Постоянный клиент

Всю обратную дорогу до дома Какавача провел в состоянии, что называется, несостояния. Пусть ему наконец представилась возможность покататься на байке, пусть белоснежные волосы, трепыхавшиеся на ветру, облизывали плечи и руки, он ни разу не поднял лицо. Не взглянул на проносящиеся мимо огни Мига, не откинул визор, чтобы вдохнуть полной грудью — ничего. Просто пялился в складки на черной кожанке так, будто надеялся выгадать на них свою судьбу, как на звездах. Когда они вернулись, он почти сразу заперся в душе. Из-за шума воды он то и дело вылавливал шуршание или тихое бормотание, свидетельствовавшие о том, что Бутхилл заканчивал установку прослушки в телефоне Миры. И от этого становилось настолько погано, что хотелось выковырять ком белых волос со дна слива и подавиться им, нахуй, на месте. Потом он вышел из душа, лег в кровать. Бутхилл лег рядом, пригрел, что-то пытался сказать… А Какавача слушал его все еще глухо и замыленно, словно из душа так и не вышел. Чужое тепло казалось лицемерным, извинения вымученными, а объяснения притянутыми за уши. Как будто бы весь тот уют, что впитала их кровать за время сожительства, выбили из нее одним резким ударом в солнечное сплетение. Может быть, он остался витать где-то под потолком вместе с сигаретным душком — как знать. Так он и заснул. Возможно, даже не пожелал сладких снов — уместно при учете, что ему самому снилось что угодно, кроме «сладкого». Утром стало полегче. Какавача даже расщедрился на улыбочку, а на извинения дежурно отмахнулся — дескать, все нормально, он понимает. Он и правда понимает. Стоит, бокалы свои ебаные надрачивает, а у самого в башке беспрестанная битва мочи с дерьмом: он, вроде как, реально понимает. Понимает же? Ну да. Да? Да, блять! «Гончие», Яшма, Галлахер, Алмаз и еще десять тысяч макабровых свистоплясок, в которые он втянулся, потому что по дороге приключений потянуло. Колено пока не прострелили, зато жопу шилом — прицельно, нахуй, как Купидон стрелой. Короче, он правда понимает. Логически. На уровне эмоций же… Каждый раз, когда Бутхилл идет проверять пришедшие на прослушку звонки, он уходит в другую комнату. Он не уверен, понимает ли тот, что улыбки даются ему с трудом. Наверное, понимает… Все-таки он не перестал извиняться за произошедшее и пытаться загладить вину вкусняшками и подарками. Только какой в них смысл, если он все равно слушает разговоры Миры каждый вечер? Как сегодня, например. Какавача сворачивается в позу эмбриона и прячет голову под подушкой, точно ребенок во время во время ссоры родителей, пока в соседней комнате слышится бормотание и щелчки мышкой. Почему ему так плохо от этого?.. Он ведь и правда делал вещи куда грязнее, куда отвратительнее, куда опаснее… Мира писала ему еще несколько раз за эти дни. Вновь спрашивала про оркестр, кидала платья. А ему просто захотелось закрыться от нее, как в те самые темные периоды своей жизни. Тск… Что помогает обычно, когда весь мир кажется отвратительным? Когда охватывает ужас, что остался один? Ногти нервно скребут шею. Вторая рука сама собой открывает приложение для ставок, бездумно нажимая одну кнопку за другой. Какавача даже не смотрит, выигрывает или проигрывает — просто кликает на каждую мини игру и тут же выходит, словно ребенок с синдромом дефицита внимания. Недостаточно. Госпожа Удача… Она всегда рядом, она заставляет почувствовать себя на вершине мира вновь. Может быть, просто нужна встряска? Надо… надо развлечься, да. Они так потонули в работе, что совсем забыли о том, какие чувства обычно приносят их отношения. Надо бы… — Прелесть? — сиплый баритон звучит в темноте комнаты. Какавача не отзывается. Только слабо вздрагивает, когда на плечо ложится чужая рука. — Прелесть, ты спишь? — Нет. Нет, я просто… Просто думаю. — О чем? — матрас слегка проминается под весом чужого тела. — О… своем. Обо всяком. — Вот как… — Бутхилл кладет ладонь на его шею, мешая расчесывать дальше. Раздражает. Р-раздражает?.. Да. Так. «Заботится»… Если бы заботился — не стал бы ставить прослушку на его сестру. — Если ты думаешь об этом, то у меня, к сожалению, новости неутешительные… Помолчи. — …пока что она не говорила ничего дельного и не выходила на связь с Бессой. Да помолчи! — Однако она часто общается с тем Доном. Ты, кстати, так и не решил, хочешь ли вернуться в оркестр? Это может быть тяжело совмещать с баром и расследованием, но мне кажется, тебе могло бы быть полезно- Мать твою, заткнись! — Мне скучно, — заявляет Какавача, резко садясь и скидывая подушку со своего лица. — Нам надо бы чем-то заняться. — А?.. — Бутхилл, слегка опешивший, быстро хлопает ресничками. — В смысле, да, давай. Мы можем поехать за город на выходные, если хо- — Нет. Тухляк. — Хорошо. Как насчет пойти куда-нибудь в Золо- — Нет. — Солнышко… — Предупреждая твои вопросы: нет, я не хочу сидеть дома. И нет, я не хочу идти в тир, — Какавача отчеканивает это от зубов резко, точно скороговорку. — В бар?.. — робко предлагает любовник, почти пища. — В какой? В «Кандалы»? — Нет. Лучше выбрать другой. — Пха! — Какавача усмехается на вдохе, запрокинув голову. Естественно… Он не захочет идти в «Кандалы», там же Галлахер! О нет, Галлахер! Мы же не знаем его мотивов, Вача! С чего бы ему помогать тебе, Вача? Ты такой идиот, что хочешь удержать возле себя дорогих тебе людей, Вача! — Знаешь что?! — прикрикивает он, рывком запрыгивая на колени мужчины и ядовито щурясь в ответ на его потерянный взгляд. — Ты прав. Нам нужно что-то другое. Что-то новое. Мы с тобой как-то погрязли в рутине, нам бы развлечься. Придумаешь что-нибудь… эдакое? Чтобы кровь там кипела и вот это все, м? Бутхилл прикусывает губу, колеблясь. Его металлические пальцы бережно оглаживают россыпь заживающих на шее укусов. — Я не уверен, прелесть… Ты только-только в себя пришел с прошлой недели. — Ой, да ладно, когда нас это останавливало? — смеется тот, перемещая его руку на свою талию и извиваясь всем телом, как беспокойная, зачарованная флейтой змейка. — Никогда. И это меня беспокоит. — Кукушонок, — он заглядывает в глаза партнера, надавливает на грудь, — не говори мне, что у тебя закончились идеи. Ну же, ты же сам видишь, как нам это нужно. — «Это»? — Бутхилл устало усмехается. — Искра. Какая-нибудь перчинка в отношениях, повод снова сойти с ума друг по другу, одним словом. — Я и так- — Я не «и так»! — Какавача наваливается на него всем весом. Его зубы прихватывают кожу на челюсти мужчины, ухо… — Давай, ну… Мы ведь потому и вместе, нет? Потому что мы оба «немного безумны»? В обсидиановых глазах бегают в смятении тусклые тени. Чужая хватка на талии сначала становится сильнее, затем ослабляется. Какавача покачивается на его бедрах, подначивая, и улыбается во весь рот. Они оба знают, чем это закончится. — А-агх! — Бутхилл падает на подушки и вдавливает ладони в свое лицо так сильно, словно пытается лишить себя глаз. — Хорошо. Хорошо, ты прав. Я, ам… Я вынашиваю тут одну идейку уже пару дней… — Какую? — Какавача падает за ним, упираясь предплечиями в грудь и озорно сверкая неоном глаз в полутьме. — Я понимаю, насколько тебе нелегко из-за ситуации с Мирой… Я подумал, что, может быть, мы можем ускорить процесс поисков, чтобы как можно скорее покончить с этим. Ну и совместить приятное с полезным заодно. — Так? — Я думал… — любовник набирает побольше воздуха в грудь, будто планирует исповедоваться. — Я думал, что можно было бы попробовать все-таки попытать удачи со Сварогом… — И почему раньше не предложил? — У меня есть на то причины. — Потому что это предлагал Галлахер, а? — Какавача задорно пихает его пальцами под ребра, щекоча. — Потому что ты не хотел признавать, что ты был неправ? Не переживай, я никому не скажу, вне этой спальни ты все еще токсично-маскулинный альфач, клянусь! — Да не в этом дело! — прикрикивает Бутхилл между невольными смешками. Он отталкивает от себя чужие руки и вновь хмурится, прочистив горло. — Я никогда не отрицал, что у Галлахера есть инфа и инфа достоверная. Просто Сварог, он, как тебе объяснить… Представь Алмаза. — Так. — Теперь представь Яшму. Мысленно пожени их и отпочкуй от этого небогоугодного союза ребенка. — Иу, — Какавача показательно морщится, все еще хихикая. — Вот это Сварог. Принципиальный, как Алмаз, расчетливый, как Яшма, но при этом лишенный их предвзятостей и сентиментальностей. Идеальный бизнесмен. А идеальный бизнесмен и хороший человек, как известно, понятия параллельные. И «Город греха», которым он владеет, это, ну… Корабль, который плавает четко так, как его назвали. — Так это же хорошо! — Какавача почти взвизгивает в предвкушении. — Мы же с ним едем делать бизнес! И развлекаться! Мы поймали фуллхауз! — Мы поймаем только аэровафлю в сачок. По этим же причинам я с трудом верю, что у нас получится чего-то от него добиться: там либо работу какую выполняй, либо, если никакой нет, хуй соси губой тряси. — А деньги? — У меня сейчас столько нет, иначе Яшме напрямую бы уже заплатил, — Бутхилл вздыхает, а затем бережно стаскивает партнера с себя, чтобы встать с кровати. — Кстати об этом, мне сейчас надо съездить по делам — заказ новый есть. Какавача навостряет уши, встрепенувшись. — О? — Не «о», — поправляет любовник. — Это будут просто переговоры. Инфу взять, цену обсудить и там-сям… — кряхтит он, потягиваясь. — От тебя там проку никакого не бу… В смысле, тебе там все равно нечего будет делать. Останься дома, отдохни. Если мы поедем в «Город греха», тебе понадобятся силы. Какавача предпочитает проигнорировать эту оговорку — пожалуй, он и правда не горит желанием куда-то ехать тупо в качестве лишней пары ушей. Он распластывается звездочкой по кровати, нежась и покусывая губы в предвкушении. «Город греха»… Судя по названию, это блядушник, вроде «Кандалов». Бутхилл так трясется, когда о нем говорит, словно это ад на земле. Однако, пф, Какавача в Сигонии вырос, че он в аду не видел? — Ладно, — он зевает, переворачиваясь на другой бок, — тогда когда поедем? — Когда Сварог заявку одобрит. — Фига! У них там что, типа, Богемская роща? — Кто? — Ну это, то тайное общество для богачей, где гей оргии устраивают и сжигают заживо. — А, — фыркает Бутхилл, выправляющий из-под кожанки волосы, — вроде того. Какавача ожидает услышать какое-то «но», да только партнер с этим не спешит: уходит в другую комнату, чтобы взять ключи и документы, потом возвращается и заботливо укрывает его одеялом, прежде чем поцеловать в макушку и начать закрывать за собой дверь в спальню. — Погоди! — Какавача тормозит его, приподнявшись на локтях. — «Вроде того»? — Ну да. До кремаций, конечно, вряд ли дойдет — они предпочитают не разбазаривать ресурсы. Но оргия вполне может случиться, да. — Мы участвуем? — он шаловливо хихикает, на что Бутхилл усмехается мрачно и утробно. — Надейся, что нет.

…

Место, в которое они приехали, Какавача заметил не сразу — настолько умело оно смешалось с остальными зданиями в промзоне. Бараки, ракушки, складские помещения — все как одно металлические, угловатые и аляпистые. Со спутников их блестящие крыши, вставшие неровными рядами, небось можно спутать с рекой. Воздух тут еще тяжелее обычного: наполненный нечистотами и смолами, грузным металлом и безнадегой со шлейфом из серых зарплат с минимальным окладом. Пусть улочки в этом районе оживленнее обычных Сигонийских, живут тут только крысы. Ну или мигранты, у которых паспорта отобрали и заселили в общаги с комнатами размером с биотуалеты. Одним словом, сказка. А для Сварога это даже не сарказм. Под боком и машиностроители, у которых можно по дешевке выкупать металл, и незваные гости не захаживают, потому что в заводскую зону пропускают через КПП и по приглашениям. А еще благодатнее то, что завод сам откупается ото всех проверок, и Сварогу даже пальцем о палец стучать не приходится, чтобы легавые его не трогали. Цвети и пахни, маргинализация! Вот тебе и Пенакония, страна грез! Особенно комично вся эта ржавая срань смотрится на фоне всех тех приготовлений, которые им пришлось исполнить перед тем, как сюда поехать. И приглашение получи, и оружие сдай, и с кадилом, блять, спляши. А еще можешь три раза сделать сальто с места и двадцать отжиманий на одной руке, чтобы утром обнаружить под подушкой… не новый «Айфон», к сожалению, а маскарадную маску. По словам Бутхилла, у Сварога могут ошиваться всякие — и речь не о типичном контингенте Сигонии, а о представителях самых разных фракций. Потому что «Город греха» — это, можно сказать, нейтральная зона. Гуляй душа, балдей писюн — главное не шмалять. И не душить. И не резать. Ну и далее по списку. А чтобы такого соблазна не возникало, Сварог ввел дресскод. И Какаваче, признаться, даже нравится то, как он смотрится в этом шлюшьем кружеве на половину лица — благодаря ему даже не пришлось опять насиловать глаза линзами. Однако парик все еще пришлось нацепить, пф… — Маску не снимаешь, имя не называешь, чужие- — Да-да, я все помню, — отмахивается Какавача. Бутхилл прожужжал ему все уши на тему правил еще вчера, а потом еще разочек — пока они шли от «стоянки», под которую здесь выделили отдельный склад, до нужного им металлического куба. Дверь в него заныкалась в узеньком просвете между двумя такими же мегаракушками. Теперь вот стоят, переминаются с ноги на ногу в ожидании, пока те, кто внутри, обратят на них внимание. Бутхилл в ответ на его отговорку лишь вздыхает, а затем поправляет парик и нажимает на кнопку звонка. — Как скажешь. Спустя полминуты из свистящих динамиков над головами раздается роботически безэмоциональный голос: — Пароль. — Сперму вытри под губой, — фыркает Бутхилл, скрестив руки на груди. Он задирает лицо к динамику и на пару секунд приподнимает свою маску. — Такого пароля тебе хватит? Мужик заливается коротким приступом кашляющего смеха. Однако сразу после фасад беспрестрастности возвращается, пусть и с примесью едва различимой издевки. — Допустим. А этот, с тобой… — А что он? — Маска. Пусть снимет. — Лицо хочешь посмотреть? — Так точно, сэр. — Никак нет, — отрезает Бутхилл холодно. — Он урод, что ли? — усмехается динамик. — Очень даже наоборот. Очередная усмешка гаснет за кряхтением выключающегося динамика. Какавача задирает голову на любовника, чтобы попытаться определить по выражению лица результат фейс-контроля. Судя по всему, ох… Они прошли. Из-под располовиненной маски торчит краешек зубастой улыбки человека, для которого это место уже даже не дом, но родная утроба. Обычно эта улыбка значит, что будет весело. Дверь открывается, скрипя об бетонную плиту на земле. Она куда толще, чем казалась снаружи — хлипкий профилированный лист скрывал за собой самую настоящую бандуру, словно для бомбоубежища. Хотя… А. Там крепление для вентиля с другой стороны. Реально для бомбоубежища. Мужик с винтовкой наперевес, впустивший их внутрь, не поздоровался и не поклонился, как обычно бывает в претенциозно-охуевших местах с ценами, соразмерными разве что самомнению Алмаза. Но Какавача не расстроился — едва до его слуха донеслось задавленное звучание электронной музыки, вся нервная система будто бы подпрыгнула в бит. Неспешный, словно созданный не для прослушивания, а для массажа костного мозга, он тут же задал тягучую, томную атмосферу запретного развлечения. За шторами, из-под которых тянет жидковатым дымом и неоном, его ждет что-то… что-то, что ему очень нужно сейчас. А внутри… Какавача как за шторы зашел, так из себя, можно сказать, вышел. В хорошем смысле. Глаза ослепило фиолетовыми тонами, кожу защекотало мурашками от бьющей уже напрямую по ушам музыки, под которую вертятся на шестах разнополые тела — все как одно вымазанные блестками и покрытые, как одеждой, бликами от масла и пота. Бутхилл рядом шагает широко и пружинисто-уверенно, время от времени отвешивая кивки или раздавая кулачки сидящим на диванчиках гостям в масках. Знает ли он их? Какавача готов поспорить, что нет. Просто тут настолько закрытое общество, что хотя бы за наличие приглашения уже можно поздороваться с новопришедшими, признавая их статус. Он покусывает губы и едва ли не подпрыгивает от волнения, как маленький мальчик, которому впервые позволили самому выбрать себе игрушку в магазине. Интересно, что тут наливают? И интересно, есть ли тут приваты, которые достаточно паблики, чтобы можно было лично оценить всю «Богемно-рощевость» местечка? Потому что пока что это, ну, стрипуха с прибабахом. Типа, чтобы за маской не было видно, что на сиськи пялишься. Не самое невинное развлечение, спору нет, да только Какавача пришел сюда рыбачить за какой-нибудь жестью. А клюет только разрешенка с налетом общественного порицания. — Здарова, — Бутхилл облокачивается на барную стойку у противоположной от входа стены, — хозяину сообщи, что у меня к нему есть дело. — А ты у нас?.. — бармен щурится, окидывая его оценивающим взглядом. — Найденыш. — А. Понял. Располагайся, родной, — он кивает на один из столиков, а затем утыкается в тачскрин под стойкой. — Родной? — уточняет Какавача, пока они пристраиваются на одном из диванчиков. — Я просто… А остаток речи растворяется за шумом музыки. Да уж, долбит тут нормально, даже в оркестровой яме тише — а Какавача ведь прямо перед духовиками сидел. Видимо, все ради того, чтобы никто случайно не подслушал того, чего подслушать не должен. Досадно. — Что? — Я говорю… Он морщится, наблюдая за тем, как беззвучно движутся чужие губы. Так, понятно… Видимо, господин «следователь с очень хорошим слухом» забывает, что одаренный из них двоих лишь он один. Какавача навостряет уши и даже наклоняет голову, но все равно улавливает лишь отрывки. — Блять, погромче говори, ебаный твой рот, — ругается он, грубо притягивая мужчину к себе за галстук. Внезапно, тот реагирует на этот жест без обычной пылкости: хватает за ладонь, которую заставляет положить на стол. — Так, во-первых, — резковато объясняет Бутхилл, наклонившись к его уху, — здесь ты меня больше так не дергаешь. — Но тебе же- — Тебе понятно? — Да, — послушно вздыхает Какавача, надувая губы. — Прекрасно. Во-вторых, — его тон вновь возвращается к спокойному, — я говорил, что он ко мне так обращается, потому что я раньше работал здесь. — И здесь тоже? — Мир тесен, — Бутхилл пожимает плечами. — Кому-то вместе с рукой предлагают сердце, а мне вот предложили за нее отбатрачить полгода без зарплаты. — Кем? — Кем-кем… Кем обычно, — жутко усмехается он. Тск… Горячий. Пиздец какой горячий. Какавача не отказывает себе в удовольствии прильнуть к его руке, пока разглядывает обстановку. Периодически из-за штор в стенах выныривают гости и «персонал». Это там, значит, все самое интересное происходит? — Добрый вечер, — топлесс девушка наклоняется к ним так, чтобы сверкнуть всем своим богатством, пока ставит на стол пепельницу и тумблер с напитком. — Хозяин немного задерживается, поэтому он попросил меня принести Вам угощение. — Ничего, я не тороплюсь, — кивает ей Бутхилл. Какавача же не может не заметить, что… — Всего одно? — он скрещивает руки на груди. — Эм… — официантка слегка тушуется. Ее взгляд убегает под маску. — Ну… — Не переживай, — Бутхилл двигает к ним поближе лежащий на столе планшет. — Вот. Здесь можешь выбрать, что тебе нравится. Спасибо, красотка. Она легко улыбается и упархивает к соседнему столику. Какавача же слегка напрягается, однако спешит отогнать от себя угрюмые мысли тем, что отвлекается на просмотр меню. Ага-а… Буфера на главной странице. Классно. Нет, правда классные буфера, че стесняться? Он пролистывает чуть ниже, и буфера сменяются мужскими. Вау. Шведский стол. — Мне кажется, тебе в соседнюю вкладку, — хихикает Бутхилл, перенаправляя его палец на надпись «Барное меню». — А что, не нравятся? — ухмыляется Какавача. — Нет, просто мы не за тем сюда пришли. Надо сначала работу сделать, потом развлекаться. — Ты, может, и не за тем. А я пришел глазеть на писюны. Где они, кстати? — он открывает одну из фотографий, чтобы с разочарованием обнаружить, что модель на ней ниже пояса одета. — В приватах, естественно, — тут просто стрип. Кстати, руки особо не распускай с ними. — Н-да… — Какавача вздыхает, откидываясь на спинку дивана и переключаясь на напитки. — А в приват мы когда пойдем? — Когда со Сварогом закончим. — Допустим… Из бухла тут, естественно, ничего интересного нет. С точки зрения бармена, имеется в виду — нажраться-то будьте-здрасьте. И обдолбаться, по словам Бутхилла, тоже. Может, ему это… того? Или хотя бы танец пока взять? Например, вот от этого номера шестьдесят два. Выглядит, как самый настоящий демон-искуситель, ни дать ни взять. Золото глаз насыщеннее дорогого виски, соблазнительно приоткрытые губы… Вон он на шесте, кстати, высокомерно вскидывает подбородок. Сочненький. Какавача бы с удовольствием позволил им с Бутхиллом зажать себя между друг другом, ах… Сколько он там стоит? Шестьдесят два, шестьдесят два… Ага! Вау, действительно волосы лиловые? Какавача готов был поспорить, что то постарался софит прямо над его головой. И сколько у него за один приват?.. Еба, сколько?! — Выбрал что-нибудь? — Бутхилл многозначительно усмехается. — Да, — Какавача быстро выбирает первый приглянувшийся коктейль и отталкивает планшет от себя, будто тот ему только что в лицо харкнул. Да ну нахер эти ваши цены. Чего он там не видел у этого стриптизера? Тем более что он в трусах. Лучше дома Бутхилла заставит так же извиваться — за бесплатно, да еще и руки распускать можно до тех пор, пока не завянут. — Пойдем, что ли, посмотрим, чего тут происходит, — кряхтит он, поднимаясь с места. Бутхилл встает следом за ним, и вместе они делают пару кругов по залу. Весьма противоречиво смотрятся пошитые на заказ маски и совершенное отсутствие людей на танцполе. На него периодически выходят лишь стриптизеры или официанты, которым за это время от времени прилетают купюры — немногочисленные, зато большого номинала. Какавача наблюдает за этим хоть и с любопытством, но без особого восхищения: толер к подобному уже не просто поднялся, но упорхнул в небо настолько высоко, что конспирологи его за НЛО принимают. Еще в соседней комнате играют в бильярд. На ставочки, мф, вкусные ставочки… Он почесывает шею плечом. Возможно, сыграет сегодня. Так ведь можно и деньжат на приват поднять, а? Волшебно. Только Бутхилл пока не разрешил — опять завел свою шарманку про расстановку приоритетов. И в кабинки заглядывать не позволил — дескать, охрана пиздюлей может выписать. Так они и вернулись за свой столик, где Какавача залпом выхлестал лонг и приуныл, уткнувшись в чужое плечо носом. Любовник все это время нежно наглаживал его колено под столом, да только Какавача прекрасно осознает, что то был флирт крайне дежурный: обсидиановые глаза ни на секунду не переставали бегать от бармена к неприметной дверце за его спиной. Слава богу, после второго напитка ждать пришлось не долго. Уже через пару минут бармен учтиво приоткрыл дверь, приглашая в помещение огромного, тучного мужчину. Его шея тонет в мехе воротника, лицо скрыто за однотонной баутой… Однако ему не нужна выделяющаяся маска, чтобы присутствующие узнали его: все оборачиваются, кто-то вскакивает с места, официанты кланяются, заведя одну руку за спину. Мужчина неглубоко кивает им всем, пока идет мимо. Его резная белая трость стучит об пол в такт музыке. — Ну здравствуй, блудный сын, — лязгает Сварог, подойдя к их столику. — Чего это ты вдруг решил навестить? Какавача не может не заметить, как косятся на них гости. Кто-то просто стреляет глазками, а кто-то, как двое незнакомцев за соседним столом, так и вовсе поворачивает голову ухом вперед. Замечает это и Бутхилл. — Дело есть. Только не здесь. — Громковато тебе? — Сварог тарахтит, посмеиваясь. — Добро. Пойдем вниз. Какавача вскакивает с места первым, едва заслышав эти слова. Поддатые ноги подводят его — в процессе он едва ли не впечатывается в Сварога лицом. Было бы неловко, да только… тот совершенно не реагирует. Даже взгляда не удостаивает — ведет себя так, будто они с Бутхиллом общаются один на один. — Вниз? — уточняет тот, тоже поднимаясь с диванчика. — Ну да. Посмотрю руку твою, раз уж возможность представилась, — объясняет Сварог, пока ведет их к одной из многочисленных шторок. — Как скажешь. — Э-э, нет, — он тормозит Какавачу, прежде чем открыть дверь. — Малец пусть останется. Вот оно как! То есть теперь ты обращаешь на меня внимание, да?! — Это не малец, Сварог. Это мой напарник. — Да пусть хоть самому Эскобару напарник — до тех пор, пока я лично не убежусь, что ему можно доверять, вниз он не пойдет. — А что Вам- Какавача хотел уже вступить в переговоры, но Сварог забыл о его присутствии так же быстро, как вспомнил, вновь подняв глаза на Бутхилла. Тот вздыхает. — Я быстро. Какавача в ответ лишь показательно фыркает, дернув плечами. — Как вернусь, мы оттянемся по полной, договорились? — добавляет он, виновато улыбнувшись единственным видимым краешком губы. — Да мне похер как-то, — огрызается Какавача, отворачиваясь. — Иди куда шел. Чужой вздох, преследуемый хлопком двери, теряется в ритме музыки. Разумеется, Какавача соврал — нихуя ему не похер. Только никто его спрашивать о чувствах не будет, ведь он снова остался один.

…

За дверью музыка моментально затихает. Зато появляется холодок, лижущий мурашками под штанинами. Кончики пальцев скользят по бетонным стенам, каблуки звенят об такую же бетонную лестницу. Бутхилл задирает голову к потолку. Последний раз, когда он здесь был, тут мигала лампочка. — Реально напарник? — вопрос эхом путешествует по коридору. Он мотает головой. Блядская музыка, до сих пор в ушах звенит после нее… — Да. — Не верю, — хмыкает Сварог. — Тебе что, документы какие показать надо? — Пф. И с каких это пор ты отрекся от своего принципа волка-одиночки? Бутхилл топает чуть громче прежнего, споткнувшись об этот вопрос. Сварог ведь прав — он действительно отказывался от любой помощи, даже тогда, когда очень советовали ее принять. Максимум — подстраховка, но напарники — никогда. Много мороки. И много… блять, эмоций. — Тебя ебет? — Меня-то? Ни капельки, — усмехается мужчина, отворяя очередную дверь перед ними и поднимая маску на макушку, как щиток шлема сварщика. — Тебя должно. Опять на те же грабли наступаешь. Казалось бы, жизнь уже столько раз преподносила тебе один и тот же урок, а ты как назло отказываешься его учить. Новый порыв прохлады обволакивает лицо. Белоснежная комната встречает его радушно — знакомо, будто ждала возвращения все это время. Даже кушетка ни на сантиметр не сдвинулась с того места, где его оперировали почти четыре года назад. Из-под ножек виднеются свежие кровавые разводы — видимо, Сварог задержался потому, что кого-то все это время резали. Не обязательно оперировали. Резали. — Впрочем, я умываю руки, — продолжает Сварог. Врач, показавшаяся из дальней двери, будто в насмешку открывает кран и принимается натирать мылом пальцы. — Кто тебя знает, может, это твой трагический путь становления героем или кем ты там себя мнишь — потерять всех близких. — Да с чего ты вообще взял?.. — Не бери в голову, — вновь усмехается он, откладывая свою трость из человеческих костей на тумбу. — Хорошо, если ошибаюсь. Давай, садись. Время — деньги. Бутхилл фыркает, со скрипом запрыгивая на кушетку. Машинально он оголяется до пояса, снимает маску и даже поправляет светильник, чтобы врачу не пришлось самой. Та подходит молча, так же молча забирается скрипучими перчатками в шов между металлом и кожей, щипая и натягивая ее. Раньше Бутхиллу нужно было лазать туда самому проспиртованной ваткой. Опыт был, мягко говоря, не из приятных — и даже не столько из-за болевых ощущений, сколько из-за того, какое количество вонючего, кислого гноя оттуда выползало. Но у Бутхилла иного выбора не было: либо жить без руки в принципе, либо жить без руки после того, как не прижился протез. Сварог стоит рядом. Время от времени он бесцеремонно заглядывает прямо под руки медика, мыча и кивая. — Фантомные боли не возвращались? — спрашивает та. — Нет. И слава богам, блять. Первые пару лет у него не просто болела «рука», но отдавало спазмами ниже по телу. А хуже всего было то, что это была не «приколдесная» боль, но такая, от которой организм сковывало параличами. И выхода из этой ситуации не было, кроме как тупо пережидать. — Здесь не болит? — невидимый палец тычет у лопатки. — Нет. — А тут? — руки перемещаются ближе к шее, массируя. — Нет. — Уверен? — Почему должно? — Ну-ка, наклони голову, — командует врач вместо ответа, надавив в том же месте ладонью. Когда Бутхилл выполняет ее просьбу, она цокает языком. — Нет, что-то ты недоговариваешь. Это обязано болеть. Мигрени? — Док, — вздыхает Бутхилл измученно, — я сплю дай бог два часа в сутки. Я уже не различаю давно, голова у меня болит или то, что «обязано». — Если стали хуже, то, скорее всего, из-за этого, — та пожимает плечами с дежурной заинтересованностью. — У тебя позвоночник смещаться начал из-за неправильного распределения веса. — И что делать? — Можем новую модель тебе поставить, — предлагает Сварог. — Она и легче, и функция осязания у нее есть. Ну, вернее, разрабатывается. Даже денег с тебя за нее не возьму, — он хищно скалится. Бутхилл слишком хорошо знает эту лыбу. — Че у тебя, там, — он кивает на дверь, из которой вышла десять минут назад врач, — кроликов мало? — Достаточно. Просто у тебя есть проблема, у меня — решение. — И каков шанс, что я после этого решения заживо сгнию? — смеется Бутхилл. — Пятьдесят на пятьдесят, — шутит Сварог в ответ. — Либо да, либо нет. Я ж потому добровольцев и набираю, что не понятно еще ничего. — Пас. — Правильно, — он одобрительно кивает. — Это вообще проверка была на здравомыслие. — Не сомневаюсь. — Тогда, что, подушку себе купи ортопедическую. А мы со своей стороны выпишем тебе релаксантов каких… — Сварог указывает коллеге на шкафчик, заполненный медицинскими картами. — Ты, кстати, снотворное пить все еще не хочешь? — Нет. — Так и думал. Что ж, продолжай жить в аду, который ты сам себе создал, — он пожимает плечами, прежде чем приступить к осмотру шарниров. Бутхилл лишь прикрывает глаза, расслабляясь. Да-а, ад… Пил он какое-то время снотворные, да только вялость от них изводила до скрипа зубами. А потом он как-то раз важную встречу из-за них проспал и огреб так, что больше к блядской баночке и не притрагивался. — Отзывчивость все та же? — Да-п. — Не барахлит, в сторону не уводит? — Нет. — Ага-а… А вот тут разболталась немного… Ну-ка, не дергайся. Он лишь блаженно вздыхает. От чего тут дергаться, если все, что он ощущает, — это крохотное натяжение в районе соединения с телом, либо постукивания? Не зря все-таки, когда впервые за имплантом пришел, отказался тестировать тогдашний прототип — чуйка подсказала, что лучше поработать лишние несколько месяцев за старую модель. Это было самое правильное решение, что он принимал за всю жизнь: лучше той, которую он носит сейчас, Сварог пока и не создал. Жаль, конечно, что не чувствует ничего, но, может быть, через пару лет обновится, если «кролики» от нынешнего прототипа не попередохнут. — Как там Клара? — полушепотом спрашивает он, разнеженный мягкими подергиваниями за металлическую конечность. — Как-как… — Сварог хмыкает. — Жива. Здорова, вроде как, — по крайней мере по тем выпискам, что мне доступны. — Не общались больше? — Нет. Септима своего добилась, — он кряхтит немного влажно и угрюмо, пусть и пытается это скрыть. — Ничего. Это к лучшему. Я просто надеюсь, что она недостаточно на меня будет обижена к совершеннолетию, когда получит доступ к своему сберегательному счету. — Вот как… Бутхилл бы спросил, как Сварог себя чувствует по этому поводу, да не будет. Потому что сам прекрасно знает ответ. Это… страшно — оставаться совершенно одному. Быть отвергнутым теми, кого любишь. А еще хуже — знать, что когда-то был любим в ответ, но стал врагом. Бутхилл… Бутхилл пока этого сам не испытывал, но одна только мысль о подобном вызывает у него первородную панику. И даже если он понимает эмоции Сварога, он вряд ли когда-либо поймет, насколько нужно тронуться головой, чтобы обречь себя на подобное. Хотя… он был готов на это какое-то время. Принять реальность, в которой нет больше никого и ничего, в которой единственная, кто подставит плечо, — это смерть, а счет тебе выставит каждый, включая саму жизнь. А потом он вспомнил, каково это — быть нужным, нуждаться. И голос этого голода затмил собой все доводы разума. — Сожми кулак, — командует Сварог. — Так… Сейчас локоть смажу, и, в принципе, все. — Спасибо. — Да не за что. Посчитаем тебя, как Милена закончит. — Кстати об этом, — Бутхилл встает с кушетки и принимается натягивать на себя одежду, — ты мне все еще разговор должен. — Да, точно. Чего такое? — Я тут, э… — Бутхилл потирает шею, собираясь с мыслями, — …с Яшмой немного повздорил. Ты можешь за меня с ней пообщаться? — Ба! — смеется Сварог, коротко всплеснув руками. — Это ты серьезно встрял, родной. По какому поводу? — Ну, я… Я ее названной дочери спалил, чем она занимается. Лицо Сварога от этих слов мрачнеет. Даже его кожа, освященная прицельной хирургической лампой, начинает казаться темнее, будто на лоб вместо маски забралась самая настоящая громовая туча. Бутхилл кусает язык и уводит взгляд. Он, блять, знал, что так будет. Он до последнего не хотел идти с этим именно к Сварогу, сука… — Ты серьезно? — Там очень сложная ситуация была. Она безбожно врала ей годами. — Значит, так надо было для ее же блага, — лязгает Сварог, пренебрежительно сморщив нос. — Просто скажи мне, что я должен сделать, чтобы ты за меня замолвил словечко, и она дала мне ровно одну крупицу информации. Это все, о чем я прошу. — Дебил, мать твою… — рычит он, отвернувшись. Коллега к этому моменту уже передала ему карту, и Сварог с настоящим остервенением принялся перебирать баночки с лекарствами за своей спиной. — Свою семью не бережешь, ладно, допустим, в другие ты на кой лезешь, недоумок?! — Поверь, так было правильно. — Ты кто такой, чтобы за других решать, как им правильно?! — Сварог, они между собой даже не поругались из-за этого. У них все в порядке. Просто теперь эта девушка не живет больше во лжи. — Ложь — это необходимое зло, чтобы уберечь от реальности тех, кому она может быть опасна, — рявкает Сварог, впихивая ему пузырек с таблетками. — Три раза в сутки, во время еды. Придурок, черт тебя дери… — Я так понимаю, ответ «нет»? — вздыхает Бутхилл через стиснутые зубы. Он уже даже не понимает, на кого из них всех злится: на Сварога ли за то, что нотации читает, на себя ли за то, что и правда продолжает втягивать Вачу в грязь, или же на самого Вачу за то, что делает все, лишь бы его от этой грязи не защищали. Он просто… ужасно запутался. — Верно. Сам разбирай кашу, которую заварил. Он только и может, что горько усмехнуться себе под нос. Этого он и ожидал. Мог бы, конечно, умолчать о причине конфликта, да только оно все равно вскрылось бы — Яшма-то не идиотка, надавила бы Сварогу на принципы, если что. А чтобы Сварог решил поступиться этими своими принципами, должно случиться чудо. Однако Бутхилл обязан был попытаться. С ним-то чудо случилось. — Может, знаешь хотя бы, как я могу перед ней извиниться? — Нос свой прекратить совать, куда не просят… — бурчит Сварог, вновь натягивающий маску. Его раздосадованное пыхтение слышно под ней особо отчетливо. — Диковинку ей найди, какие у меня еще для тебя варианты могут быть? — Например, по старой дружбе указать мне в направлении этой диковинки. — Я «по старой дружбе» тебе руку чиню за полцены. У меня вас, старых друзей, навалом, и если я буду делать поблажки тебе, то придется и всем остальным. — Ох уж эти твои коммунистические замашки… — фыркает Бутхилл. И Сварог фыркает в ответ — все еще немного колко, но хотя бы без той враждебности, с которой этот разговор начинался. — Ты не понимаешь принципов коммунизма. — Похуй мне. Лучше скажи, что могу сделать для тебя, в обмен на сведения. — Я подумаю. В унисон его ответу из-за двери раздаются стоны, преследуемые слабым окликом: «Док?..» — Заболтались мы. Уже даже пациент проснуться успел, — Сварог вздыхает. Трость возвращается в его руки, постукивает об плитку, пока он идет к двери в палату пробуждения. — Пойдем, — он приглашает Бутхилла жестом. — Раз такое дело, посмотришь этот новый имплант хоть. Тот поправляет маску и следует за ним вместе с врачом, которая просеменила вперед их обоих, чтобы открыть дверь. Теплый свет кажется немного непривычным после белоснежного, агрессивного в операционной. Такой в одиночке был на контрасте с коридорами. Холод остался за спиной, однако молодой человек, сгорбившийся на кушетке, мелко подрагивает и кутает бедра в простыню. — Ты зачем сел? — врач тут же принимается его бережно ощупывать, пока Сварог обращает внимание на показатели на аппаратуре. — И как ты сел вообще? — Я не знаю… — потерянно мямлит пациент, жмурясь от касаний. — Просто мне было очень дискомфортно лежать. — Зафиксировала. Тошнит? — Немного… — Дышится нормально? — Вроде… — Нормально ему, — констатирует Сварог, поворачиваясь к ним. — Можешь снимать. Женщина пожимает плечами и медленно тянет за кислородную маску на лице пациента. Того же от касания начинает вести вбок, и ей приходится удержать его за плечи, чтобы не грохнулся на кровать. Ухая, он ерзает на кушетке, при этом открывая вид на свежий протез ниже колена. — Все? Держишься? — уточняет врач. — Д-да… — Отлично. — Шов болит у тебя? — Сварог присаживается на корточки и отодвигает в сторону краешек простыни, доселе скрывавший остаток импланта. — Не думаю… — Скоро начнет, — он подманивает Бутхилла поближе. — Теперь… — его палец с седыми волосками на корневой фаланге нежно поглаживает чужую щиколотку. — Чувствуешь что-то? Пациент продолжает ерзать и невнятно мычать в ответ, пока Сварог осматривает его модификацию. Бутхилл садится рядом. Эта нога выполнена из какого-то пористого материала, матового и упругого. Привычные светодиоды загораются тут и там в прожилках, соединяющих места сгиба. — Мне потрогать можно? — спрашивает он. Сварог кивает. Бутхилл тянется к чужой конечности с такой заботой, будто планирует подержать на руках новорожденного. Левая рука ложится на икру, правая придерживает ступню… — Агх! — крик пациента заставляет его отдернуться. — Что такое? — осведомляется Сварог. — Холодом прямо вот… в бедро отдало… — Вот как. Значит, будем с термосенситивностью работать… Он возвращается к аппаратуре, а Бутхилл остается сидеть на корточках, сжимая и разжимая в щепотке пальцы живой руки. Материал ощущался, как самая настоящая кожа. Человеческая. Это немного жутко, зная Сварога, однако серый цвет соврать не даст: это точно синтетика. И если он однажды осмелится на смену протеза, то у него будет правая рука, которая сможет чувствовать, например… Ам… Например, прохладу от обручального кольца. — Все нормально? — Да, — Бутхилл встает, промаргиваясь. — Да, просто очень необычный материал. — Нравится? — Сварог самодовольно усмехается. — Имитация кожи. Сам разработал. — Очень… натуралистично. А почему серая? — Потому что нет смысла пока тратиться на красители, — отмахивается он. — Когда пройдет проверку временем, тогда можно будет и эстетикой озаботиться. А что, — он легонько хлопает Бутхилла по спине, — интересует? Тот мечтательно закатывает глаза. — Если доживу до «эстетики», так уж и быть, побуду твоей моделью. — Дай бог нам всем дожить, — кряхтит Сварог, подгребая под себя трость. — Все у тебя ведь? Никаких больше вопросов нет ко мне? — Есть один. Малюсенький. — Да что ж ты будешь делать… — он по-отцовски смеется и вскидывает локоть, намекая. — Так уж и быть, отвечу, если по лестнице поможешь подняться. Бутхилл невольно вздыхает. У Сварога снова начали болеть ноги… Хреново. Бутхиллу по-настоящему повезло, что в том пожаре руку потерял — почему-то импланты на ноги ведут себя куда менее послушно. Работать с таким он бы точно не смог. Хотя какая работа… Потеряй он ногу, остался бы в той больнице вместо Каракала. Но это все бесполезные «если бы да кабы» — на данный момент главное неудобство состоит в том, что придется вести Сварога ближайшим доступным путем. А Бутхилл очень не хотел бы туда возвращаться. Но что уже… — Пойдем, дедуля, — ухмыляется он, подхватывая мужчину под руку и позволяя ему перенести на себя добрую половину своего веса. — Я бы на твоем месте начинал шутить тогда, когда ответ на свой вопрос получишь. — Туше. Медик остается виться над пациентом, а Бутхилл вместе со Сварогом неспеша выходят в очередную дверь. В ту дверь, за которой, после недлинного коридора, стоит запах смерти: желчная рвота и урина, вяжущая кровь и тяжелый душок влажного бетона. Бутхиллу не по себе от того факта, что этот запах для него в какой-то мере ощущается родным. Не один раз он до ночи намывал тут полы после того, как очередной пленник обоссался после передозировки. Лязгают ключи. В потолке загорается единственная тусклая лампочка, приводя помещение в оживленное состояние. Хотя этих людей называть живыми явно будет преувеличением: облезлые и замерзшие, они валяются на бетонном полу в полусознании. Некоторые стучат зубами, кто-то скребется об прутья решетки. У каких-то из них больше нет конечностей, зато есть дыры в животе. Они извиваются, пытаются промямлить что-то онемевшими губами… Ничего. Им осталось мучиться недолго. Как только хирург закончит с испытуемым, она доразберет их на запчасти. Господи, Сварог, спасибо, что заставил Вачу остаться наверху. — Так что у тебя был за вопрос? Бутхилл усилием сглатывает ком густой слюны. Блять, какого дьявола? Еще полгода назад бы зашел сюда и в хуй не дунул, а теперь внезапно нюни разнюнил. О нет, тебе стыдно, малыш? Стыдно, что когда-то у тебя была собственная связка ключей от этих клеток? Ав-в, бедняжка… Рука у тебя есть только благодаря им. Ты сам выбрал ее. Не скули, псина. — Просто хотел узнать, знакомо ли тебе имя «Галлахер». — Как-как? — Гал-ла-хер. В «Кандалах» барменом работает. — Впервые слышу. — А вот он о тебе знает. — Что именно? — Без понятия. Типок он мутный, явно знает куда больше, чем рассказывает. — Понял тебя, — сипло вздыхает Сварог, вновь звеня ключами. — Спасибо за предупреждение. Маякну тебе, если найду что-то дельное. Пока он перебирает связку, чтобы вставить в очередную дверь в этой бесконечной бетонной кишке, Бутхилл переводит глаза на клетку по свою правую руку. Сначала она показалась пустой, а потом внутри что-то дернулось, невольно притягивая взгляд к себе. Что-то… Высокое. С темными кудрями и длинными ногами. Что-то голое и глядящее на него обиженными бусинками карих глаз. Что-то, что вряд ли его узнало. Вопрос выходит из гортани жалким, глухим свистом: — Откуда она здесь?..

…

Когда Бутхилл ушел, Какаваче не осталось ничего, кроме как ужраться в слюни. Это он и сделал, собственно: сначала сел за бар, где догнался шотами, а затем принялся заебывать бармена замечаниями по поводу его техники. Когда тот сказал, что может попросить охрану выпроводить его, он подумал лишь о том, что в «Кандалах» никто бы и пальцем не пошевелил, чтобы убрать надоедливых для него гостей. Пофыркал. Поматерился себе под нос. И пересел за свой столик, за которым выжрал еще как минимум два лонга. Сейчас вот сидит, наблюдает за тем, как вертится на шесте какая-то девочка с вывернутым пупком, и думает о том, что… Бля-а-ха-хах! Он снова один! Прямо как в те ебаные годы! Просто отброс на обочине общества! Еще чуть-чуть, и какой-нибудь мимо проезжающий остановится и скинет его, нахуй, в канаву, чтоб глаза не мозолил. Супер. Зачем он вообще сюда пришел, чтобы что?! Бармен на него посмотрел так, будто у него вместо маски на лице был клоунский нос, когда он спросил, есть ли у них что-нибудь покрепче абсента. И Какавача действительно почувствовал себя самым настоящим клоуном: разумеется, чтобы надыбать «чего поприкольнее», надо иметь связи. А его единственная связь хуй на него положила и срыгнула куда-то там со своим Сварогом лясы точить. Хотя лучше б реально хуй, ей-богу… Но и тем обделили. Просто оставили одного в месте, где, о нет, нихуя нельзя! О нет, ни с кем не общайся! О нет, никуда не ходи, чтобы не отхватить по мордасам от вышибал! И даже пьянка не спасает. Хуже пьянки беспамятной только пьянка злая, уж Какаваче ли не знать. Лучше бы дома сидел. Хотя бы Бутхилл тогда был бы рядом. Сучий Бутхилл, блять… Вечно все вокруг него вертится. Тут-то его знают, тут-то его уважают, тут-то ему угощения вручают, тьфу… И ведет себя при этом так, будто так оно и должно быть. Будто по ночам он не скулит, вжимаясь в шею Какавачи носом. Но на людях мы нет, мы неебаться какие важные! Нам вообще до пизды, че там единственный, кто готов быть подушкой для его соплей, чувствует! Почему у стриптизерши теперь вывернутый пупок вместо рта?.. А, она вниз головой… Е-ебаный рот, Какавача сразу и не понял. Сука, ну и хоррор, аж пульс подпрыгнул. Да ну ее нахуй… Пальцы вслепую шарятся в кармане в поисках сигарет. Где?.. Может, в другом? Тск… Нет, он точно все скурил. И естественно Бутхилл забрал портсигар с собой. Какое говно… Может, до бильярда дойти? Хотя какой Бильярд, Какавача сейчас и стакан в руке нормально держать не может, куда ему шары гонять. Просто проебет и еще больше взбесится… Сволочь, да где этот Бутхилл?! Точно подслушав его мысли, мужик за спиной закуривает. Какавача втягивает дымок носом, представляя себя на его месте. Вау. Какой зашквар. Губы посасывают через трубочку то, что осталось на дне бокала — уже просто полурастаявший лед с ноткой мяты. И табака. Гх… Может, еще выпить? Но тогда курить захочется еще сильнее, а Какавача и без того уже на стену лезет. — Че там Сварог, когда?.. — обрывками сетует голос из-за спины. Пф! Тот же вопрос, дорогой, не поверишь! Скорее бы этот хрыщ старый закончил, что бы он там ни делал! — …устал проигрывать? — гогочет второй голос. Какавача вздергивает голову. Во что они там играют?.. — Так ты козыри!.. — Да нихуя подобного! В «Дурака», что ли? Тю! Это насколько должен быть череп мягкий, чтобы в «Дурака» несколько раз подряд проебать? Он поддается любопытству и выглядывает из-за спинки своего дивана. Так-так, что у нас тут… — А ты еще кто? — мужик, сидящий напротив, замечает его почти сразу. Оборачивается и его собеседник. — Слышь, а ты не охуел ли?! Он тебе подсказывал, что ли, все это время?! — Да, конечно, я ж, блять, поэтому его и спалил! — Да угомонитесь, еп, — бурчит Какавача, устало почесывая глаз под маской. — Сигаретки не будет? — А ты вообще кто? — не унимается незнакомец, которому он дышит в шею. — Святой вестник Гавриил, конечно, — Какавача фыркает, прежде чем тыкнуть в одну из его карт пальцем. — Весть такова: если ты сейчас не выкинешь ее, то опять проиграешь. — Тебе заняться нечем? — Да. Выкидывай. Противясь его словам, мужчина выкидывает соседнюю карту, при этом горделиво вздернув нос. Гха! Дядь, ты зачем в «Дурака» ввязался? Твое место в шахматах. Был бы прекрасной пешкой. — Побей этой, — он тычет в следующую карту, и мужик, как подставной актер, выбрасывает соседнюю. — Да отъебись от меня, гений, блять! Вот, теперь он мне двух валетов всучил, я с ними что делать буду?! — Ну вот ты тузов забрал, следующими валетов кинешь, и дело с концом, — он зевает, совершенно бесстыже расплывшись по спинке дивана щекой. — Э, так не честно! — протестует третий мужчина. — Да я его не слушаю все равно! На, забирай своих тузов обратно! — незнакомец выбрасывает две карты, включая козырь, из руки и замирает. Какавача расплывается в довольной улыбке. — С победой, — в качестве награды он легонько шлепает мужчину по щеке. — Молодец. А затем он ныряет назад за спинку дивана, оставив незнакомцев мариноваться в произошедшем. Даст ли это какие-то результаты? Как знать. Хотелось бы, чтобы дало, конечно — Какавача бы сейчас мать продал за хоть какую-то компанию. Э… Так, нет, этот оборот из лексикона, пожалуй, лучше исключить. Он прикрывает глаза, давая им немного отдохнуть от жгучего неона. Благо, заминка после этого длится совсем недолго. — Хей, — чужой палец легонько тюкает по плечу. — М-м? — тянет он, не открывая глаз. — Сигу еще хочешь? — Безумно. — Садись к нам. — Вот это совсем другой разговор! — он задорно лыбится, пока внаглую перелезает через сидение и пристраивается рядом со своим недавним «союзником», вскинув колени к ушам. — Егер, — представляется тот, протянув руку. — «Мейстер»? — Какавача принимает рукопожатие и переводит взгляд на третьего мужчину. — Морган, — тот кивает. Ага. То есть реально «Мейстер». Логично. А он сам сегодня кто?.. Не Авантюрин уж точно — слишком велик шанс, что выдаст принадлежность к «Легиону», верно ведь? Тогда пускай будет… — Вениамин. Можно просто Веня. — Прелестно, — Егер ухмыляется, протягивая ему уже зажженую сигарету. Какавача принимает ее с благодарностью умирающего в пустыне путника, который внезапно наткнулся на кактус. Он затягивается глубоко и с чувством, пусть табак и жжет горло после привычного «Эшворта». Пока он наслаждается долгожданной дозой, талию бесстыже прихватывает чужая ладонь. — Ну-ну, без рук! — игриво протестует он, отталкивая ее от себя. — Я, вообще-то, замужем! — Да? А колечко где? — Егер наклоняется к нему ближе, обдавая проспиртованным дыханием щеки. — На члене ношу, — фыркает Какавача, отодвигаясь от него. — А ведь реально, он с кем-то был до этого, — припоминает Морган. — Точняк! С челом, который со Сварогом ушел, да! — Егер вновь двигается к нему поближе, наклоняется к уху. — А чего у вас за бизнес со Сварогом, м? — Просто пару вопросиков обкашлять. — Да как же! Сварог записи просто так не двигает, особенно когда это бизнеса касается! А нас вот оставил ждать до посинения, пока с вашими делами разбирается. Так что ж у вас там, а, важная пташка? — его губы находятся непозволительно близко к шее. Настолько близко, что на ней остается влажный след от его горячего дыхания. Гх… А ведь это мог бы быть Бутхилл сейчас. — А может, он сам не в курсе? — Морган почесывает затылок. — Думаешь? — Ну да. Его ж с собой не взяли. Значит, не дорос еще, — он смеется неотесанно, с перерывами. Какавача морщит нос. Наполовину от того, насколько ублюдски-деревенский у него смех, и наполовину от того, что рука Егера вновь ложится на его талию. — А кто твой спутник? Он на тебя не рассердится, что ты с нами развлекаешься? Пха! «Спутник»! А что не «хозяин» сразу?! — Я могу рассердиться, если вы продолжите задавать такие вопросы, — выплевывает он, вновь скидывая с себя хапучие лапы. — Какой грозный! — смеется Морган, и Егер вторит ему. Спасибо и на том, что лапать перестал… — Неужели это такой секрет? — А почему бы вам мне не рассказать первыми, что у вас за дело к Сварогу? — он растягивает губы в хитрой улыбочке. — Так сказать, для начала заработать кредит доверия. — Ну, знаешь, — Егер ухмыляется, — туда-сюда, там-сям. — Да ладно, понятно все с ним. Как папик его придет, спросим. Завались нахуй. — А как насчет того, чтобы вместо этого детского метания стрелок сыграть в игру, м? — одним движением Какавача собирает раскиданные по столу карты и принимается тасовать их. Выходит чуть менее ловко и быстро, учитывая количество спирта в его желудке, но все равно эффектно. — «Правда или действие». Победитель загадывает проигравшему. Два раза подряд одно и то же выбирать нельзя. — И ты прямо честно ответишь? — заговорщически мурлычет Егер, затягиваясь сигаретой. — А ты прямо выиграешь? — парирует Какавача, прежде чем плавным движением украсть сигарету прямо из его губ и сделать глубокий, показательный вдох. Мужчины переглядываются. На их полузакрытые масками лица выползают хищновато-заинтересованные улыбки. — А давай, — Морган притягивает к себе тачскрин. — Ты ром пьешь? — Я пью все, что горит. — Керосин? — он смеется. — А тут наливают? — Тут всякое наливают, — многозначительно протягивает мужчина, прежде чем несколько раз тыкнуть в экран. — Раздавай пока. Уже через несколько минут официантка расставляет на их столе рядочек шотов, а в руках каждого мужчины красуется веер из карт. Как только девушка кланяется им и отворачивается, Морган встряхивает рукавом своего пиджака и лыбится шире прежнего, улыбкой безумного Чеширского кота. — А чтобы было интереснее играть… — из его пиджака вываливается небольшой зиплок с таблетками, — …мы немного поднимем градус веселья. Вслед за этими словами одна из таблеток падает в рюмку. Пузырьки поднимаются от нее к поверхности малюсеньким гейзером, купающиеся в пурпурном освещении и вибрирующие в тяжелый бит. Какавача щурится. И что это такое?.. А не похуй ли? Экстази, наверное, раз в алкашке так легко растворилась. Да, экстази. Пойдет. Насрать вообще. Еще три таблетки он протягивает остальным на раскрытой ладони. — И что же это такое? — Какавача щурится, подцепляя одну из них и разглядывая принт в виде вишенки на поверхности. — Аскорбинки, — закинув свою в рот, отвечает Морган. — Попробуешь — узнаешь. Какавача пожимает плечами. А что? «Сладкий сон» он пробовал? Пробовал. Траву упарывал? Да, было — главное уверенно сказать. Что ему таблеточка экстази? Если бы это была какая-то абсолютная муть, они бы с ним не долбили. Тем более, наверняка Бутхилл скоро придет — если ситуация выйдет из-под контроля, разрулит. Нормально. Ему сейчас это очень нужно. Таблетка на языке немного покалывает. На вкус действительно как дикая вишня: кисловатая и с горчинкой, что отчаянно попытались скрыть конской дозой сахара. Прикольно. Он облизывает губы и наваливается грудью на стол. — Что ж, давайте приступим. И они приступают. Шелест карт, под который он так любит качать головой в казино, совершенно не слышен за грохотом пьянящего клубняка. Блестки на телах стриптизеров слепят глаза фейерверками — вульгарные и манящие, мерцающие в полутьме, будто живые диско-шары. Носоглотка слегка немеет, пренасыщенная алкоголем и влажноватым амбре искусственного дыма, что ползает по столам и между пальцами ядовитыми лианами. Разумеется, Егер и в подметки не годится своим противникам. Зато Морган что-то да понимает, только «Дурак» на то и «Дурак», что в нем сильно интеллектуально не разгуляться. Стратегий — раз, дв… Да нет, даже не «два». Раз — и обчелся. Очередной корабль, который плавает так, как его назвали — символично получается. Поэтому остается только сидеть, в хуй тарахтеть и пырить на то, в кого же Госпожа Удача решит ткнуть своим пальцем в этой игре. А Какаваче того и надо. В первом раунде победил Морган. Естественно, он забрал первую доступную «правду». Какавача даже не слушал, что там Егер отвечает — просто сидел и наслаждался вскипающим в животе теплом. Во второй же игре Госпожа решила пригреть любимого адепта. Какавача рад даже таким мизерным проявлениям внимания от нее: всего-то полная рука козырей в игре, которая ни на что не влияет. И именно в этот момент, ах!.. Это теплое, щекочущее ощущение начало распространяться дальше по телу: в ноги, в руки, в голову, как будто бы Какавача все это время томился на медленном огне. Жаль, визуалов пока нет, сука… — О? — Егер наклоняется к нему, изучает улыбку взглядом. — Пошло? — Немножко, — кивает Какавача, втягивая носом его запах. М… Тоже что-то цитрусовое, с алкогольной терпкостью. — Так какое у тебя ко мне «действие»? Он вздыхает. Что он может заставить делать Егера без того, чтобы их всех за шкирку взяли и выкинули из клуба? — Наверное… можешь просто пойти и выпить свой шот с живота вон той стриптизерши. — Как мило, — гнусавит Морган, который, судя по всему, уже словил приход. Он ерзает на диванчике, наслаждаясь его текстурой, покусывает свои губы и что-то мурчит себе под нос. Егер тоже чувствует себя распрекрасно: он слегка подергивается и не может не заканчивать каждую свою фразу смехом. Стриптизершу, с которой он слизывал ром, он даже слегка прикусил за бедро, пока засовывал купюру прямо между булок, как в копилку. За это он получил шумную пощечину и вернулся с блестящими глазами и красным отпечатком на лице, перемазанном шиммером. Навевает… воспоминания. — Воу! Мощно! — хвалит его Морган, когда он садится назад. — Это она тебя за укус или за что? — Не, — ржет тот, перегибаясь через стол, — за то, что в купюру таблетку завернул. Потрогай. Мужчина послушно проводит большим пальцем по его щеке и тут же вздрагивает, словно дистанционно получивший тот же удар. — Охуе-еть… Вень, лапни тоже, она такая всратая! Какавача усмехается, протягивая руку. М… Ну… Просто немного разгоряченная щека. От чужой щетины покалывает пальцы, но только и всего. Сучий потрох, а когда его-то очередь придет?! Взгляд мечется к шоту на краю шеренги. Насколько плохой идеей было бы?.. — Продолжаем? — Морган скалится. — Да. Погнали. В этот раз Какавача решил нарочно поддаться. Поняли это оппоненты или нет — не так важно. Им-то в любом случае будет весело, это Какавачу почему-то приколами решили обделить. Он набрал полную руку мелочи, притворно повздыхал, пофырчал, да и гордо сдался, беспрестанно вылизывая пересохшие губы. Морган подпирает висок ладонью. — Ну что, все-таки придется рассказывать, м? — Эх, какая досада, — Какавача ухмыляется, а его рука неспеша, с намеком гуляет пальчиками мимо рюмок. — Что тебе рассказать, проныра? — Можешь рассказать, кто твой папик. Тск… Нет, точно нужно догнаться… Какавача видит, с каким интересом мужчины наблюдают за тем, какой же напиток он выберет в итоге — даже с ответом не торопят. Хитро улыбаясь, он подцепляет крайний шот за ободок и подносит к лицу, принюхиваясь. Если он хочет, чтобы с ним считались в этом мире… придется ассимилироваться. Уважают рисковых, опасных, безбашенных… Короткий смешок сбегает с его губ, когда он опрокидывает напиток. Тот по вкусу совершенно не отличается от обычновенного рома — лишь с самого дна поднимается небольшое облачко песка от таблетки, которое он собирает мазком языка со стенок. Это приводит присутствующих в экстаз: Морган разражается победным кличем и хлопками, а Егер обхватывает плечи Какавачи рукой и трясет из стороны в сторону. — Ну ты даешь, оторва! — А я думал, ты зассышь! — Хуево думал, — смеется Какавача, позволяя своей голове расслабленно мотыляться туда-сюда. — Я полон сюрпризов. — Это я уже понял! Позволишь узнать их получше? — Егер вновь подныривает к нему, чтобы потереться носом об его щеку. — Посмотрим, — уклончиво отвечает Какавача, в очередной выпутываясь из его хватки. Настырный какой… Хотя Какавача знает тут одного настырного… — Так какой там вопрос? — Ты должен сказать, зачем вы пришли к Сварогу, — подает голос Морган. Да… Да, именно это он и должен сказать. Сегодня главным героем хочу быть я. И вы все будете смотреть только на меня. — Туда-сюда, там-сям, — шутит он, сверкая зубами. — А если серьезно, у нас правда мелочевка. Надо попросить его извиниться за нас перед Яшмой. — Хуя себе! Это во что вы такое вляпались? — Ну-у-у… — пищит Какавача, потирая шею. — Мы возмо-ожно, самую ка-апельку участвовали в ситуации с ограблением ее ломбарда… — Серьезно?! — Морган подпрыгивает на месте и тоже двигается к нему едва ли не вплотную. — Не шутишь?! — Какие уж тут шутки, — самодовольно смеется Какавача. Их внимание начинает греть его почти буквально: чужие тела, навалившиеся на его плечи в обеих сторон, оставляют на коже кипящие следы, от которых становится тяжело дышать. — Вернее, мы ее диковинки вернули. Но там наложилась одна ситуация личная, и ей пришлось их выкупать… Ей не понравилось. — Ну ты машина! А по виду и не скажешь, — мужчина двигает его кулаком в грудь, от чего под ребрами начинает раскатисто вибрировать. — Как я уже сказал, я полон сюрпризов. — Да ты буквально Тайничок Пандоры! Бля, может без Егера будем играть? Я хочу из тебя побольше историй вытянуть! — Да пошел ты! — говнится тот. — Я что, виноват, что впервые в эту хуйню играю?! — Тихо, тихо, — хихикает Какавача, прикладывая к губам палец, — еще чуть-чуть, и я окончательно раздобрею и, так уж и быть, научу тебя. — Да меня уже этот научил, бля… — Все, не пизди сильно, — он в очередной раз ворует сигарету прямо из чужих губ и принимается тасовать карты. Уоу… Сначала показалось, что просто пальцами вертит, как ножом-бабочкой. Потом же, когда принялся раздавать, показалось, что по пальцу от себя отрывает с каждой картой. Восемнадцать пальцев в итоге потерял. Ничего, двумя все еще можно замечательно играть. — Ебаный насрал, да он щас опять всрет все! — жалуется Морган, глядя на то, как Какавача переводит очередную атаку на Егера. Видя, как тот обиженно сопит и надувает губки, Какавача не выдерживает. — Ты такой душечка, — выдыхает он, пока двигается к мужчине ближе и тянет его за щечку. — Ну-ка, дай я взгляну… — Да в смысле взгля- Какавача не слушает его возражений. Он совершенно беспардонно опирается на чужое плечо и, точно через забор, заглядывает в его руки. — Н-нда-а, тут ты не побьешь, конечно… — Почему это? У меня же есть дама козырная! — Потому что последняя у тебя семерка, а в атаке уже король лежит, смекаешь? — он небрежно собирает карты стопочкой и всовывает их в чужой веер. — Жди следующую атаку теперь. Бля… Ему лень переползать назад. А еще… еще очень тепло от чужого тела. Сволочь, был бы Бутхилл тут сейчас… Какавача остается, пока еще робко положив голову на чужое плечо. Это вызывает у Егера несколько довольных смешков и новую попытку обвить соседа руками, которую тот вновь пресекает. Он просто… дождется, пока вернется Бутхилл, и уже тогда как следует оторвется. А пока он самую чуточку погреется об это плечо виском. — Так, теперь… Э, э, нет, ты ко мне не подглядывай! Это ж тебе учиться надо! Все, умничка, — он выкладывает на стол восьмерку и двигает ее поближе к Егеру. — Чем это бить? — Э… Может, перевести лучше? — Можно и перевести. Но это тебе надо от карт избавляться, а не нам. — О-окей… Тогда валетом? — Чтобы тебе подкинули еще? Думай, малыш, вспоминай: ты на втором коне отдал Моргану козырного. — Точно… Тогда, получается, козырной восьмеркой? — Мгм-м… — гудит Какавача, блаженно прикрыв глаза и потираясь об него щекой, словно довольная кошка. Чисто по запаху его так легко спутать с Бутхиллом, боже… — На, теперь эту отбивай, — он кладет еще одну восьмерку на стол. — Так ты же сказал!.. — Королев каких угодно можешь класть, — он хихикает. — Они же все у тебя. А пиковая в сбросе. Егер удивленно присвистывает. Сука, не делай так. Во рту становится суховато, блестки в глазах растягиваются и обрастают колкими, продолговатыми лучиками, теперь занимая собой практически весь фон. Какавача не может не хихикать, наблюдая за ними: с ними картина становится похожей на киношный фильтр, который дилетанты любят накидывать на моменты «старой, счастливой жизни до катастрофы». Жар ползет все дальше, все настойчивее, и у Какавачи даже сбивается дыхание, будто после пробежки. Вау… Все кажется таким красивым. — Ну вот, ты отбился, — мягко хвалит он добирая карты в свою руку. — Теперь можешь наконец-то атаковать сам. Словно утонувший в вязкой, медовой жидкости он следит за тем, как чужая рука выкладывает карты. Как они проходят сквозь пальцы и как текстура мастей крапинками перебирается на кожу, чтобы вытанцовывать у рукавов фрактальные пляски. Периодически чужие горящие глаза перетекают на карты, сверкая и подмигивая, и Какавача подмигивает им в ответ, пусть никто этого не видит под сеткой в его маске. Пурпурное освещение обнимает руки и волосы, лезущие на лицо, точно омытые пыльцой шаловливой феи грез. А сердце подстраивается под бит музыки так, будто звук — уже не звук вовсе, но бесконечная гладь воды, ласкающая кожу рябью. — Ну вот ты и выиграл, — хрипит он мечтательно, пока сам выбрасывает из чужой руки последнюю карту. — Как ощущения? — Нихуево так… — выдыхает Егер, округлившимися глазами изучающий стол. — Слушай, я теперь как будто понимаю, че Морган в своем казино все время торчит. — Угу… Там просто охуенно… — соглашается Какавача томно, сквозь зубы. — А я проиграл. Действие? Мужчины переглядываются. Морган наклоняет голову с элегантной провокационностью: — Сними маску. — М? Насовсем? — Ты че, мы ж не совсем конченые! На пару секунд. Для нас. — Для вас, говорите… — проговаривает Какавача одними губами, перекатывая эту мысль в заторможенном мозге. — Ладно! За мной! Сказав это, он ныряет под стол. Мужчины не заставляют себя долго ждать: их головы опускаются на уровень собственных коленей. Какавача ухмыляется, когда ловит голодные искры в их нетерпеливых взглядах. Хотите удивиться еще больше? Так, вот… Сюрприз. Большим пальцем он приподнимает маску, выставляя напоказ свои ненасытные, сияющие в темноте глаза. И как же приятно видеть смесь из восхищения и шока на чужих лицах в этот момент, боже… Он заслуженно чувствует себя самой настоящей звездой этого вечера. — Охуеть, ты!.. — вынырнув из-под стола, начинает Егер, но Какавача прикладывает палец к его губам. — Возможно. Только тс-с… — Е-ебать, ну и находка… — гудит Морган, изучая его лицо, вновь спрятавшееся под маской к этому моменту. — Как это мы впервые тебя видим? — Просто нужно уметь смотреть, — хихикает Какавача, в который раз тасующий колоду. Следующий раунд он проводит, как в тумане. Уже не осознает, что кладет на стол, что забирает. А жар от чужого тела становится с каждым мгновением все более манящим и соблазнительным, будто приторный запах цветка для пчелки. Какавача уже не стесняется поглаживать чужую ладонь своей, пересчитывая костяшки пальцами и наслаждаясь текстурой кожи. Такая шелковистая… И пахнет Бутхиллом. Мф… — Ну что, какой будет вопрос? — Егер двигает его локтем. А? А, бля… Он выиграл. Блин, прикольно… Пхи-хи… — А, ну… — Какавача мотает головой, пытаясь немного привести себя в чувства. — Спроси, в какой школе учился, — смеется Морган. — Вижу, что не учился, пхе… Наверное, пришла ваша очередь рассказать, зачем вы здесь. Егер кивает. Судя по выражению лиц, они уже совершенно не прочь поделиться. — Мы приехали заказ свой забирать. — Заказ? — Девчонку. Во-от как… Вот, о чем говорил Бутхилл, получается? Что ж, Какавача в какой-то мере этого и ожидал. — Из этих? — он ленивенько обводит комнату пальцем. — Нет, конечно, угараешь? Она внизу. Сварог сказал, вела себя плохо, вот и наказал — к запчастям посадил на пару деньков. — Во-от оно что… — мычит Какавача, завороженно наблюдая за тлеющей в губах собеседника сигаретой. — А вам она зачем? Если «плохо себя ведет». — А, пф, — Егер кивает на своего друга, — мне не усралась. Вернее, она пиздец сочненькая, но меня ее выебоны затрахали. Это ему нравится строптивых укрощать. — Да даже не в этом суть, — Морган мечтательно усмехается, закатив глаза. — Я ее уже тысячу раз видел в казике. Все время ищет, на какой бы хуй запрыгнуть. Только вот сколько бы я ни пытался к ней нормально подкатить, она нос воротила. А тут на тебе: прихожу сюда, а ее какой-то из ее хахалей сдал, ха-ха! Довыебывалась. Заберу ее теперь себе, может, в итоге на красную комнату пущу — давно хотел попробовать в это втянуться. Какавача хмурится. Красная комната — это ж эти… трансляции со снаффом? Чернуха… Помнится, они как-то в универе эту тему обсуждали — сошлись на мнении, что это просто городская легенда-пугалка. А тут вот «легенда» у него прямо перед глазами нарисовалась — в резной маске с клювом чумного доктора. — Понятно, — вздыхает он. Какой-то части сознания сильно не нравится это откровение, да только это сознание расщепляется с каждой секундой на все более мелкие частицы. — А не страшно, что искать ее будут? — Так мы поэтому и выждали. Как видишь, никто до сих пор за ней не пришел. Видимо, всех своих тоже доебала. Уф… Не завидует он этой девушке. Вот тебе и «Богемская роща». Пиздец… Хотя какое ему дело? Он этих людей больше не увидит после сегодняшнего и «Город греха» — тоже. Сейчас ему просто очень нужно дождаться Бутхилла, чтобы наконец как следует полапать его и угомонить тот жар, что бушует в теле. Какавача с трудом думает о чем-то, кроме него — любые мысли испаряются, едва появившись, словно приблизившаяся к раскаленной сковороде капелька воды. — Мне кажется, его уже совсем развезло, — смеется Морган. Какавача смеется в ответ так, будто понял, что ему сказали. Он просто еще раз вдыхает этот запах — терпкий, колкий, цитрусовый, с зеленоватым оттенком, но не зеленоватым, как трава, а зеленоватым, как такой, немного недоспелый лимон, типа в крапинку, типа с такими, белыми прожилками, которые еще как плесень, но тут это не плесень, тут это приятно, тут это типа как, ну, типа как, э… Кто? Что-то забирается на его бедро. Может, краб цепанул? Он, вроде как, в этом неоне плавает, как в воде, тут и крабы могут обитать. Бездумно он кладет ладонь поверх этой вещи, слегка сжимает. Прикольно… когтистое, угловатое немного. С шелковистой текстурой. И этим ебаным запахом. Сука… Где?.. К счастью, «где» отвечает само на себя довольно быстро. Чья-то рука резко хватает его за грудки, затем появляется вторая, чтобы подцепить под мышки и поднять, как поднимают на руки ребенка. Какавача пищит, возмущенные возгласы двух мужчин нарушают гармонию музыки… А потом его обдает, как холодным сквозняком, елово-цитрусовым запахом, заставляя дернуться. Он промаргивается, вертит головой, в процессе натыкается на узел галстука, который немного смещает носом… Ах! — Хе-ей, красавчик… — мурчит он, цепляясь за чужую шею и незамедлительно впиваясь в нее губами. Только мужчина отвечает тем, что ставит его на ноги и встряхивает, заставляя поднять на себя взгляд. Какавача стоит с трудом, все еще цепляясь за его шею, как за поручень в переполненном автобусе. — Прелесть! Ты в себе вообще? Ты принимал тут что-то? Пил? — взволнованно тараторит родной баритон, пока пальцы ощупывают лицо. Обсидиановые глаза напротив выглядят не то злыми, не то обеспокоенными, оживленные мутными огнями. Они кажутся немного… угрожающими. Бутхилл обижен на что-то?.. А что он делал за тем столом? — Я, э… Шоты… — Много? — Много… Извини, кукушонок… — Ничего, не страшно. Соберись, — только Бутхилла, видимо, заботит вовсе не его состояние, — Мелоди здесь. — Кто?.. — Вспоминай! Мелоди, дочь Бессы! Высокая, кудрявая, ее ожерелье постоянно берет, ну, помнишь? Шестеренки в голове крутятся крайне туго, со скрипом, будто их последний раз смазывали еще во времена молодости Алмаза. Высокая, кудрявая, с ожерельем… Девочка из казино. Блять. — Ч-что?.. В смысле… Откуда?.. — Я не знаю. Вернее, я догадываюсь, но это сейчас неважно. Важно то, что она лежит у Сварога в подвале для «запчастей», и на нее уже оформили бронь. Понимаешь? — Бутхилл нервно теребит свободной рукой и пощелкивает пальцами, кусая свою губу. — Нам надо забрать ее как-то. Не знаю, как. Сегодня. Иначе ее заберут ее покупатели. Понимаешь, о чем я? Нам надо как-то… Надо как-то найти тех, кто ее покупает, понимаешь?.. Возможно, придется дождаться, пока Сварог отведет их вниз, чтобы встретить на выходе… Но даже тогда, что мы будем делать? Мы не можем просто вступить с ними в конфликт, да и с какой стати? Блять, блять, блять… — Тихо, тихо… Помедленнее, котик, прошу, помедленнее… — просит Какавача, мотая головой в попытках заземлиться. Вся эта возня сейчас для него ощущается сверхзвуковой — и это при учете, что весь организм просит лишь одного от человека перед ним. — Прости, я просто… Нам просто нужно вытащить ее сегодня, понимаешь? Иначе она уедет непонятно куда! — Да, да, я понимаю, ам… — он впивается в чужую шею ногтями и напрягается всем телом, словно в прямом смысле планирует родить мысль. — Есть, ам… Новости есть хорошие, да, вот… — Так? — Я… Мне кажется, я, э, знаю… Я знаю, кто ее покупатели. — Серьезно? — Бутхилл хватает его лицо обеими ладонями и заглядывает в глаза так, будто видит что-то через сетку. — Да… Да, ам… Те мужики, с которыми я сидел все это время… Они, э… Они говорили что-то про, ну, про… — Прелесть, соберись. — Я пытаюсь, да… В общем, они говорили про какую-то девушку из казино, которую приехали забирать сегодня… — О господи, — выдыхает Бутхилл, наклоняясь к нему для крепких, ароматных, дурманящих, волшебных, теплых объятий, — ты просто чудо. Слава богу, ты их нашел, — он целует Какавачу в щеку. — Ты умничка. Ты просто молодец. — Д-да, я!.. — икает тот, мгновенно обмякая. — Пожалуйста, еще… — Рано, солнце, рано, соберись. Сейчас надо разобраться с теми ребятами, а потом — все, что хочешь, да? — не дожидаясь ответа, любовник вновь встряхивает его в попытке взбодрить. — Пойдем. Нам сейчас нужно обсудить сделку с ними. Готов? — Д-да… — соглашается Какавача смазанно, будто воспоминание о том, о какой сделке идет речь, только что не выпорхнуло из его головы. Как они дошли до стола, Какавача упустил. Просто сделал несколько шагов на ватных ногах и уже оказался на диванчике. На т-таком пушистом, уютном диванчике… Бутхилл сел рядом с ним — вновь со своей сигнатурной звериной лыбой. Свет танцует на его зубах и маске, манит, выглядит вкусным. Хочется… хочется облизать, потрогать, поцеловать… Он вцепляется в чужую руку, зарываясь носом в плечо и вдыхает, вдыхает, вдыхает… Как же, сука, хорошо… Какое все красивое и приятное, мамочки! — …получается, ответственный за конфликт с Яшмой?.. — доносится чей-то голос. Рука напрягается. Какавача гладит ее, успокаивая. Хей, все хорошо… Чего ты нервничаешь? Все же нормально, не напрягайся, вот так… Мягкий, теплый… Мой… — Вроде того. Ты так вкусно пахнешь. Ты такой горячий. Мягкий. Теплый. Мой. Поцелуешь меня? — Сиди смирно, — командует Бутхилл, чуть встряхнув его. — Почему-у?.. — гнусавит Какавача, ярко улыбаясь и щупая его челюсть. — Ты такой красивый… Как в ту ночь в баре. Очень, очень красивый… Бутхилл прижимает его к себе и поглаживает по макушке, пытаясь утихомирить. На время Какаваче этого хватает: он отвлекается на то, что щупает чужие колени и бедра, пока взгляд бегает с софитов на стриптизерш, со стриптизерш — на раскиданные по столу карты, с карт — на Ягера и Моргана, которые явно наслаждаются зрелищем. — …насчет той девушки. Я хочу выкупить ее у вас. — Серьезно? Нахера? — Есть причины. Как насчет… — Не, мужик… предоплату… — А если я?.. Где-то на этом моменте Какаваче надоедает трогать колени. Больше. Еще. Бутхилл настойчиво уводит его руки от себя и шикает, что звучит крайне обидно. Он обещал, что они будут развлекаеться, когда он вернется! Почему опять какая-то работа, какие-то дела?.. Почему Какавачу вновь оставили в стороне? — Мне не нравится, что ты не обращаешь на меня внимания, — заявляет он, забираясь на колени любовника. — Прелесть, — Бутхилл отсаживает его обратно на диван и наклоняется к уху, — я знаю, я понимаю, ты пьяный. Как только мы тут закончим- — Мне так обидно! — Какавача бьет кулаком по столу и надувает губы. — Почему всегда работа на первом месте? Ты меня не любишь больше? Так и скажи! …че он несет, блять?.. Но правда же обидно! — Хочешь выйти подышать? — Не хочу! — после капризного полувскрика он падает в те же бедра лицом, чтобы громко сопеть уже там. Бутхилл же возвращается к своему обсуждению. Противный… — Сколько… — Четырна… это если не… — Бля-ять… А если я… — Не. Только деньгами. — …других вариантов? — Нет. — С-сука… Какавача снова встает. Жарко. Все чешется. Срочно нужна разрядка. Срочно нужно, чтобы его потрогали, поцеловали, проявили внимание. Он взбирается по руке вверх, прихватывает зубами чужую челюсть и уже настойчивее запускает руку к промежности любовника. Тот не выдерживает. Грубо схватив его за запястья, он вжимает Какавачу в спинку дивана. Его потрясающе горячий голос шипит приказное: — Ты сейчас под стол пойдешь. Я не шучу. — Давай! — облизывается Какавача, подаваясь навстречу. — Ты меня не понял, прелесть… В преступных кругах за общим столом принято делиться. Ты выкупаешь, о чем я? — Давай… — повторяет Какавача завороженно, чем заставляет улыбку на лице мужчины вздрогнуть. — Ты сейчас серьезно?.. — Пусть идет! — смеется Морган за спиной Бутхилла. — Может, если все немного расслабимся, сможем выйти на более приятные условия. Бутхилл потерянно моргает и отворачивается. То ли он что-то еще говорит остальным, то ли думает вслух — Какавача не вникает. Он просто вновь наваливается на него всем своим весом, принимается покусывать уши и щеки, пока руки лезут везде, куда смогут дотянуться. Это продолжается до тех пор, пока жар не достигает пика: и в нем, и в теле рядом, которое уже не сопротивляется касаниям. — Ну давай… Ты же обещал мне, нет? — Какавача вьется над его ухом, шепча зазывающие песни. — Мне очень, очень надо… Любовник вздыхает. Затем бережно обхватывает его челюсть ладонью, заглядывая в лицо. — Ты абсолютно уверен? — Ну да?.. Это же будет нам обоим полезно, нет? — усмехается Какавача. А чего тут не быть уверенным? Будто они не ебались сотню раз до этого! — Ты прав. Но ты понимаешь, что… — Бутхилл оглядывается на своих собеседников и наклоняется к его уху ближе, — …что нас будет трое, а ты один? Ты осознаешь? — Звучит… — он закусывает губу, — …очень весело. — Твою мать… Бутхилл отворачивается. Еще пара слов проносятся где-то у Какавачи над головой, еще пара голодных взглядов проскальзывают по его телу, изучая. А затем две сильные руки подхватывают его и закидывают на плечо, заставляя все внутри трепетать. Прямо как в тот день в машине… Он безвольно качается из стороны в сторону и лапает чужую спину, пока свет сменяется с фиолетового на смачно-розовый, интимный. Это значит что… Ох! Какавача ерзает на плече, предвкушая то, что должно вскоре случиться. А случается… удар спиной об очередной диван. За ним — шторм из располовиненных маской поцелуев, вихрь из запахов, торнадо из прикосновений к рукам, коленям, плечам… — Ты точно хочешь? — спрашивает Бутхилл, сейчас больше существующий в форме темноватого елово-цитрусового фантома в пьяняще-розовом ореоле. — Как только ты скажешь стоп-слово, я сразу тебя вытащу, да? Ты помнишь? — Я очень хочу, — Какавача закидывает ноги на его бедра, тянет за воротник рубашки в попытках уложить на себя. — Не томи, прошу… И Бутхилл вздыхает последний раз, прежде чем на время отстраниться. Дальше появляется уже его рука, требовательно оглаживающая губы большим пальцем. — Открой ротик. — А-а! — Какавача послушно высовывает язык, и на него приземляются две небольшые таблетки. Мф… Эти не такие вкусные, но он все равно их с легкостью сглатывает. Затем он снова тянет к любовнику руки, которые уже и зацепить ткань пиджака как следует не могут — скользят и подрагивают от нетерпения. — Поцелуй меня… Поцелуешь? Пожалуйста, поцелуй… — Да. Иди сюда. Бутхилл скидывает с себя маску, вовлекая в поцелуй. Наконец-то, боже! Какавача так, так долго этого ждал! Он впивается в чужие губы, позволяет вкусам кружить себя в завораживающей пляске. Что-то тяжелое приземляется на диванчик чуть поодаль, довольные смешки свистят мимо ушей… А он просто наслаждается. Теплом, которое окутывает все тело и снаружи и внутри, легкой щекоткой от сползающей с плеч одежды, вкусом сочного грейпфрута на горячем языке, который цепляет его собственный и водит за собой. Он мягко поскуливает, вплетаясь руками в парик на чужой голове, затем пытаясь послабить галстук. Пальцы спотыкаются об мелкие пуговички и тонут в складках воротника, запахи, ощущения — все буквально сводит с ума. Благоухающая музыка. Яркие, цветастые касания. Вкусные фигуры и образы, стекающие по зеркалам на стенах. Где-то в этих зеркалах потерялся он сам. Впереди или сзади или, может быть, сбоку — трудно сказать. Бутхилл роняет его на сидение, целует уже в шею, в ключицы, с которых сползает слой бесполезной ткани вместе с кожей. Потрогай везде. Потрогай всего. Потрогай глубже, сильнее, горячее… — Котик… — стонет Какавача, виляя бедрами. Чужие губы спускаются мимо груди и к животу, замирая у тазобедренных костей. — Язычком?.. — Да, — Бутхилл усмехается, дергая его на себя. — Сейчас поработаешь язычком. На полу он оказывается уже голым по пояс, изнывающий в оковах брюк и скулящий. Темные пятна отражаются в зеркалах, закручиваются спиралями. Еще одна рука забирается в его рот, давит на корень языка… — Держи. Ни в чем себе не отказывай, — смеется кто-то сверху. И об щеку шлепается уже член — розовый и упругий, объятый запахом пряной телесной смазки. Прикрыв глаза, Какавача послушно впускает его в свой рот. Палец оттягивает щеку, грубо отпускает. Правое запястье окольцовывает чужая ладонь, заставляющая схватить еще один — немного более длинный и жилистый. Какавача совершенно не улавливает в происходящее. Мозги сворачиваются бантиком, мышцы живота сводит нетерпеливым спазмом. По-настоящему это все? Или же влажный сон решил нарушить непрекосновенность осязаемого мира? Краткий ответ — поебать. Ему абсолютно похер, что происходит. Главное, что ему непередаваемо хорошо. — Хороший мальчик, — хвалит пришедший из ниоткуда голос, прежде чем дернуть его за волосы. — Теперь сюда. И его утыкают носом в еще одну промежность. Перед глазами на секунду темнеет, дыхание, обремененное хлюпами и стонами, становится реже. Солоноватая конденсация с губ течет по подбородку. Что-то знакомое маячит перед глазами, пока зрение ездит взад-вперед и качается в зеркалах, словно на аттракционе. В моменте это все и правда похоже на один большой парк развлечений: мерцание, смешки, текстуры и формы — абсурдные и созданные потехи ради. Что-то… знакомое. Родное и мягкое. Оно гладит по голове, легонько тянет за волосы… — Кукушонок… — Какавача на мгновение отстраняется, хватается за металлическую руку, тянет ее к себе. Вместе было бы куда веселее, правда? Тебе ведь такое нравится. Однако тот лишь возвращает его руку на свой член, многозначительно сверкнув глазами. Ах да, точно… Ему, наверное, по статусу нельзя таким заниматься на людях… Ну да… Логично. Все нормально, зато… Зато сегодня все внимание уделено Какаваче. Все касания его, все взгляды, вздохи, комплименты… Затем Бутхилл вновь берет его на руки и пересаживает на свои колени. Когда с него успели снять штаны — Какавача не в курсе. Он просто знает, что прямо сейчас рука любовника ласково массирует его длину, заставляя мурашки табуном носиться по всему телу. — Ух ты, — сиплый шепот завораживает слух, — ты так намок от мыслей о групповухе? Вот уж и не подумал бы… Может, ты и двойное хочешь сегодня, м? Какавача скулит, разводя ноги пошире. Он чувствует насколько он мокрый буквально везде. На бедрах и в паху, между ягодиц… И на лбу. И на спине. Как же тут жарко!.. — Конечно, хочет, — чья-то рука хватает его за щеки, вздергивая лицо для поцелуя. — Неа! — Бутхилл грубо отталкивает ее. — Здесь… — голову выворачивают назад, утыкая в любимое лицо, — …можно только мне. — Поздновато ревновать, не думаешь? — смеется кто-то. А после идет еще какой-то диалог, но Какавача не обращает на него внимания. Вместо этого он всецело отдается вылизыванию чужих губ, челюсти, шеи. Задевает воротник рубашки, прикусывает галстук, но совершенно не смущается — он просто тычется во все, что попадает в поле зрения. Рук на теле становится больше. Пока одна, холодная, держит на весу его дрожащую ногу, вторая уже пробралась в анус, жадно хлюпающий вокруг пальцев. Чей-то язык обводит его сосок по кругу, еще какие-то пальцы щипают за ляжки и талию… И это буквально рай. Все это внимание он принимает с широкой улыбкой на лице и вульгарными стонами, подначивая фигуры играть с ним и дальше. Все это… все только мое. Все тепло, все обожание, все благоговение… Только для меня. Пожалуйста… — Пожалуйста, еще… Прошу, больше… — Конечно, больше, — бархатно смеется любовник, бесцеремонно запихивающий в него третий палец. — Ты сегодня наша маленькая звездочка, — вслед за этими словами его вновь тянут за волосы, насаживая на член ртом. И эта бесконечная круговерть продолжается. Миллиарды касаний сыплются на него живительным весенним дождем вместе с градом комплиментов. Язык немеет, зренее блекнет, а все тело аморфной кляксой растекается по чужим коленям, расплавившееся и нуждающееся. — Готов, малыш? — Бутхилл вздергивает его, поворачивая к себе лицом. К чему?.. — Да, да я… Я готов. Изнеженная плоть легко поддается на проникновение. Какавача даже не сразу понял, что в него что-то вставили — лишь пискнул тогда, когда головка уперлась в простату. Кто-то куда-то вновь положил его руку, соленая жидкость окропила язык, в задницу проскользнул еще один палец… И от несдержанных стонов, которые он сам уже и не слышит, вибрирует горло. Чувствует ли кто-то еще эти вибрации, или они доступны лишь ему одному? Хотелось бы поделиться. Это просто блаженство. — Громкий такой, — эхом хвалит голос. — Он всегда громкий, — любовно отвечает второй, сопровождающий свои слова поцелуями в уши. Мурчащие шепотки ощущаются едва ли не приятнее растягивающих его пальцев. Кусачие поцелуи и мазки несколькими языками сразу путешествуют от шеи к лопаткам, танцуют на плечах. Какавача не знает, сколько так проводит — взгляд потерянно ползает от зеркало к зеркалу, от руки к руке. Он давно не узнает лиц и образов, которые видит перед собой — ему доступен лишь примитивный язык касаний и ощущений. — Ну что, я вставлю? — Пожалуйста. А потом… Потом его растягивают еще сильнее. Так сильно, как он не ощущал еще ни разу — почти до предела. Кажется, что вот-вот, и кожа не выдержит, разойдется напополам, расстегнется, как молния на куртке… Под его жалобно-возбужденный скулеж Бутхилл гладит его щеки и целует в губы — куда более рвано, чем раньше, околовраждебно и с едкой нотой. — Этого ты хотел? Терпи. Ты об этом просил. Какавача не успевает ответить. Ни пожаловаться, ни простонать — ничего. Потому что нечем. Бесконечное чувство наполненности захватывает его целиком не хуже адреналинового прихода, голову вертит и кроет то ли от алкоголя и таблеток, то ли от стимуляции везде и сразу. Нет на теле ни единого места, где что-то бы не касалось: поглаживания, шлепки, щипки… И розовые блики перед глазами, проржавевшие прожилками чьих-то силуэтов. Это… много. Это слишком. Но и если оно уйдет, он останется ни с чем. Он толкается назад, позволяя ускорить темп, обтирается членом об пиджак перед собой. Сухоть дерет горло, пусть смазка и слюна льются водопадом на чужие колени, пачкают обивку диванов… Руки просто ищут что-то, за что можно ухватиться, пока беспощадные фрикции то ускоряются, то замедляются внутри, будто специально пытаясь довести его до изнемождения. Оргазм в таком состоянии приходит почти болезненно — сопровождаемый надрывистыми стонами и колотящей дрожью. Многорукое существо, заключившее его в свои объятия, довольно смеется и хвалит. А Какавача закатывает глаза, лишь бы не обращать внимания на его очертания в зеркалах вокруг. Бедра скользят по чужим брюкам, перепачканные спермой, толчки со всех сторон становятся невыносимо грубыми и резкими. И он уже не понимает, где кончается его собственное тело и начинается душная атмосфера комнаты, текстура дивана и одежды. В какой момент стало больно?.. В какой момент удовольствие мутировало в жжение? Касания и поцелуи уже не кажутся безобидным дождиком, нет… Они скорее представляются извержением вулкана, который сплевывает на кожу капли плавленых камней. И почему пульсация розового превратилась в угрожающую, дышущую плоть, удушающую и давящую со всех сторон? Жажда перетекает в тошноту — настолько невыносимую, что вместе с каждым толчком внутри содрогаются все органы. От их рокота и бурчания уже невозможно отличить удары баса на фоне. Какавача заходится громким кашлем, как только рот освобождается. Смесь из телесных жидкостей коктейлем Молотова бежит по губам, отчаянно хватающим воздух. Диалоги на фоне отстраняются, будто отошедшие на мгновение в астрал… А следующий удар собственного пульса физически дергает его, приводя в себя уже лежащим на диване. Блять, как же… Как же паршиво… Бутхилл сидит напротив него на корточках, ласково оглаживающий взмокший лоб металлическим пальцем. — Доволен? — рокочет его дикий оскал, представляющийся пастью озлобленной гиены. Какавача может выдавить из себя лишь кивок, сопровождаемый слабой улыбкой. Он не может даже представить, к чему относился этот вопрос, — он просто бесконечно рад возможности снова свободно вдохнуть. — Чудесно. — Ну что, второй раунд? — еще один голос хлещет по ушам. — Если хочет, — кивает Бутхилл, потрепав любовника за ухом. — Принести тебе воды, малыш? Хочет?.. Какавача определенно хотел всего этого совсем недавно. До того, как само существование начало приносить невыносимую боль. Какой-то из присутствующих в комнате цветов зовет его имя, напоминает о себе… Розовый, оранжевый, фиолетовый — какие еще есть? И почему так важно вспомнить его название сейчас? Он не уверен. Однако… воды. Да, это бы значительно улучшило ситуацию. — Д-да, пожалуйста… — сипит он. — Хорошо, — Бутхилл кивает, распрямляясь. — Сейчас немного попьет, придет в себя, и, возможно, продолжим. Штора плавно волнуется ему вслед. Ее складки длинными тенями ползут дальше по полу. Какавача с трудом подпирает себя локтями — голова кружится настолько сильно, словно его запихнули в стиральную машину. Кто-то кладет ладонь на его щеку. — Устал? Он кивает, бессознательно вжимаясь в касание. — Сейчас исправим. Открой ротик. И он открывает. Дикая вишня шипит на пересохшем языке. Может быть, от этого станет легче. — Это что еще за херня?! — хрипловатый крик огорошивает слух, заставляя поежиться. Дальше — пальцы. Без спросу они размыкают онемевшую челюсть, проезжаются ногтями по корню языка, забирая таблетку… И это становится последней каплей. Какавача скручивается, желудок изрыгивает из себя поток желчи. Потом еще спазм, еще… До тех пор, пока не вывернет наизнанку каждую конечность и не оставит кровоточащим комком мышц и хрящей. До слуха кое-как долетают обрывки чужих криков, звук глухого удара чего-то тяжелого об пол… — Угомонись! Тебе проблемы со Сварогом нужны, придурок?! — Ты говна въебал?! Какого хуя ты его денасилфилом накормил?! — Да блять, там дай бог двойная доза! Очухается, ничего с ним не бу- — Ты посмотри на него, шалавы сын, ему и двести много будет! Блять, он «Труваду» сожрал прямо перед этим! Они бы, наверное, и дальше продолжили орать, если бы Какавачу не вырвало снова. Перед глазами появляется взволнованное лицо Бутхилла, который срывает с него маску, осматривает зрачки, прикладывает губы ко лбу… Все с выражением искреннего ужаса на лице и трясущимися руками. — Да ну тебя в пизду с твоими сделками, гандон! — штора волнуется еще раз, в этот раз провожая уже две фигуры. Бутхилл же дерганно откручивает крышку у бутылки воды, при этом сминая ее в процессе, и прикладывает к губам любовника. — Блять, блять, прости меня, прости… Прости, я должен был сразу понять, мать твою, я такой еблан, господи… Ты как, все нормально? — он ощупывает ноги Какавачи, живот, спину… Тот же просто бесконечно рад наконец-то выпить живительной воды, мама дорогая… — Я… Я в порядке, — кашляет он, осушив бутылку. — Ну слава богу… Блять, мне так жаль, прелесть, я… Договорить он не успевает. Хотя может и договорил — кто его разберет? Не Какавача точно. Как только бутылка опустела, его тут же повело назад. Вряд ли диван был таким жестким, что от удара головой об него вырубило — тут скорее постаралась усталость… Так или иначе, причину Какавача вряд ли узнает. Потому что его вырубило мертвым сном.

…

Сука, сука, сука… Ебаная хуйня! Бутхилл расхаживает по квартире, наматывая волосы на пальцы. Вача проворочился в постели с сорок минут, и все это время Бутхилл сидел рядом, обнимая его, как в последний раз. Пусть Милена и сказала, что он оправится через недельку-другую, все равно… Это ощущается просто омерзительно. Какого хуя он вообще согласился на что-то подобное?.. Вот надо ему было эту сраную Мелоди вытаскивать! На какую-то еще ебаную панику подсел, поторопился… А должен был сразу понять, что что-то не так. Он просто… он долбоеб. Он конченый придурок. Он подумал, что это просто один из сотни таких же гормональных всплесков, какие у его любовника бывают, когда смешивает алкоголь с азартными играми, сволочь… Почему не проверил зрачки?! Знает же, что в «Городе» приторговывают стаффом! Еще и «Трувадой» его накормил! Ебаный дебил, придурок, выродок, блять! Выбесился, когда его на чужих коленях увидел, вот и пожалуйста, результат! Сука, попадись ему на глаза еще эти свиньи дырявые, он их обоих закопает… Хотя почему попадись? Бутхилл садится за рабочий стол и извлекает из кармана ту самую таблетку, которую достал у Вачи изо рта. Блядская хуйня, от штампа мало что осталось… Самым кончиком языка он касается поверхности. Что за ароматизатор?.. Дикая вишня. Бинго, говножуи… Пальцы нервно стучат по клавиатуре, набирая сообщение. Помнится, дилер, который торгует этим брендом, должен ему за Владимира малюсенькую услугу… Именно в этот момент на экране всплывает плашка. «Входящий звонок»… Бутхилл поджимает губы. Когда Вача в таком состоянии, имеет ли он право?.. Собраться. Не раскисать. Номер незнакомый, нужно проверить. Нервно барабаня пяткой по полу, он втыкает наушник в ухо. Извини… я сделаю это снова. И его выворачивает, когда вместо какого-нибудь спамера, которые постоянно доебывают Миру звонками, или знакомого с работы он слышит… тот самый, мать его, густой контральто. Идея вспыхивает в голове очагом заразы. Он с трудом дослушивает разговор до конца. Белоснежная прядь уже наполовину осталась на железном пальце, изодранная и распушившаяся. Слава богу, Бутхилл заранее озаботился подделкой номера телефона. Возьми трубку. Не вырубай сразу, собака. Гудки резко обрываются, коротко зашипев. У него есть буквально полсекунды, прежде чем Бесса выкинет нахуй этот телефон из-за того, что услышала не тот голос. Никаких «не бросай» и приветов, только четкое и по делу: — Бесса. Я нашел Мелоди.