? — М? Ну… Бывает иногда, наверное. Дон поворачивается к Мире, хитро улыбаясь: — Он утвердил. Та сначала разевает рот, затем начинает быстро-быстро махать ладонями из стороны в сторону, а ее глаза зажигаются почти нечеловечески заразительным задором. — Прямо окончательно?! — Ага, — ухмыляется мужчина. — Типа вот совсем-совсем?! Без всяких этих ваших «документиками пошуршать»?! — Ага. Мира пищит, цепляет его за локоть, принимаясь теребить из стороны в сторону. Какавача смотрит на это немного потерянно, но с энтузиазмом. — Вы что-то хотите рассказать мне? — Прошу, — Дон приглашает Миру, у которой сейчас, кажется, от распирающей радости взорвутся щеки, широким жестом. — Теперь можно. Девушка пищит, а затем набирает полную грудь воздуха и хлопает обеими руками об стол, да так сильно, что звон столовых приборов разлетается по всему заведению ревом победных труб. — Короче! — начинает она так громко, что ее наверняка слышно и с первого этажа. — Так как Владимира — царствие ему небесное — с нами больше нет, мы начали искать нового распорядителя. И — о чудо! — в оркестре заинтересовался отец Дона, который в итоге его и купил! Мы сначала переживали, что руководителем станет человек, который в музыке ни бум-бум, а потом этот, — она поворачивается к Дону и раскидывает руки в стороны, будто для очередных объятий, — наш благодеятель, мессия, святая душа!.. — Ну-ну, не перегибай, — смеется тот, закатив глаза. — Я просто решил наконец-то превратить свой диплом из подстаканника во что-то стоящее. — И это отлично! Короче, он со своим отцом там пообкашлял, и вот… Теперь Дон — наш новый распорядитель! Да ведь? — По факту — да, — кивает тот. — Формально оркестр все еще принадлежит бате, но он послушал мои предложения, посмотрел планы по развитию и решил, что я достаточно компетентен, чтобы принимать все решения без согласования с ним. Короче, малина, — удовлетворенно кряхтит он, откидываясь на спинку кресла и закидывая руки за голову. — Ебать, — выдыхает Какавача изумленно. — Это супер-круто, поздрав- — Ты что, совсем не улавливаешь намек?! — перебивает Мира задорно. — А?.. — Дурачок, мы тебя к себе зовем! У нашего пианиста как раз жена беременная, ему понадобится смена в следующем сезоне! Что скажешь?! Какавача теряется в словах. Он… обратно в музыку?.. Если честно, у него и мыслей таких не было. Он полностью закрыл для себя гештальт той самой ночью, когда каждая нота звучала, как яркая радуга. — Я… не уверен. — Да ладно тебе! — Дон отмахивается. — Если переживаешь, что техника подзачерствела, мы тебя за лето спокойно поднатаскаем, да? — Еще бы! — вторит ему Мира. Губы мнут кончик коктейльной трубочки, ее второй конец захлебывается остатками напитка на самом дне бокала. Это… было максимально неожиданно. Какавача даже реакцию адекватную выдать не может из-за шока. Его пальцы гладят выключенный экран телефона. Ему определенно нужно обсудить это с Бутхиллом… Возможно ли вообще совмещать ту жизнь, которая его украла, с той, от которой пришлось насильно отказаться? И хочет ли он?.. А Алмаз? Он ведь Какавачу так просто не отпустит из бара. Да и… — Ну так что? Ты, я, как в старые времена, снова будем играть вместе! Ты ведь об этом мечтал! — Мне надо подумать, — крякает Какавача, изо всех сил стараясь вернуть своей улыбке прежнюю непринужденность. — Да что тут думать?! Или ты собираешься до конца жизни- — Мира, не дави на него, — Дон легонько пихает ее локтем. — Это естественно — бояться перемен. Просто знай, что для тебя в Большом всегда найдется место, хорошо, Вача? Тот кивает. — Да… Спасибо.

…

Остаток встречи прошел хорошо. Нет, даже не так, он прошел рас-пре-крас-но. Они вспоминали истории из универа, шутили музыкальные каламбурчики, мечтали и просто болтали о том о сем. Какавача расслабился и успел позабыть, зачем вообще пришел. Вернее… Зачем он пришел, он прекрасно помнил: поговорить с сестрой. А вот условие… Прежде чем разойтись, все разбежались по туалетным кабинкам — благо, тут они одиночные. Какавача прошмыгнул внутрь, запер дверь и тут же приложил телефон к уху. — Ты тут? — шепчет он, на всякий случай прикрыв губы ладонью. Бутхилл отзывается без промедления: — Да. Как ты? Все нормально? — Все отлично. Мы встретимся в том же переулке? — А ты прогу поставил? Какавача мысленно выругивается. — Нет. — Сейчас возможности у тебя не будет? — Не думаю, — он жмурится, тяжело вдыхает. — А это… Это обязательно вообще? — В смысле «обязательно»? Ты же мне обещал- — Я понимаю, — перебивает он жалобно, — но ты же слышал, она ничего плохого не замышляет! — Я слышал только то, что у нее продвижение по работе. Факт остается фактом: мы видели ее вместе с Бессой. — Но она скорее всего просто ищет через нее маму! — Мы тоже ищем. Этот жучок может быть полезным. — Тьфу… — Какавача тихонько притопывает ногой. Прав ведь, сучий сын… Однако ему все равно тяжело на душе от необходимости делать что-то подобное. — Ладно. Но сначала я попытаюсь с ней об этом поговорить. — Делай так, как считаешь нужным, прелесть. Инфа есть инфа, как ты ее добудешь — дело десятое. — Спасибо. Отвечает ему короткий шлепок по экрану, преследуемый тишиной. Какавача вздыхает. Что ж… Поплескав воды на лицо, чтобы взбодриться, он выходит из уборной, где его уже ждут его спутники. — Чего ты сейчас, домой поедешь? — спрашивает Мира, пока они спускаются вниз по лестнице. — Да я, наверное, погуляю еще немного. Меня Бутхилл после работы забрать обещал. Не знаю, может, возле офиса у них потуплю… — А тебе в какую сторону? Если к Торжественной, можешь со мной в таксишку сесть просто, — предлагает Дон, уже вбивающий адрес в приложение. — Нет, мне к, — Какавача на мгновение запинается, выстраивая в голове карту Золотого, от которой уже успел отвыкнуть, — Проспекту Дубов. Не парься, топографическим кретинизмом не страдаю, не заблужусь. — Да уж. Заблудиться у нас тут можно только на Проспекте Сосен. Он усмехается, извлекая из кармана одну из заботливо скрученных любовником сигарет. Мира хмурит брови, наблюдая за этим. — Вача. — Что? — Себя не жалеешь, так обо мне подумай. Я же переживаю за- — О, моя машинка уже тут! — Дон спасает их от нежелательного диалога очередным легкомысленным замечанием. Прекрасно. Сейчас он уедет, и можно будет как-нибудь попытаться завести разговор о маме. — Ну, давайте, родные! Вача, был рад увидеться! Серьга — пушка! — он одаривает друзей очередными объятиями на прощание, а затем скрывается за дверями машины бизнес класса. Какавача глубоко затягивается, провожая его взглядом. Мира рядом переминается с ноги на ногу. — Ты домой пешком пойдешь? — уточняет он. — Да. Тут, если через дворы срезать, минут десять всего будет. — Что ж, веди. Провожу тебя. — Давай, — кивает она, прежде чем направиться к пешеходному переходу. И вот пока Какавача размышляет над тем, как удобнее подвести к нужному ему обсуждению, сестра не медлит: — Так почему ты не хочешь к нам в оркестр? — Я не говорил, что не хочу. — Нет, ты не хочешь. Раньше у тебя бы глаза загорелись, и ты бы тут же согласился, а теперь тебе «надо подумать»! Что на тебя нашло? — В смысле? — Какавача кривит лицом. Пусть ее интонация и дружелюбная, формулировки заставляют себя чувствовать так, будто его отчитывают. — В прямом! Это же была твоя мечта — играть в Большом, да еще и со мной! А теперь ты почему-то отказываешься! — Да боже, — фыркает он, — я просто не ожидал этого предложения, я серьезно. Тебе что, так сложно дать мне время на размышления? — Это из-за Тувы? — Нет. — Если из-за нее, то не парься! Она уже давно о случившемся забыла, она не обижается! Если дружить не сможете, то хотя бы мешать друг другу не будете точно: она чаще всего репетирует соло, вы редко будете пере- — Мира, это не из-за нее, — отрезает Какавача уже грубее. — А из-за чего тогда? Ты можешь просто дать мне причину? — Блять, да че ты мне мозги полощешь? Тебе так необходимо, чтобы я сию секунду все бросил и пошел тебе подыгрывать или что? — Да я за твое будущее переживаю, балда! — интонация сестры тоже становится чуть более напористой и как будто бы даже обвиняющей. — Ты уже почти год в этих своих барах бокалам наяриваешь, куда подевались твои амбиции?! — Все у меня нормально с амбициями. — Да? И что ты планируешь делать, скажем, к следующему новому году? Язык застревает в зубах, не в силах поспроизвести достойный ответ. А вот правда… что он собирается делать? Раньше у него была мечта: играть вон там, в Большом. Как у всех музыкантов. А теперь… он как будто бы ее выполнил. По-своему и неполноценно, но выполнил же. Закрыл главу жизни, начал новую… А какой будет следующая, он понятия не имеет. Бутхилл вон что-то там о своих этих детях, тихой жизни, постройке дома и посадке дерева все время мечтает — ему по возрасту уже пора, наверное… Остепениться там и вся эта чушь. А Какавача что?.. У него мысли об оседлости не вызывают ничего, кроме тоски и рвотной горчинки в глубине глотки. В его возрасте люди обычно о карьере думают. Он, вроде как, тоже думает… О карьере кого только? Наемного убийцы? Шпиона из боевичка? Ну барменом ему быть нравится. Нет, правда нравится, как бы Алмаз ни пытался в кашу насрать. Даже после выплаты долга Какавача, скорее всего, продолжит коктейли мешать, даже если просто у себя дома. Прикольно это. Тоже своего рода музыка. Только помимо этого ведь тоже что-то надо делать, стремиться к высотам каким-то… Вот если он сейчас, типа, продолжит с Бутхиллом работать, то что будет? Желательно, конечно, не откиснуть до этого самого нового года. Для этого надо осторожничать, параноить, глазом одним смотреть на десять шагов вперед, другим — как самому не взять на рот… В рутине тонуть, одним словом. А если ходить ловить «ха-ха», то оказываешься в ситуациях, когда на колени ставят и требуют выбирать, кого на шашлык пустят. Весело, да только такими темпами новый год будешь встречать уже за Золотыми Вратами. Или по ту сторону Стикса скорее — он же некрещеный, гха… И вот он опять в этой точке. Чего же он сам хочет? — Ну так? — напирает сестра. — Ну не знаю я, — измученно отвечает Какавача. — Я так далеко не думал. Я подумаю на досуге и напишу тебе об этом. — Да что тут думать! — она всплескивает руками. — Ты либо знаешь, либо нет! На данный момент план у тебя один: проссать нахуй ценнейший шанс, который тебе судьба сама на блюдичке поднесла! — Да че ты доебалась до меня?! — Да потому что это твоя мечта, Вача! — Хватит мне рассказывать о том, какая у меня мечта! — прикрикивает он, потеряв терпение. — Ты не можешь просто так взять и надеть ожерелье, а я не могу просто так взять и вернуться в музыку одним днем! Что тут сложно понять?! Шаги Миры замолкают. Замолкает и она сама, впившаяся в его ладонь и опустившая взгляд. Какаваче даже становится страшно на мгновение: что, если они сейчас поссорятся, и он уж точно не получит никаких сведений? Через пару мгновений тишины сестра робко поднимает взгляд. — Не жить прошлым… Да? — …да, — отвечает Какавача, с трудом пропихнув воздух меж непослушных связок. Она выпускает его руку и устремляется вперед, не оборачиваясь. — Пойдем. Я хочу тебе кое-что показать.

…

До дома сестры они дошли почти бегом — Какавача даже запыхаться успел. Как только они зашли, Мира тут же скинула верхнюю одежду и обувь прямо на пол, а затем убежала в комнату, откуда принесла старую тетрадь. — Вот. Взгляни, — она кладет ее на кухонный стол. — Это?.. — изумленно вздыхает Какавача, проводя кончиками пальцев по потрепанной, запятнанной старым кофе обложке. — Это мамина тетрадь со времен университета, — поясняет сестра, присаживаясь напротив и устало потирая переносицу. — Вернее, не совсем ее, это тетрадь, в которой они с ее одногруппницей вместе писали наброски к курсовой. Но тут много и чисто ее записей. А… Ау. Какавача чувствует физический укол в груди, взглянув на родной почерк. Почерк, которым раньше писались списки покупок на холодильнике, которым Какаваче делали пометки в домашке, которым им с Мирой приходили письма от Деда Мороза на новый год… Такой родной почерк, который он не видел уже почти четыре года. — Откуда она у тебя?.. Страницы пахнут старой бумагой и пылью. Где-то листы поела моль. Какие-то из них слиплись, какие-то повываливались, на каких-то остались кривоватые рисунки поплывшими чернилами. Ему сейчас… так сильно хочется плакать, если честно. — Я… Блять, мне не стоит тебе этого говорить, но… Я продолжаю поиски. Чем дольше Какавача листает тетрадь, тем больше его взгляд цепляется за одну деталь: заметки куратора. Красная ручка сорняками растет между строк, агрессивно перечеркивает слова и почти ругается формулировками. И этой ручки заметно больше на маминых страницах. Несоразмерно больше. — Сама? — М… Ну да. — Это тяжело. Может, тебе нужна помощь? — Нет! — она вскидывает ладони. — Не стоит… Я не хочу тебя в это втягивать. Мне и этого-то показывать не стоило, я просто… Я просто хотела, чтобы ты увидел: надежда есть. На то, чтобы было так, как прежде. Какавача горько усмехается. Как прежде, говоришь?.. Он продолжает листать, пока не доходит до самого конца тоскливой тетради. Что странно, к последним страницам маминых записей становится все меньше и меньше, пока они не исчезают насовсем, уступив место ровному строю сине-черных символов, почти лишенных пометок красным. Как только он закрывает обложку с обратной стороны, Мира хмурится и открывает ее вновь. — Погоди… Тут еще внутри письмо лежало. Где?.. — страницы шелестят между ее пальцами, лихорадочно перелистываемые. — Оно точно тут было! Нет, не могла же я его отдать… Я сейчас поищу, может, выпало. Не дожидаясь логичного наводящего вопроса о том, кому она могла его отдать, Мира скрывается в спальне. Какавача же остается наедине с тетрадью, которую быстро фотографирует в нескольких местах, а также… Ее телефоном. Руки вздрагивают. Слух напрягается до предела, вылавливающий тихий мат и грохот коробок и книг с другого конца квартиры. Сейчас… или никогда. Дрожащими руками он цепляет чужой телефон — скользкий, как кусок мыла, от его собственного пота. Грудь тяжелеет. Ну давай… Ты обещал. И ты делал вещи куда-а-а хуже. Просто поставить один маленький файлик. Но!.. Но ведь!.. — Кукушонок, — хрипит он, зажав трубку плечом, — я не могу. — В смысле «не можешь»? — сиплый баритон тут же обжигает слух. — Я не… Я не знаю. Это неправильно, я не могу так, мне плохо, я не хочу этого делать, пожалуйста… — Так. Успокойся. Послушай меня, да? Это то, ради чего ты поехал. Это необходимо. Ты- — Я поехал ради того, чтобы с ней поговорить! — кричащий шепот, больше похожий на шипение, жжет губы не хуже крепкого алкоголя. — И я поговорил! Ты слышал, она просто волнуется за меня, она не делает ничего плохого! — Прелесть. Это ничего не меняет. — Это меняет все! Как ты не понимаешь, я не могу просто взять и установить слежку за своей сестрой! — Вача! — прикрикивает Бутхилл. — Соберись! Ты устанавливаешь слежку не за ней, а за Бессой! Даже если они и правда просто сотрудничают, это может значительно упростить нам жизнь в будущем! — Но!.. — Мы на мушке у «Гончих». Сейчас у нас есть бесценная возможность вырваться вперед них, обезопасить себя на будущее. Пожалуйста, не раскисай. Ты сейчас работаешь. На работе нет места сентиментальностям. Гха… Работа. Работа наемника такова, что все вокруг — от безучастных соседей до активно действующих головорезов — враги. Но Мира… Мира ведь не работа. Она последний член его семьи, та, кто оставалась рядом, как бы он ни косячил. А Бутхилл… предлагает ему ее использовать. А что, если он и Какавачу сможет так использовать однажды? — Я… Прости, я не могу, прости… — всхлипывает он, опуская телефон сестры и вскидывая лицо, чтобы не заплакать. — Прелесть- — Чего у тебя там, масик звонит? — натянуто усмехается появившаяся в дверях сестра. — Д-да, — выдыхает Какавача, едва не прикусив при этом свой язык. — Он сейчас приедет забрать меня. — Вау, он телефон себе завел? — Ага, — Какавача гасит экран, а затем поднимается с места, чтобы сделать пару шагов навстречу сестре. — Ты нашла? — Да, — та косо улыбается, протягивая листок. Одного взгляда достаточно на бледную, безжизненную бумагу, чтобы вдоль позвоночника пробежал болезненный спазм. Нет, Какавача не хочет вновь его читать… Не сейчас. Вместо этого он осторожно берет руку сестры своими, поднося к груди, и заглядывает в глаза. — Мира… Почему ты не хочешь, чтобы я тебе помог? Ты знаешь, для меня это тоже очень важно, я бы хотел- — У меня есть причины, — отрезает она, уведя взгляд. — Мира, ну пожалуйста… Пожалуйста, я уверен, вместе мы со всем разберемся, просто позволь мне. Я не хочу, чтобы с тобой что-то случилось. Ты о чем-то молчишь, я вижу, расскажи мне: это что-то опасное? Ты пытаешься доказать вину Алмаза, ты ввязалась в работу с кем-то из Сигонии? Только его мольбы сестру совершенно не жалобят. Пусть ее зрачки напуганно расширяются, а ногти впиваются в чужую кожу, ее предательские непослушные губы раскрываются, давая дорогу мягкой улыбке и до боли знакомому: — Нет. Все в порядке.

.

.

.

Это вот так… оно ощущается?

— Х-хорошо, — Какавача отшатывается от нее неуклюже и дерганно, точно пьяный. — Ладно. — Нет, правда, все хо- — Как скажешь, — он обходит ее, рывками принимается натягивать на себя обувь. — Я пойду, меня Бутхилл ждет уже. — Давай с тобой спущусь, поздороваюсь с ним хоть. — Если хочешь.

…

Бутхилл и правда уже ждет его на улице. Какавача не смотрит ему в глаза — вместо этого ныряет ближе и вжимается в крепкую руку, безмолвно извиняясь. Вторая рука приземляется на его макушку, потрепав бережно, но коротко — почти дежурно. — Ух ты, байк! Сексопильно, — ухмыляется Мира, вышедшая следом и протянувшая мужчине кулачок для приветствия. — Спасибо, — Бутхилл принимает этот жест, а затем встает ближе к ней, при этом обхватив одной рукой за плечи и даже игриво приподняв, точно младшую сестренку. — Как вы тут? Вача успел мне сказать, что у вас там какие-то большие перемены в театре наклевываются. — Ага! У нас руководство сменилось, сейчас вот новые кадры активно вербуем, — она играет бровями, зыркая то на брата, то на его любовника. — М! Звучит многообещающе, — тот одобрительно кивает, извлекая из кармана сигарету и немедленно закуривая. Какавача тут же вытягивает ладонь в его сторону — уже абсолютно бездумно, на автомате. — Да ну, вы серьезно?! — гнусавит Мира, показательно зажимая нос. — А что не так? — Бутхилл вскидывает одну бровь. — Да я только этому пыталась объяснить, что с этой дрянью завязывать надо, а тут ты! — она куксится, провожая ядовитым взглядом переданную Какаваче самокрутку. — Ты разве не понимаешь, насколько это вредно?! — Говорят, все, кто когда-либо дышал, умерли, — цинично смеется Бутхилл. — Да иди ты! Я серьезно! Меня он не слушает, так хоть ты ему хороший пример подай! — Мира, он не ребенок. Он сам решит, чем ему портить здоровье, а чем выправлять. Она цокает языком и закатывает глаза. Какавача следует ее примеру, но по иной причине: эти двое обсуждают его так, будто он не стоит сейчас прямо напротив них. — Тск… В пизду. Хоть в лицо мне не дыши, — фыркает она. — Извини. Я отойду тогда. Вы пока попрощайтесь. И он делает шаг назад. Сестра продолжает отвлеченно что-то бурчать на тему того, как важно воспитывать в себе правильные привычки, и того, что здоровье — самый ценный человеческий ресурс… А Какавача почти не слышит ее за биением сердца в ушах, пока в абсолютном остолбененнии наблюдает за тем, как выскальзывает телефон из ее кармана одним движением жилистой руки. Где-то на фоне жужжит шоссе, поют свои приторные песни зазывалы-билборды. Миговский дворик кажется несправедливо чистым на фоне той грязи, что происходит перед глазами и в голове. Это уже не его шоссе, не его билборды, не его улочка и не его мир. Потому что Какавача промолчит, когда телефон вернется на место так же невесомо, как исчез. И промолчит, когда, после прощания с сестрой, сиплый баритон скажет виноватое: — Прости меня, прелесть. Так было надо.