Постоянный клиент

Какой, агх, ад… Какавача бы все отдал, чтобы не просыпаться сегодня. Он переворачивается на другой бок в надежде, что это изменит ситуацию, но дискомфорт никуда не уходит: чешется глотка, жжет глаза, ноют члены… Блять, нет, в такой позиции стало даже хуже — в спине заскрипела гнусавой мелодией тупая боль. Отлежал, что ли? Хотя на этом матрасе ни разу такого не было… Тихонько простонав, он проводит ладонью по спине — движение медленное, вымученное. Тск… Да вроде отека нет никакого. Что за хрень, почему тогда так больно? Упал вчера, может быть? Только где ему было падать? Стоп. Где он вообще был вчера? Все воспоминания какие-то мутные, будто подброшенные. Он рычит себе под нос, скрючиваясь. Простыни тянутся вместе с ним: оборачиваются вокруг ног и рук, собираясь в комок на середине кровати. Руки мнут волосы на висках. Кажется… они поехали в «Город греха». Да, такое точно было, точно. Какавача помнит влажный запах искусственного дыма и слепящий неон. Еще он помнит, что сидел с Бутхиллом за столом, когда пришел Сварог, который увел любовника в подвал. Какавачу это выбесило, и он пошел за бар, а дальше… Черная дыра. Будто ничего и не произошло. Так. А он вернулся вообще из «Города»?! Он с трудом разлепляет непослушные веки. В комнате темно, но даже полоска света из-под двери страшно раздражает. Хорошо, он у себя дома. А дальше-то что? Агх, думать было бы куда проще, если бы от каждой мысли не пульсировала болью голова. Еще и так душно… Где Бутхилл, кстати? И сколько времени? И как же сильно хочется пить… Нет, он точно не уснет снова в таком состоянии. Встать оказывается задачей почти непосильной: руки дрожат, ноги не слушаются, спина ноет в ответ на каждый поворот корпуса. Наконец, Какаваче удается сесть на кровати и даже подвинуться на край, чтобы свесить ноги. Часы показывают семь вечера. Бутхилл, наверное, работать уехал… От очередной мысли звенит в голове, как от удара металлическим половником по кастрюле. Какавача морщится. Стоило ему сесть, как перед глазами тут же пошли бензиновые разводы, а комната заходила ходуном. Хотел бы он лечь, чтобы избавиться от этого ощущения, да только обильно выделяющаяся слюна не предвещает ничего хорошего. Остается только надеяться, что отпустит, если он немного так поси… Нет. Точно не отпустит. Он сейчас блеванет. Какавача поднимается с кровати. Для этого приходится хвататься за стены, волочить ноги. А еще в вертикальном положении тело начинает протестовать сильнее — пищевод рокочет от болезненного спазма. Ладонь несколько раз мажет по ручке. Сука, почему дверь закрыта?! Еще чуть-чуть, и!.. Выйти из комнаты Какавача не успевает. Рвотный позыв подкашивает его, заставляя опуститься на колени, при этом до сих пор держась за ручку. Унизительное поражение. А еще более унизителен тот факт, что он заметил стоящий у кровати тазик уже после того, как на ковер и колени полилась гнусная, кислая желчь. Еще, еще… Жидкость идет носом, капает с губ, пенится на зубах. И от каждого позыва — боль. Все сильнее и сильнее, будто стремится его добить: спина, желудок, голова… Все будто икает в ответ на каждое сокращение живота, выбивает из горла бурлящий скулеж и слезы из глаз. Что-то резко отталкивает его руку. Свет из-за открывшейся двери впивается в глаза, заставляя жмуриться. Тазик сбоку грохочет негромко, но настолько какофонично, что этот звук режет уши. Чужие руки приобнимают его, холодный металл принимается убирать с щек запачканные рвотой пряди… Какавача вцепляется в брюки мужчины, пока тот подносит тазик ближе к его лицу. Разве что теперь это уже бесполезно: из него вышло почти все, что было, и остатки выходят лишь длинными нитями капель. В носу воняет солоноватой гнилью, желудок сокращается уже не ради очистки, а по привычке — точно ради того, чтобы наказать, причинить еще больше боли. — Во-от так, молодец… — шепчет любимый баритон, пока холодная рука ласково гладит макушку. — Все хорошо. Уже почти все. Наконец, у Какавачи получается открыть глаза. Оказывается, что жидкость в тазике почти полностью прозрачная с небольшим количеством пены и слизи. От ее вида и запаха вновь перехватывает дыхание, а язык предательски подпрыгивает к небу. — Тише, тише… — Бутхилл отводит тазик в сторону. — Все? Или еще будет? — Если посмотрю туда… то будет… — хрипит Какавача, зарываясь ногтями в его бедро. — Понял. Тогда иди, я переложу тебя на кровать, — руки любовника забираются под мышки и под колени, намереваясь поднять, но Какавача протестует, отчаянно мотая головой. — Не надо! Не надо… Дай мне отдышаться, прошу… — Хорошо. Тогда подожди секунду, — Бутхилл встает и исчезает в прихожей. Время без него буквально ощущалась, как одна короткая секунда — Какавача единожды моргнул, и перед его лицом тут же появилась кружка с водой. С водой, мама родная! Он никогда и ничему в жизни так искренне не радовался, как ей! — Держать сможешь? — спрашивает Бутхилл. Сейчас они это и узнают. Какавача присасывается к ней раньше, чем успевает перехватить из чужих рук. Наконец-то, слава небесам и всему живому, наконец-то вода!.. Вода?.. — Маленькими глотками, солнце, маленькими, — успокаивает любовник, поглаживая его макушку. Какавача же принюхивается. Наивно, ведь нос не улавливает ничего, кроме запаха собственной кишки. — Это… что такое?.. — Регидрант. Так, дай-ка я тебя немного подвину, ладно? Он не сопротивляется, когда Бутхилл приподнимает его и облокачивает спиной на кровать. Все силы уходят на то, чтобы осмыслить название препарата, который Какавача, по-хорошему, уже тысячу раз пил. После жутких пьянок в университетские годы в бутылку себе наливал вместо воды, да, точно… Мозг настолько тормозит, что собирает эти знания фрагментами по стенкам черепа. Все то время, что он втыкает в чашку, Бутхилл ползает рядом на карачках с тряпкой в руках, убирая с ковра рвоту. Чтобы ему было удобнее, Какавача поджимает под себя ноги и тут же шипит от нового приступа боли. — Спина? — любовник коротко вскидывает на него взгляд. — Да… — Еще несколько дней так будет. Просто отдыхай. С этими словами он распрямляется, забирает тазик и уходит. Какавача даже спросить не успевает, каким образом он в курсе, что именно у него болит. Когда Бутхилл возвращается, в его руках уже мягкое полотенце, которым он принимается обтирать колени партнера. Тазик уже стоит на посту под боком — чистый, бдящий и готовый исполнять свой грязный долг. Какавача прикусывает губу. — Извини, что не заметил его сразу. — Ничего. Моя вина, что незаметно поставил в этот раз. — В этот раз?.. — Ты так уже дважды просыпался. И все. Сухо, как констатация факта. Он даже не заглядывает Какаваче в глаза, когда обтирает его щеки. Словно между ними произошло что-то, что надломило отношения, и о чем Какавача успешно забыл. Они очевидно пили вчера. Или только он пил?.. — А ты… Я упал вчера или что? — Ты не помнишь? — и вот теперь Бутхилл на него смотрит. И смотрит он… совсем не так, как делает это обычно. Словно перед его глазами уже совсем другой человек. Какавача невольно опускает глаза — для того, чтобы проверить, изменилось ли в нем что-то. Взгляд с трудом фокуссируется на собственном теле, которое… выглядит так же, как и всегда. Немного засосов, пара царапин — все. Тогда что не так?.. Он уже хочет поднять лицо, но по организму прокатывается взрывная волна стыда: горячая, заставляющая поджать под себя ноги еще сильнее. Так что же я сделал вчера? — Ты обижаешься на меня за что-то?.. — спрашивает он жалобно, наполовину утопив свое лицо в коленях. — Я… — Бутхилл запинается. Пару мгновений он молчит, а затем двигается ближе, чтобы пересадить любовника на свои колени и уткнуться в его макушку носом. — Нет. Нет, не обижаюсь, мы с тобой квиты, — бурчит он уже мягче, пока прижимает чужое тело к себе и хаотично целует волосы. — В каком плане квиты? — Неважно, прелесть, неважно, — все новые и новые обрывки поцелуев приземляются на кожу. Какавача прикрывает глаза, нежась в них. Пусть они кажутся виноватыми, ему куда важнее результат, нежели причина. Они дарят тепло. Они баюкают. Они усыплают чувство вины. Еще чуть-чуть, и он поддастся на их уговоры и вырубится вновь. — М… — он зевает, вжимаясь в чужие объятия. — Поспи со мной. Мне комфортнее, когда ты рядом. — Прости, малыш… Я не могу. — А почему? — Работать надо. — Да ладно! Ты мне очень нужен! Ты не можешь отложить свою работу на один день? — гнусавит Какавача, обиженно выкатив губы и укрываясь его рукой, точно одеялом. — Не могу. — Да почему?! — взрывается он, дергая за чужой палец так сильно, что тот щелкает. Чувство вины, обратившееся обидой всего одну фразу назад, начинает опасно походить на злось. Нет, ну нормально вообще?! Он только что чуть было не выблевал свои органы, а этому важнее репутация?! — Потому что я еду встречаться с Бессой. Все? Ты это хотел услышать?! — рявкает Бутхилл, выдергивая руку из его хватки. — Ч-что?.. Губы сами собой задают вопрос еще до того, как мозг успел ассоциировать звучание имени с лицом. Точно… Бесса. Она же Миру использует, тварь… Из-за нее у них с Бутхиллом сейчас такие напряженные отношения. Гнида ебаная, а Какавача ведь ее еще и пожалел!.. Стоять. В смысле «встреча»?! — Откуда у тебя с ней встреча?! — Я же тебе только что объяснил… Ты меня совсем не слушал? — Бутхилл со вздохом проводит ладонью по своему лицу. — Я!.. Нет, я слушал, честно… Я поеду с тобой! — Ты издеваешься сейчас? — он выплевывает это со звонким, отчетливо различимым пренебрежением. — Нет. Во сколько нам там надо быть? — Какавача начинает барахтаться в его объятиях так резво, будто каждое движение не отдается режущей болью в спине. И будто он в принципе способен на адекватные движения. — Прелесть, — Бутхилл выдыхает это сквозь зубы и прикрыв глаза, — у меня был очень тяжелый день. Давай, пожалуйста, без хуйни. — Это не хуйня! Это напрямую связано с Мирой, я- — Ты довести меня хочешь или что?! — прикрикивает он, прежде чем вскочить и насильно, точно невесомую пуховую подушку, кинуть партнера на кровать. — Сколько, сука, можно?! — Почему это?! Что, я опять бесполезный, я опять- — Ты себя видел вообще?! Ты куда собрался в таком состоянии?! — Да все со мной нормально! Я, по-твоему, впервые с похмелоса еду куда-то, что ли? Сейчас приму душ, попью воды, и- — Нет. Ты будешь сидеть дома. Ты меня понял? — рычит Бутхилл. Ох, мама… Он не шутит. Последний раз он так рычал тогда, когда сидел на этой ебаной Бессе в этом ебаном «Пределе» с перекошенным от ненависти лицом. Тогда, когда один Какавача отделял его от того, чтобы слететь с катушек полностью. А теперь… эта ярость направлена напрямую на него самого. — Почему?.. — беспомощный полушепот писком выходит изо рта. — Потому что я так, блять, сказал! И квартира дрогнула. То ли от крика, то ли от того, насколько сильно Бутхилл хлопнул за собой дверью — Какавача понять не успел. Успел только ощутить волну вибрации, которая прошла по всему телу и всколыхнула тошноту — уже после того, как фигура перед глазами сменилась топотом в коридоре. Он… Он не выйдет туда, за эту дверь. Не попросит вернуться. Потому что они с человеком снаружи явно видят сейчас не друг друга — подкидышей, доппельгангеров, суррогат тех, кого любят, но… не друг друга точно. И Какавача не уверен в том, слышно ли за дверью то, как он начинает захлебываться слезами. Лучше бы не было. Он не хочет снова встретиться лицом к лицу с тем человеком, что шастает по его квартире.

…

Терракоту заката раскалывают трещины хмурых облаков. Духота после дневного дождя подчеркивает запах влажной земли и полугнилых растений, которые солнце выжгло еще прошлым летом. Бутхилл может поименно назвать каждый стебель под своими ногами: ковыль, типчак, полынь… Совсем скоро они все зацветут. Ну, кроме полыни, конечно, ей-то июля ждать… Зато первые две травки уже в течение недели распремятся и укроют бездыханные просторы перед глазами серебристой шерсткой. Гха… Ему слишком хорошо знакома эта местность. Ему слишком хорошо знакомы эти названия. Ему слишком хорошо знакомы огоньки частных домов, что ленивенько загораются в паре километров отсюда. Они слишком хорошо ему знакомы. И поэтому он так медлит с тем, чтобы запрыгнуть на байк и направиться в их сторону. Сигаретный дым кажется чужеродным на фоне этой местности. Он бы никогда в жизни не притронулся к табаку, если бы остался в этом поле. А теперь эта струйка, ползущая из щели между пальцами, играет роль границы между тем, кем он был когда-то, и тем, кто он есть сейчас. Ему знакома эта местность. Эта дорога до Мига самая длинная, так что ей мало кто пользуется. Поэтому пользовался Бутхилл — он часто гонял по ней на велике в город. Родители выписывали по шапке, потому что делал это не по обочине, а прямо по полосе, дурачок… Хотя сейчас он бы сделал все ровно то же самое. Реально же не ездит никто. Блин… А дедушка же, когда узнал, что он так делает, ему на джинсовку любимую прилепил светоотражающие стикеры в форме звезд. Сказал, мол, как армейские, — Бутхилл даже крутым себя почувствовал. А потом увидел дошколенка с такими на ранце, и сразу как-то неловко стало. Дедушка… Ему должно было восемьдесят два исполниться в марте. Исполнилось ли? Бутхилл не проверил. Слишком много всего в жизни происходило. А он же его стрелять учил — можно сказать, был тем, кому Бутхилл обязан своим выживанием. Было бы очень обидно не проводить старика на тот свет хотя бы заочно. Очередная сигарета отправляется под ноги. Пальцы забираются в карман брюк, выискивая новую. Сука, как же жарко в ебаном бронике в такую погоду, блять… Чешется все. Горло от сиг, кстати, тоже, но Бутхилл все равно протыкает зубами еще один фильтр. Потому что в первую очередь он служит напоминанием о том, что он больше никогда не вернется к тем уютным огонькам вдали. Он больше не тот, кого там ждут. Не тот, кого бы хотели видеть на похоронах дедушки, если его и правда больше нет. Его родители не заслуживают жить с осознанием, что у них вырос вот такой выродок. Это не их вина. И они не обязаны его принимать. Он-то себя не принял. Так что пускай помнят его тем, кем он звонил им последний раз в агентстве. Он сегодня… Он чуть было не сорвался. Окончательно. Во-от такая крохотная капелька терпения отделяла его от того, чтобы заехать по белобрысому затылку с целью вырубить и отправить спать дальше насильно. Он так, так старался… Старается. Каждый ебаный день. Из раза в раз, час за часом, минута за минутой, снова и снова, всегда, всегда, блять старается… И даже тогда, когда на кону стоит любовь всей его жизни, он ведет себя, как сраное животное. Хотя почему же животное? Животные безобидны. Они нападают сами только тогда, когда чувствуют угрозу, а он… Он ведь… сам роет себе могилу в который раз. Его любят, такого… Такого… Его. А он совершает ошибку за ошибкой. Если бы он просто посмотрел глаза, если бы просто не приревновал, он бы!.. Небо темнеет, приобретая пепельно-синий оттенок — все та же глина, но уже обуглившаяся. Сигарета шипит, раздавленная об тыльную сторону ладони. Ах!.. Х-хах… Так лучше, так лучше, так намного лучше, господи… Не самая светлая идея, конечно, ему ж еще стрелять сегодня этой рукой, но это помогает. Помогает… сосредоточиться. Ему пора перестать ныть и сфокусироваться на важных вещах. Он сплевывает горькую слюну в клок тонконога и закрывает щиток шлема. Бесса будет ждать его на месте в течение получаса. Жужжание мотора заглушает собой свист ветра. Огоньки становятся ближе, но он едет не к ним — в огороженный сектор, немного левее. Смешно. Этот уебок Кристоф, или как там его дилер обозвал, оградился так, как никто никогда не ограждал семью Бутхилла от Алмаза. Так, будто сам не является угрозой для остальных, будто это он в первую очередь находится в опасности, гха! Тошнит. Впрочем, сегодня он и правда в опасности, но никакие ебаные стены ему не помогут, нет… Они запрут его там наедине с его жалкой кончиной, Бутхилл об этом позаботится. Вот тут есть поворот. Следы на грязи свежие… От внедорожника. Его? Или Бессы? Его, скорее всего. Бесса слишком осторожна, чтобы оставить такие очевидные улики. Бутхилл, кстати, тоже по грязи не поедет. Тут есть недалеко овражик в лесу — там можно мотик припрятать. Ага-а… Вот и он, зараза. Он усмехается, вспоминая то, как впервые сломал ногу именно в этом овраге. В «Казаки-разбойники» играли с пацанами. Да-а, тяжко было отсюда на одной ноге до дома прыгать… Пара нехитрых махинаций, и вот байк похоронен под слоем вонючей листвы и валежника. Отсюда до места где-то минут пять трусцой. Разогреется заодно перед работкой. Было бы куда приятнее, если бы мог подшлемник снять, но никогда не знаешь, где могла притаиться подстраховка. А его личности они знать не должны. Слабо похрустывает под ногами опавшая хвоя, веточки туи, будто приветствуя, хлопают по ладони. Бля, тут скоро такие охуенные маслята начнут расти… С удовольствием бы домой унес парочку. Хотя Вача, вроде, грибы не сильно жалует… Вслух этого не говорил, но большие кусочки из пасты всегда откладывает. Дурашка. Еще через пару минут между стволами начинают маячить новые огоньки — на этот раз более прицельные и холодные, враждебные. Подумать только… Тут же раньше бетонка была. Вроде бы, до рождения Бутхилла на этом месте стоял рестик, который после пожара снесли под корень. Осталась бетонированная площадка, где они с друзьями играли в вышибалы и футбол. А потом их сюда пускать перестали, потому что кто-то землю выкупил. И теперь — он стискивает зубы — он знает, кто. Мразь тупая. Просто ебаная скотина. Бутхилл тут больше жить не может, зато этот уебок, блять, кайфует. Рабынь сюда своих свозит. Хуесос, блять, ублюдок. Сука, Бутхилл его тупорылое лицо превратит в паштет сегодня. Осталось только… — Хей, — окликают полушепотом из-за мусорных баков. И Бутхилл прекрасно знает, кому принадлежит этот голос, но все равно инстинктивно вскидывает свой пистолет. Коренастая фигура поднимает руки к груди. — Тихо, блять, бешеный. Не стреляй вслепую. — Слепая обидится, — вздыхает он, опуская оружие. Кто им этот сраный код придумал, какой ебаный гений? Неважно. Главное, что рабочий. — Ты периметр чекнула? — Да, — отвечает Бесса, делая шаг вперед. — Глушилки, камеры? — Да. — Точки входа? — Ты за кого нас принимаешь вообще?! — презрительно фыркает она, скрещивая руки на груди. — Доверяй, но проверяй, — знаешь пословицу? Только я вам, шавкам, еще и не доверяю. — Кто из нас еще шавка, легионер, — Бесса закатывает глаза. Ее нос криво морщится, отмеченный шрамом, несомненно, после их потасовки в «Пределе». — А я уже и не легионер давно, — парирует Бутхилл, подавшись вперед, будто хочет ей этот нос откусить. — Вот об этом я и говорю: нихуя, блять, не можете, даже самую базовую инфу пробить. И как я должен верить, что вы локу изучили? — Так, что вокруг тебя, дорогой мой, мир не вращается. И если на тебя мы можем хуй положить, то от успеха этой миссии напрямую зависит жизнь моей дочери. Последняя фраза отрезвляет. Бутхилл бы еще много чего мог этой суке сказать, но решает дыхание на нее не тратить — они здесь ради общей цели все-таки, а не для того, чтобы языками цепляться. К тому же — он тихонько рычит, напрягая челюсть, — «Гончие», как бы неприятно это ни было признавать, работают шустро и точно, уж он-то знает. Если б не работали, давно бы уже легли все. Он готов поверить, что они смогли обследовать объект достаточно качественно. Достаточно качественно, чтобы не сдохнуть всем вместе сразу после входа, имеется в виду. — Хорошо. Рассказывай. — Значит так, — Бесса выуживает из кармана клочок бумаги, в который принимается тыкать колпачком ручки с фонариком, — по нашим наблюдениям на объекте находятся от пятнадцати до двадцати трех человек… На подготовку у них было чуть больше суток, а потому план пришлось собирать на коленке. После звонка Бутхилл с Бессой мгновенно сориентировали личную встречу, где установили все договоренности: она приводит своих людей, занимается разведкой. С Бутхилла же требовалось смешное — дать координаты. Ему даже лично не нужно было присутствовать, по-хорошему, но… Разумеется, в этом деле он захотел поучаствовать невзирая на все риски. — Это? — он тычет в знак вопроса на первом этаже. — Какая-то слепая зона, не знаю. — Скорее всего, туда нам и надо. — Да. Я тоже так думаю. Скорее всего, это подвал. А в подвале, как известно, целуются со скелетами, — или же держат рабынь на трансляции с расчлененкой, если без приукрашиваний говорить. Впрочем… — А это че такое? — он указывает на волнистую линию вдоль одной из стен. — Там занавески колыхались. Может, охрана есть, а может, просто жилая комната. — Ты ебнутая? — фыркает Бутхилл. — Кто линии сопротивления волной показывает? — А у вас не так, что ли? — Пунктиром это обычно обозначается, дура. Собеседница громко втягивает воздух сквозь стиснутые зубы, но предпочитает сглотнуть эту колкость. Она встряхивает головой и возвращается к объяснению, а Бутхилл не может не подумать о том, что, несмотря на несостыковки, он скучал по работе с компетентным напарником. Не надо по десять раз объяснять все с нуля, бояться, что забудет или, чего еще хуже, забьет на указания и проебется, из-за чего придется вытаскивать его из какого-нибудь очка… Последним таким напарником для него был Каракал. — Значит, ребята пойдут отсюда, — она прочерчивает невидимую стрелочку от парадного входа, — сюда. Мы с тобой заходим с гаража. — Только мы с тобой? — удивляется Бутхилл. — Да. Он криво скалится под маской. Естественно, Бесса не хочет, чтобы ее союзники знали, с кем ей пришлось заключить соглашение ради этой информации. Небось думает, что сможет в случае чего его проконтролировать, хе… Это в обе стороны работает, подруга. Впрочем, они договорились о временном перемирии, и Бутхилл ничего не планирует с ней делать, если не придется. Надеюсь, ты хорошо выучила урок, шавка. Если понадобится, я расхерачу тебе кабину еще разочек. — Услышал. Тогда заходим? Бесса касается гарнитуры в своем ухе. — Да. Заходим.

…

А неон такой яркий, что не видно ничего — ни лиц, ни намерений, ни собственной совести. А жжение такое интенсивное, что глушит за собой все: интонации, диалоги, осуждения. А зеркала вокруг показывают лишь одну картину, и это картина такая, какую не повесят ни в одном музее и заклеймят пропагандой экстремизма при первой же возможности. И картину эту он написал сам. С собой в качестве главного героя. Какавача просыпается с кряхтящим стоном, что мгновенно тонет во влажной наволочке. Ему что-то снилось… Что-то очень невнятное. Он не различил ни единого образа, но слишком живо запомнил эмоции: страх, вина, отвращение… Он не помнит, в какой именно момент он уснул, помнит только, что перед этим долго рыдал, потому что они с Бутхиллом поссорились. Ему так ужасно плохо, мать честная!.. У него болит все. Руки и ноги, голова и живот, спина в особенности, — где-то внизу, в районе поясницы — а еще… Шея. Шея чешется невыносимо, безапилляционно и навязчиво, как при самых плохих отходняках. Еще до того, как пришел в себя, он расчесал ее во сне. Так… плохо. Он свешивается с края кровати. Изо рта капают густые, соленые слюни. Блевать нечем, но организм исходит на тремор от необходимости вычиститься, продолжая сокращаться беспочвенно и болезненно. От чего вообще он чистится? Что пытается выплюнуть из себя? Яд, алкоголь, что-то еще? Плохо… очень, очень плохо! Он сплевывает последний раз и переворачивается, чтобы встать с кровати. Почему они поссорились, кто виноват? Он не сделал ничего плохого. Он напился, да. Может, что-то сказал в угаре? Обозвал как-то, надавил на больное? Он… Агх! Как взять себя в руки, чтобы мысли перестали слепить глаза?! Нужно как-то заземлиться, вернуть себе контроль. Нужно остановить этот гнилой зуд. Нужно… что-то. Страх, боль, возбуждение — что угодно, на чем он сможет сосредоточиться, чтобы его перестало швырять из стороны в сторону! Тело тянет в одну, эмоции в другую, логика — в третью. Будто он уже и не он вовсе, но уродливая кукла, собранная из найденных на свалке деталей. Это не его руки сдирают струпы со шрама, это не его пах горит так, что хочется засунуть палец напрямую в уретру и почесать там. Это не его глаза выискивают заветный тайничок в шкафу. Просто… успокоиться. Просто не сходить с ума. Просто прийти в себя, просто!.. Просто… Что всегда помогает? Кто рядом с ним в самые темные моменты? Кто будит от кошмаров и гладит по голове вопреки ошибкам и грехам? Она. Тут, в шкафу, под зимней обувью… Где-то тут, да, тут, он точно знает, он же смотрел, как Бутхилл убирает ее сюда. Не перепрятал же? Блять, он никогда ничего не прятал, он не должен! Когда их отношения превратились в такую беспросветную хтонь?! Бархатная, с золотистым замочком, должна же быть… Да! Она… Она же? Замочек щелкает. Сердце сжимается вместе с желудком. Стандартный «Кольт». «Миротворец». Мокрые от слюны и пота пальцы бережно подцепляют оружие. Блестящий, манящий… Всегда такой. Неизменный, когда все остальное бежит вперед и норовит поставить подножку. Один раз. Просто. Один. Раз. Он перебирается обратно на кровать. Нужно хоть что-то приятное, чтобы окончательно не провалиться в бездну.

Послабить. Фиксатор.

Четыре пули не создают ни единого звука, когда падают в простыни.

Покрутить.

Слезы не приходят, слезы кончились. Губы сохнут. Горло дерет.

Закрыть.

Один. Ебаный. Раз. Потому что голова взорвется, если не привести ее в чувства. Один раз, чтобы не сойти с ума здесь и сейчас. Один…

Щелк.

…раз. Ладони сковывает спазмом вокруг рукояти и спускового крюка. Остекляневший взгляд упирается в потолок. Почему… ничего не поменялось?.. Тело отказывается шевелиться — в прямом и переносном смысле. Не дает отпустить револьвер, но и не позволяет наступить облегчению. Почему?.. Почему? Почему, почему, почему, почему?! Что, блять, опять не так?! Почему, что бы он ни делал, он всегда остается жалким наблюдателем, второстепенным персонажем и расходником даже в своей жизни?! Что это, сука, такое?! Нет, все… все хорошо, да, хорошо… Просто толер поднялся, да. Это… это нормально. Нужно просто… Просто повысить дозу. Просто один раз. Повысить. Ебаную дозу. Закостеневшие пальцы с хрустом раскрываются, чтобы начать шариться по кровати. Как маленькие муравьишки, патроны прячутся в складках и разбегаются, но им не скрыться. К тому же, не нужно искать все, нужен всего… Попался, гаденыш! Всего один. Еще раз. По тому же принципу. Только теперь нужно быть удачливее, чем два человека из пяти. И он удачливее. Он докажет это и себе, и всем остальным — когда Бутхилл вернется, он будет в полном порядке. А теперь…

Послабить фиксатор.

Покрутить.

Закрыть.

Х-ха… Волнительно. Хочется растянуть момент, но организм просит поторопиться. Сейчас… Палец не успевает нажать на крючок. Какавача вздрагивает от стука в дверь. Кто?.. Стук звучит громче, а еще через пару секунд меняется звоном ключей, окончательно выбивая из транса. Бутхилл вернулся?! Черт, он же сейчас!.. Беспорядочно шевеля руками, Какавача принимается выискивать остатки пуль. Ключ поворачивается в замке один раз, два… А замок у них закрывается на три оборота, ха-ха! Где, где последняя?! Может, упала?! Блять, нет времени, ручка уже поворачивается! Какавача сует пистолет под матрас ровно в тот момент, когда приотворяется дверь в комнату. Клочок белых волос попадает в поле зрения первым, затем… блестящий любопытством глаз. — Ой! Я разбудила тебя тем, что шуршала ключами? Из груди вырывается облегченный вдох. — О господи! То… Лена! Ты… Что ты здесь делаешь? — Прости, напугала? — Топаз заходит в комнату осторожно, параллельно скидывая с ног ботинки. — Бутхилл заезжал ко мне вчера, попросил с тобой сегодня ночь провести. Сказал, тебе плохо. — В-вот как… — брякает Какавача. Он все еще чувствует себя немного потерянным, пусть Топаз он видеть раз куда больше, чем Бутхилла, сейчас. — Чего у тебя случилось? Потерял что-то? — подруга кивает на разворошенный шкаф. — А! Нет, уже нашел. — Окей. Тогда давай я помогу тебе прибраться. — Нет-нет, не надо! — он вскакивает с кровати с резвостью совершенно здорового человека и едва ли не отталкивает ее с пути. — Хей, тебе Бутхилл сказал отдыхать! — хмурится Топаз, упирая руки в боки. — Да там, э, подарки всякие, — врет Какавача, пока грохочет коробками, зимней обувью и всяким другим барахлом, который Топаз видеть не стоит. — Не хочу, чтобы кто-то видел. — Какие подарки? Это же у тебя день рождения скоро! — А вот секрет! Может, у меня там, типа, заготовки для фантов или еще чего, — он тараторит бездумно и громко, пусть язык вертится с трудом, — лишь бы скрыть улики. — А, поняла, — хихикает подруга. — Бутхиллу тогда тоже ничего не скажу. — С-спасибо… — вздыхает Какавача, распрямляясь. Тск!.. Сволочь, от этой беготни прихватило спину… — Ну вот, так я и думала, — Топаз качает головой и делает шаг ближе, чтобы закинуть его руку на свое плечо. — Бутхилл сказал, что у тебя какие-то проблемы с почками, и тебе надо побольше лежать, а ты носишься! Давай, пойдем в кровать. С почками?.. Ох… Ну да, звучит как правда. Блять, что он такого делал вчера, что до подобного себя довел? Ну литр водки, ну два — бывало в студенческие времена. И ладно бы печень прихватило, но почки-то с чего у него разнылись? — Н-не надо… Я уже в кровати належался, пойдем лучше в гостинную… Пока Топаз ведет его до дивана, Какавача не может не думать о том, что… Бля, ему ведь действительно двадцать четыре на днях тюкнет. Реально фанты какие-то готовить теперь, что ли? Хотя он не уверен, что хочет праздновать… Тоска в день рождения — это, вроде как, повсеместное явление. Люди переживают, что стареют, жалеют, что не достигли поставленных на год целей… А он себя как чувствует по этому поводу? Обычно никогда не запаривался — ну постарел и постарел, че. Хуй стоит, башка не лысеет — причин для грусти не наблюдается. Но вот… эта ситуация с почками как будто бы заставляет задуматься о недолговечности своей мясной оболочки. — Ты когда последний раз регидрант пил? — спрашивает Топаз, протопавшая на кухню так уверенно, будто это ее дом. — Э… А сейчас сколько времени? — Почти девять. — Тогда два часа назад. — Значит, сейчас еще сто миллилитров надо, — уверенно констатирует она, прежде чем начать громыхать посудой. Какавача пристраивается на диване со старческим кряхтением. Сука, как бы ни садился — все неудобно. Если ноги вытянуть, тянет к бедрам, если поджать — под ребрами. Срань… Так чего он делал-то?! — Вот, держи, — Топаз сует ему под нос очередную порцию соленой воды. — Мелкими глот- — Я знаю, знаю… — перебивает он, поморщившись. Еще бы от головной боли что-нибудь, было бы вообще отлично… И сигаретку. У них тут на полке под столом должна быть заначка… Он скулит, попытавшись изменить позу. — Агх… Ты можешь там сигу мне найти, пожалуйста? — Какие сиги! С почками-то. Ты у нас сегодня на ЗОЖненьком, привыкай. — Т… Лен, — он прикрывает глаза и строит лицо великого мученика, — мне еще от никотина отходняков не хватало. Одну. Пожалуйста. — Ла-адно… — она нехотя принимается шуршать под столом. — А ты уверен, что тут? — Да. — М-м… — подруга встает на колени, чтобы заглянуть вниз и вынести неутешительное: — Тут только пепельница. — Прекрасно! — фыркает Какавача, едва не расплескав при этом остатки воды. — Давай лучше посмотрим, что Бутхилл тебе покушать оставил. — Не надо, — отрезает он. «Бутхилл»… Тошнит уже от этого имени. Весь вечер, весь день, в «Пределе» было то же самое! Праведник какой, все забрал и на Топаз его скинул, пф! Сам-то занят пиздец как! Че он там делает, интересно? В пизду. Не хочется об этом думать. — Вы поссорились, что ли?.. — Неважно. Расскажи лучше, как у тебя дела. — А, ну… Ладно, если тебе так легче будет… — Будет. Как Оскар? — Отлично! — ее глаза мгновенно загораются, а поза становится пружинистее и увереннее. Какавача еще тогда, когда она в комнату заглянула, заметил, что она держится куда увереннее и бодрее — синяки под глазами стали бледнее, кожа порозовела… — Вернее, пока рано что-то утверждать, но врачи говорят, что прогнозы позитивные. У него нормализовалась температура тела, и активность мозга стала менее хаотичной… В общем, надежда есть. Я так благодарна вам за то, что помогли мне, вы не представляете! Я так хочу, чтобы вы с ним познакомились, вы ему понравитесь я уверена! Она продолжает что-то щебетать и дальше, а Какавача по обыкновению невольно уходит в себя, слушая ее только наполовину. Она ведь… искренне верит, что они все еще друзья. Так ведь?.. Иначе бы не приехала сегодня к нему. А он ей сразу же соврал в лицо. Потому что время летит настолько быстро, что он уже не тот человек, с которым встречалась Тува, и даже не тот, с которым познакомилась Топаз той ночью. И не один он это замечает — Мира вон тоже раскудахталась на эту тему. «Не жить прошлым»… Может, и эту дружбу будет правильным отпустить? Но для чего? Чтобы остаться одному? Он этого не хочет. Но и это чувство, что нихера никому не может рассказать, тоже успело достать. Однако… он таким живым себя чувствует, когда играет или делает что-то опасное. Ощущение появляется, что контролируешь все, что мир тебе абсолютно понятен! А потом… — В общем, у меня все супер! Еще раз, спасибо вам огромное, вы меня буквально спасли! — А… Да без проблем, — хмыкает Какавача, допивая регидрант одним большим глотком. Спасли… Да, они ведь много хорошего успели сделать за это время, если так подумать. Избавили Топаз от нужды карячиться в «Кандалах», продвинулись в расследовании по пропаже мамы… Не все так плохо. Но что дальше? Когда они наконец докопаются до правды, имеется в виду. Стоп… Они ведь в «Предел» поехали как раз для того, чтобы попросить Сварога с этим помочь. А какой результат? Какаваче ведь так и не узнал, черт возьми! — Ты довольно тихий… Ты точно не хочешь поговорить о том, что у вас случилось? — Я просто чувствую себя неважно, не переживай. — Как скажешь… Может, спать тогда? — Да выспался уже. — Тогда… О! — она тычет в телек. — Помнишь, мы с тобой начинали смотреть сериал? Хочешь, продолжим? Он усмехается. — Почему нет. В такой позиции — когда не нужно постоянно отвечать на личные вопросы, реагировать на чужие рассказы — думать куда проще. Они с Топаз лишь изредка комментируют происходящее на экране, а ее волосы приятно пахнут успокаивающей ванилью. Какавача не может отвлечься от своих размышлений, как бы ни старался. У него есть ощущение, что он упускает что-то очень важное. Только… Как это важное вспомнить, если он был настолько ужратый, что почки себе похерил? — А что за коктейль они пьют? — полушепотом спрашивает подруга. — А? А… — он вглядывается в телевизор. Главные герои разливают что-то темное по бокалам. — Не знаю. Может, «Бульвардье». Или «Кубу либре», если это ром у них… Погоди. А сегодня какой день недели? — Воскресенье кончается. — Блять… Ну и шляпа… Это ж получается, что ему завтра в таком состоянии придется работать. Может, попросить Топаз дойти до «Кандалов», чтобы с Галлахером договорилась о смене? Нет, точно нет. Он не отправит ее одну по Сигонийским улицам петлять затемно. Придется неделю пахать с этой ужасной болью в спине, тск… А еще у них «Егермейстер» кончался. Галлахер мог поставку заказать на выходные, а мог, по обыкновению, на коллегу все самое сложное скинуть. И теперь с этой спиной придется ящики таскать… Стоять. «Егермейстер». Почему именно за него цепляется мысль? — А вишня в этих коктейлях используется? — продолжает спрашивать Топаз. — Вишня в каких угодно коктейлях используется, если ты не следуешь стандартам. — Но у них же там что-то особенное! Что-то коричневое с вишней сверху! — Ты же понимаешь, на какую шутку напрашиваешься? Она поджимает губы. — Теперь понимаю. — Вот-вот, — ухмыляется Какавача, откидываясь на подлокотник. Вишня… От этого слова начинает щипать язык. Синестезия проснулась, что ли? Он за прошлую ночь Моцартом стал? А что, бильярд он любит, ростом метр с кепкой, духовые не жалует после нескольких лет сидения в оркестровой яме. Подходит. Серия сменяется следующей, потом — еще одной. Какавача продолжает блуждать в своих мыслях, путаясь, как в здоровенном клубке пряжи. В какой-то момент он и вовсе перестает осознавать, о чем именно думает: образы урывками влетают в память и оказываются заглушены вспышками на экране, звуки свободно свистят через уши. Топаз приобнимает его по-дружески заботливо, поглаживает по голове. В прошлый раз, когда они вот так сидели, Какавача невольно вспомнил Туву. Сейчас происходит то же самое: ее улыбка, ее смех, шелк ее волос… Интересно, как она там? Что ждет ее дальше в жизни без него? Без него. Хочется слезть с этой темы, пока мысль не пошла дальше. — А как у тебя дела с дипломом? — Потихоньку. На проверку уже отправила черновик, жду вот, пока куратор ответит. А что? — Ничего. Просто интересуюсь твоей жизнью, — вздыхает Какавача, ерзая на ее плече виском. — А потом что будешь делать? — Работу искать, понятное дело. Оригами близко сотрудничает с ЛюцернБанком, вполне возможно, что туда получу рекомендацию. ЛюцернБанк… Перед глазами мгновенно всплывает перекошенное лицо Дагоберта в подворотне. Помнится, он мельком читал в какой-то новостной сводке о том, что у них в банке были какие-то внутренние дележки и споры в начале года. А потом все устаканилось, и в кресло председателя сел Тугэй, захапав большой процент компании. Пожалуйста, епт, дядя. Теперь тебе те двадцать лямов — что посрать сходить. Блять, можно эти мысли тоже уйдут?! — А потом что? — Ты какого-то определенного ответа от меня ждешь? — смеется подруга. — Хочешь меня нанять как своего финансового аналитика или чего? — Нет. Мне нечего анализировать, — фыркает он. — Просто… Меня тут сестра недавно прессовала на тему амбиций, мечтаний и вот этого всего. Вот мне и интересно, каким ты видишь свой дальнейший жизненный путь. — А, это… — Топаз немного смущается. Ее взгляд прячется за ресницами, пальцы теребят друг друга. — Ну… Я не уверена. Хочу, чтобы папа поправился, а там уже видно будет. Его в другую больницу перенаправили, а там, знаешь, возле зала ожидания детская комната есть… И я все время там сижу, наблюдаю за тем, как малютки играют, и не могу перестать думать о том, как здорово было бы завести свою семью. Он бы очень порадовался внукам. — Ты… детей хочешь? — Какавача спрашивает об этом с такой интонацией, будто ему чужд такой концепт, как «дети». — Ну, я… Ну, об этом рано говорить пока, ведь еще ничего не ясно, вот, да… Сначала свадьбу бы сыграть как минимум, а то я разогналась с детьми, ха-ха! Ой, а ты видел? Тут недавно Зарянка фотографии со своей выкладывала, у нее там такое пла- — В таком возрасте? — перебивает он. Топаз явно хочет соскочить с обсуждения, но вопрос стальным крюком вцепился в мозг. — Нет-нет, не прямо сейчас, разумеется! Да и мне надо поработать со своим здоровьем сначала… Но однажды было бы здорово привести в этот мир новую жизнь и сделать ее счастливой. Вот. Ты разве не хотел бы детей когда-нибудь? — она улыбается слегка неловко, сбитая с толку реакцией собеседника. Какавача отвечает ей нечленораздельным мычанием. Когда он спрашивал про возраст, он не имел в виду возраст деторождения, скорее возраст, в котором начинаешь хотеть однажды завести детей. Как раз возрастом он обычно оправдывал подобные желания у своего любовника, однако Топаз-то что? Ей всего двадцать два! Вроде, вполне себе нормально: разные люди, разные цели на жизнь и разные приоритеты, только… Отсутствие собственной цели заставляет Какавачу чувствовать себя в этой ситуации подавленным и потерянным. С ним всегда было что-то не так. В детстве он был оторван от реальности, потом метался от маниакальных эпизодов к депрессивным в универе, а сейчас, когда, казалось бы, делает то, что доставляет ему экстаз, все равно оказывается каким-то дефектным. Почему?.. — Ты, значит, чайлдфри? — вняв его молчанию, спрашивает подруга. — Наверное… Не знаю. — Да ладно, это нормально! — она смеется, взъерошив его волосы. — У тебя есть время на подумать, я тебя своих нянькать не заставлю еще минимум несколько лет! — Спасибо, — кисло хмыкает он. За какую бы тему ни зацепились, исход всегда один: он чувствует себя куском дымящегося кала. Сколько можно?! Он прикусывает губу и двигается в угол дивана, словно надеется обратиться клочком грязи и забиться в щели. Биба и боба, блять, эта психика и эти физические симптомы — из-за дискомфорта все и в башке сходится к негативу. Наверное, надо было реально спать лечь дальше и не выебываться. Впрочем, присутствует навязчивое ощущение, что мигрень у него как раз от пересыпа. Вот сигаретка была бы сейчас очень кстати, да… Но Бутхилл все забрал с собой под предлогом заботы. Заботы, бля… А кадры продолжают мелькать, отмеряя время до рассвета. Бутхиллу бы наверняка понравился этот сериал. Вон там сопли какие-то, главные герои слюни друг другу в плечи пускают… «На вкус она горчит» — так ведь называется? Концовка соответствующая, горько-сладкая и полуоткрытая: пусть главные герои много значат друг для друга, они не могут быть вместе. Печально. Тува, помнится, рыдала над ней столько, что нос себе стерла салфетками. У Топаз тоже глаза на мокром месте… — Ну как тебе? — подавив всхлип, спрашивает подруга, когда по экрану начинают бежать финальные титры. — Ду… шевно, — мямлит Какавача. — И это все, что ты можешь сказать? Он прикусывает губу. Беспричинная меланхолия сожрала его почти полностью: «Егермейстер» и вишня, чувство вины, вспышки света… Все это лоскуты, которые он пытается сшить в единое полотно, но никак не может найти свои нитки. Еще и гребаная иголка продолжает колоть пальцы, точно намекая, что все это — заслуженно. — Да. Извини, — он поверженно вздыхает. У него больше нет сил отшучиваться или пытаться подобрать слова, которые собеседница хотела бы услышать. Куда ему, если он оглох к тем, что хотел бы услышать сам. — Эх!.. Ничего. У него, знаешь, и на «Помидорках» рейтинг довольно низкий. То ли люди слишком привередливые стали, то ли мы с твоей бывшей любим фастфуд. — Ага, — эти слова заставляют Какавачу вздрогнуть, будто от холода. — Ох! — Топаз всплескивает руками. — Прости, тебе неприятно, что я ее упомянула? — Все нормально. Подруга наклоняет голову набок. Ее взгляд скользит по чужому силуэту. Бусинки слез в уголках глаз делают всю эту картину еще жалобнее, и Какавача чувствует себя так, будто сам вот-вот разревется под давлением стадного рефлекса. — Ты скучаешь по ней? — гнусавит Топаз, коснувшись его кончиками пальцев. — Нет, — Какавача фыркает, словно это предположение его оскорбляет. Он и правда не скучает по тем отношениям, но и сказать, что полностью отпустил, не может. Ему больше не нужна любовь от Тувы, у него есть новая, но… — Я не хочу об этом говорить. Топаз вскидывает брови — с пониманием, молча. Затем она встает. Какавача рискнет предположить, что обидел ее этим ответом, но у него нет сил как-либо успокаивать кого-то еще. Он сидит, размазывая по шее свежие болячки, пока подруга шарится по кухне. А когда она возвращается… она протягивает ему уже регидрант или воду, как делала всю ночь, но пакетик клубничного молока с заботливо вставленной в него трубочкой. — Ты когда-то помог мне, разрешив мне открыться. Дай я помогу тебе в ответ, — ее тон твердый, но не настойчивый или командующий. Он больше успокаивает и дает опору, как крепкое плечо. Это именно тот уверенный тон, который помогает паникующему человеку уверовать в то, что все под контролем. Какавача колеблется пару секунд. Несомненно, это молоко ему оставил Бутхилл. Так же, как оставил еду и тазик у кровати. — Я просто… Я не скучаю, — сипит он, принимая напиток и обхватывая губами трубочку. — Мне просто ужасно обидно. — За что? — За… все, — Какавача шмыгает носом. — Так не пойдет. Он мотает головой. Сладость молока должна успокоить его после дня водно-солевой диеты, но почему-то она лишь усиливает скрип ветхих челюстей вины. За что ему обидно? За то, что она позволила себе идти дальше без него, наверное. За то, что живет сейчас счастливую жизнь и имеет будущее. За то, что он несколько лет провел, собирая себя по частям. Только она ли в этом виновата? — Я не могу тебе ответить, правда. И вообще, это не имеет значения. Она в прошлом. Сейчас у меня есть Бутхилл, мне бы с ним разобраться. — Знаешь ли, твои старые отношения могут влиять на новые, если не отпустить. — Опять твоя эта ромкомная мудрость, — он закатывает глаза. — Эти двое никак не связаны. — Они связаны как минимум тем, что ты сейчас страдаешь из-за ссоры с ними. Какавача давится остатками своего молока. Желудок в который раз икает, норовящийся изгнать напиток из себя. И если подавить рвотный позыв у него получается, то порыв неожиданной злости — никак. — Да не страдаю я! Этот придурок просто продолжает ко мне относиться так, будто я дите малое, и меня надо от всего оберегать! — Ну, это естественно, — Топаз поморщилась на слове «придурок», но предпочла не комментировать. — Ты ему дорог, он хочет тебя защитить. — От чего, блять, меня защищать? Топаз, меня шугается Алмаз, со мной считается Яшма! Я не какой-то мелкий хрупкий цветочек! — Так может, он не от них тебя защищает. Очередное возражение спотыкается об зубы и так и не находит выход изо рта. Ярким стыдом опаляет все тело, как приложенным к пузу утюгом. Неон и духота, боль и жажда — все в один миг схлопывается в сознании, восстанавливая разбитую фреску. А вот и нитки нашлись… — Я… О господи, — только и может прошептать Какавача, прокручивающий в голове свое собственное отражение в тех бесстыжих зеркалах, что смотрели на него со всех сторон одинаково осуждающе. — Что я сделал… — Что ты сделал?.. — уточняет Топаз со смесью осторожности и непонимания.

Я… Аха-хах! Я!.. А чего я не сделал?!

Вслух он не отвечает. Его тело скрючивается и сокращается, будто надеется выплюнуть уже даже не себя, но нового человека — чистого от всего того дерьма, что вспыхнуло в сознании. Они ли во всем этом виноваты? Вопрос звенит в ушах панической сиреной дня апокалипсиса. Сиреной, которая призывает прятаться и молиться в надежде на справедливый суд.

Да только нет суда страшнее, чем суд от собственной совести.

…

Нужно признать, «Гончие» умеют качественно организовать проникновение. Пусть ломать замок пришлось в четыре руки, потому что ни Бутхилл, ни Бесса не были готовы повернуться друг к другу спиной, зашли они без проблем. Они быстро свернули шеи паре зазевавшихся охранников, после чего пошли проверять двор, где все тоже было тихо — глушилки поработали на «ура». Дальше — внутрь. Пока штурмовая группа движется по первому этажу, Бутхиллу с напарницей остается лишь отлавливать тех, кто пытается сбежать. Они, можно сказать, своего рода палка, которую задела мышь, чтобы коробка захлопнулась. И ему это… приятно. Потому что не обязательно брать всю ответственность на себя и самостоятельно учитывать все переменные. Потому что не нужно бесконечно следить за кем-то, кого боишься потерять — ну лягут шнайдеровцы и лягут, ему-то что? Он приехал сюда ради собственной мести. И пока она томится в крепко стиснутых челюстях, ее подогревает огонь искреннего удовольствия от выполнения привычной работы в непривычно беззаботных условиях. Но окончательно расслабиться он себе не позволяет. Не с Бессой рядом и не тогда, когда запах близкой расправы щекочет воображение. — Еще один, справа, — предупреждает он, заслышав поспешные шаги спереди. — Угу. Они на секунду останавливаются, выжидая. Коридор перед их глазами почти полностью погружен в мрак — лишь с правой стороны развилки виднеются зародыши света. Через пару мгновений в коридор выныривает фигура: запыхавшаяся и судорожно оглядывающаяся. Бутхилл машинально вскидывает пушку, на что Бесса кладет свою ладонь на его, тормозя. Незнакомец тоже их замечает. Его фигура каменеет, руки вцепляются в свободно висящую по краям силуэта ткань. Он смотрит на них. Они смотрят на него. Эта дуэль взглядов продолжается недолго: через пару секунд человек всхлипывает — пискляво, по-женски. — Выходи, — командует Бесса, надавив на вскинутую руку напарника. Когда девушка напротив остается неподвижной, Бесса вновь требует опустить оружие, но уже ударом. — Выходи, сказала! — Э, с какого это хуя она должна выйти? — фыркает Бутхилл. — С такого, что это кто-то из персонала. Да опусти ствол, блять, мудила, ты ее пугаешь! — с этими словами она начинает заламывать его руку уже насильно. Сил отобрать оружие у нее, понятное дело, не хватит, но сбивает прицел она успешно. Пока Бутхилл шипит, пытаясь скинуть ее с себя, девушка выходит из оцепенения и проскакивает мимо них к выходу. По дороге ей приходится перепрыгнуть через тело одного из охранников, из-за чего она начинает рыдать уже во весь голос. Когда она скрывается из виду, Бутхилл стряхивает напарницу с себя и окидывает ее испепеляющим взглядом. — Ты ебу дала?! Ты сейчас сама пойдешь ее искать по лесу! — Да зачем ее искать? Это просто какая-то невинная уборщица, она ничего не сделает! — Але-е, ебанашка-а, — он растягивает последние слоги, тюкнув себя по виску оружием, — она сейчас может ментам позвонить! И че тогда будет?! — Да мы закончим до того, как они приедут! — А если не закончим? — Закончим, если ты прекратишь хуйней страдать, — шипит она, с намеком щелкнув затвором своего пистолета. — Я не страдаю хуйней, я думаю наперед. — О чем ты думаешь?! Она не видела твоего лица, она не вызовет никого на территории глушилок, о чем ты, блять, думаешь?! — О том, чтобы не оставлять потенциальных зацепок тем, кто будет потом этот налет расследовать, дура ебаная! — Да нихуя они не найдут, мы же все подготовили! Заслышав очередные шаги, она предусмотрительно наваливается на его руку всем своим весом. Пока Бутхилл пытается скинуть ее с себя, мимо пробегают еще два человека в поварских колпаках — такие же потрепанные и спотыкающиеся об свои ноги. Потасовка длится ровно столько времени, сколько им нужно, чтобы вышмыгнуть наружу. Отлипнув от напарника, Бесса отряхивается с таким отвращением, словно только что коснулась гнилья. — Вы в «Легионе» все такие параноики? — усмехается она ядовито. — Или просто оправдание себе нашли, чтобы класть всех подряд? — Во-первых, — Бутхилл раздраженно хрустит шеей, проводив поваров взглядом, — я больше не «Легион», я тебе уже говорил. А во-вторых, да, ори об этом погромче, чтобы все, блять, услышали, чей штурм! — последнее предложение он сам почти выкрикивает, чем заставляет новые шаги за поворотом затихнуть. Бесса напрягается, вставая в стойку. Бутхилл следует ее примеру: расставляет ноги пошире, дергает металлическим плечом. Сука, как она его взбесила… Еще один Сварог нашелся! Только этой твари он играть в святошу не позволит после того, что она сделала с Лесли. Да сколько им еще петлять по этим коридорам?! Если он сию секунду не придушит ебаного Кристофа, он эту стену голыми кулаками расхуярит! Люди за углом молчаливого противостояния не выдерживают. Один из них на мгновение показывается, и этого достаточно ровно для того, чтобы Бутхилл схватил его за волосы и кинул на пол. Крик незнакомца прокатывается по коридору, его винтовка грохается об пол. Но звуки затихают быстро, будто проигранные на диктофоне, которому кто-то вдарил по кнопке: Бесса глушит охранника точным выстрелом в лоб. Второй же, выскочивший следом, получает пулю уже от Бутхилла. И все. Точно, четко, быстро. Скоординированно, будто они обо всем договорились заранее, и парни у ног — лишь болванки, облитые искусственной кровью. Бутхилл не может не ухмыльнуться, глядя на них. У манекенов, конечно, так красиво не хрустят пальцы, когда встаешь на них ботинком. Бесса на это зрелище качает головой. — Значит так… — говорит она уже тише и примирительнее. — Ты на этой миссии гость. И ты будешь действовать так, как предписывают наши регламенты. Потом можешь что угодно делать. Договорились? — Знаю я ваши регламенты, — хмыкает тот, нехотя отвлекаясь от своего занятия. — Оставлять в живых всех, кроме невинных детей. Бесса хочет что-то сказать, но ее отвлекает шум где-то в противоположной стороне здания. Прищурив глаза, она прикладывает ладонь к гарнитуре и несколько раз кивает сама себе, прежде чем ответить: — Принято, — отняв руку от уха, она вскидывает лицо на напарника. — Их спалили на первом этаже, — потолок начинает тарахтеть под весом чужого бега в подтверждение ее слов, — сейчас начнется. — Знаю. Без лишних указаний и согласования Бутхилл принимается оттаскивать тела дальше в коридор, где после прижимается к стене. Бесса следует его примеру, перед этим предусмотрительно закрыв кровавые лужи попавшимся под руку ковром. Уже через пару мгновений целая орава охранников кубырем скатывается по лестнице. Повертев головами, они перехватывают винтовки и направляются вглубь здания. Мешать им Бутхилл с Бессой, естественно, не будут — для массовых перестрелок у них есть ударная группа. Они лишь задерживают дыхание и молча ждут, пока шаги отдалятся достаточно, чтобы напарница могла шепнуть в гарнитуру: «Приблизительно восемь человек, с нашей стороны. Коротыши.» — «Спектры», — поправляет Бутхилл так же тихо. — «Спектры», — дополняет доклад Бесса, а затем последний раз осторожно высовывается за угол и кивает напарнику. — Пойдем. Тихо и время от времени оглядываясь они поднимаются по лестнице. Первый этаж уже вовсю поет глухими трелями стрельбы. Со второго льется мягкий свет, внушая лживую веру в спокойствие. Они идут тихо, прислушиваясь к происходящему за многочисленными дверями. Луна из-за панорамных окон не смотрит — ей противно. Бутхилл кусает свои губы каждый раз, когда комнаты, в которые они заглядывают, оказываются пустыми. У него уже натурально чешутся руки. — Слушай… — начинает Бесса виновато. — Мы не знали. Правда. Мне очень-очень жаль. — Да, спасибо. Это все меняет, — фыркает тот. — Да я знаю, что не меняет! Я просто хочу, чтобы ты знал, что, если бы мы были в курсе, мы бы ни за что- — Бесса, мне похую, что вы знали и что не знали. Ваш непрофессионализм стоил мне моего ребенка. И если ты продолжишь ворошить эту тему, я шмальну в тебя следующей. Это обещание. Регламенты у них… Что-то их регламенты не волновали, когда они Ваче горло вскрыть хотели! Или эти регламенты работают только на тех, кем лично Бутхилл не дорожит?! Суки лицемерные, шавки, блять, подзаборные, не зря «Гончими» себя кличут! Как же они затрахали! Все они — этот сраный Кристоф, Бесса, Сварог, Яшма, Вача, все, блять, просто уже в печенках сидят! Доколе, блять, будет продолжаться этот цирк?! — Бут… — Бесса хочет позвать его по имени, но замолкает. Из-за двери в конце коридора на них смотрит чей-то глаз, — …терброд мне в задницу, — выкручивается напарница, увидев его. Бутхилл же срывается с места моментально. Разумеется, он не может узнать человека по одному глазу, но у него больше нет сил терпеливо искать — не рядом с Бессой, с которой каждая секунда превращается в испытание на выдержку. Дверь захлопывается перед его носом, но он врезается в нее плечом с такой силой, что выбивает вместе с человеком, что судоржно пытается запереться. Упав навзничь, он протяжно скулит и мгновенно затихает — одного наличия у него на бедре пушки было достаточно, чтобы Бесса пристрелила и его. У Бутхилла же губы расходятся в животном оскале — настолько широком, что его наверняка видно даже под маской. Отдельный охранник, богато обставленный кабинет… У дальней стены расположился такой удачно вместительный шкаф, как раз под человеческой рост! Привет, дикая вишня. Кристофа предсказуемо нашли в том самом шкафу. Бутхилл вытащил его за шкиряк чисто на характере, пусть он и пытался оказать сопротивление. Дрожащим от страха рукам не совладать с железными, накаленными нетерпением и жаждой мести. Бросив Кристофа на пол, Бутхилл присаживается перед ним на одно колено, при этом кровожадно блестя глазами и облизывая свои пересохшие губы. — Р-ребят, это какая-то ош-шибка должна быть!.. — пищит мужчина, поднимая ладони к груди. — Д-давайте мирно все урегул-лируем, у меня есть деньги! Что вам надо? Прос-сто сумму назовите! М-м… Пой, пташка, не стыдись. Это звучит куда лучше твоих богомерзких стонов. — Где она? — твердо спрашивает Бесса, встряхнув пистолетом у его лица. — К-кто?.. — Девочка, которую ты на «Красную комнату» купил, — мурчит Бутхилл, наклоняясь к его лицу и вслушиваясь в дыхания, пропускающие сиплый свист, как дефектная шина. — Где? — Ты!.. — Кристоф на мгновение перестает трепыхаться, вглядываясь в его глаза. — Это ты… Мужик, я не знал, я клянусь! Давай нормально обсудим, не- — Где?! — прикрикивает он, щелкнув раскрывающимся перочинным ножом. — В-в подвале… Она жива еще, я не… — мужчина всхлипывает, из последних сил трепыхая руками, которые пригвоздили к полу чужие колени. Его напуганные глаза маленькой овечки-жертвы неотрывно следят за лезвием, которое прислоняется к виску. — Ключи. — Т-там не ключи, там к-код… Да пожалуйста, давай, агх! — он пищит, когда холодный металл протыкает кожу у уха. Он был громким. А теперь будешь громким ты, когда я заживо срежу с тебя твои блядские уши. — Ты не в позиции для переговоров сейчас. Код. — Х-хорошо, хорошо! Я дам код, только пожалуйста — нгх! — хватит! Там, — он всхлипывает, жмурясь, — в прачечной есть дверь за шкафом… Т-там… Пять, шесть, два, семь… Пожалуйста… Бутхилл глухо смеется себе под нос. Замечательно… — Иди, — приказывает он Бессе не глядя. — Тут я сам закончу. — Что тут заканчивать? Он не отвечает. Подрагивая от нетерпения, он наклоняется к человеку все ниже, ниже… Вслушивается в скулеж, принюхивается к запаху его испуганного пота, наслаждается вибрациями, которые идут по обмякшему телу. Да… Моя очередь тебя попробовать. Зрачки расширенные такие… Боишься? Или ты сегодня тоже под дозой? Давай посмотрим, словлю ли я приход, если хлебну твоей крови немножко, дикая ви- Человек под ним не вздрагивает. Жизнь упархивает из его глаз неуловимо, точно растворившийся в воздухе прощальный гудок последнего поезда. Бутхилл замирает тоже, ошарашенный. Он был настолько глубоко в своем трансе, что не услышал выстрела прямо над своим ухом. А теперь во лбу Кристофа зияет здоровенная темная луза, которую он бы списал на свои галлюцинации, если бы не… — Ты… Какого хуя ты сделала? — шипит он, поднимая полный ненависти взгляд на Бессу. — Мы получили от него все, что нам было нужно. — Ты издеваешься?.. Ты, мать твою, издеваешься?! — молниеносно вскочив, Бутхилл прибивает ее к стене. С опасно занесенного ножа на пол срывается капля. Несоразмерно маленькая плата. — Какое теперь оправдание?! Что, он тоже невинный гражданский?! — Он мертв, придурок! — Он слишком легко мертв для той хуйни, которую натворил! — А у тебя в планах было что?! С него по лоскуту кожу срезать?! — Тебя ебет?! Он твою дочь на мясо пустить хотел, а ты его жалеешь?! — слюна с губ пачкает маску, оставаясь на ткани душным пятном. Пальцы на рукоятке сжимаются до побеления, ногти царапают собственную кожу. А ожог на тыльной стороне ладони болит в три раза хуже, чем когда только появился. И эту боль уже ни на кого не перенаправишь. — Я тебя жалею, — отвечает Бесса, не моргая глядя ему прямо в глаза. — Че? Ты меня с собой взяла, потому что тебе меня жалко?! — он почти срывается на истеричный хохот. — А тебе себя не жалко? И этот хохот, что только что клокотал в глубине глотки опасной, кипящей ртутью, мгновенно глохнет. Вместо него слизистую обжигает жалкий, подавленный смешок. Мне… Мне нельзя. Не должно быть. Тогда почему эта фраза ударила больнее всего, что было прежде? — Я, — хрипит Бутхилл, собираясь с мыслями, — пришел сюда с одной целью: посчитаться с этим скотом. А теперь- — А теперь он получил по заслугам, разве нет? — Бесса хрипит тоже, сдавленная его хваткой. И пусть ее маска намокает, намекая на то, что она едва может дышать, из них двоих крепче стоит на ногах точно она. Бутхилл отшатывается от нее и отворачивается, будто от зеркала, которое внезапно начало говорить правду. Ты не милее всех на свете, не румянее и не белее. Но даже тебя можно понять. — Зачем я тебя вовлек вообще… — полушепчет он, панически растирая ожог. — Спасибо. — Что?.. — этот ответ был столь уверенный, словно озвученный с целью его добить. Непривычный, неожиданный и чужой. Будто адресованный не ему вовсе. Так не должны благодарить чудище, которое только что клацало зубами перед твоим лицом. — Спасибо, что вовлек, — выдыхает Бесса, твердо глядя в его глаза. — Каким бы ни был твой мотив, ты помогаешь спасти Мелоди. Эти слова Бутхилла доламывают. Его буквально коротит: он дергается и начинает быстро моргать, пока непослушное тело отвергает услышанное. Его… Что?.. Прости, что я делаю?.. — Он не… Я не… — Не уподобляйся ему, — сплевывает Бесса, кинув презрительный взгляд на тело. — Он заслужил смерть. Но пытать его — значит делать то, за что ты его так ненавидишь. Я… Нет, стой, я… Тогда почему ты меня благодаришь, если?.. Какого черта?! Он мотает головой, приводя себя в чувства. Какого хуя эта фраза вывела его из строя? Тем более, что ее сказала Бесса! Уж от кого, а от нее Бутхилл нравоучения слушать не собирается! Поджав губы, он запихивает нож назад в карман и выходит из комнаты. — Хуйню сотворила. Но уже ничего не исправишь. Пошли, у нас не так много времени. В этот раз нужную дверь они отыскали быстро — никто не мешал. Пальба к этому моменту стихла, гражданские перестали пытаться выбежать и предпочли просто пережидать в комнатах. У них же «Гончие» выведали информацию о местоположении «Моргана», куда тут же выдвинулись. Без единой проблемы или неожиданности: пришли, увидели, ликвидировали. Методично и четко, как по заводским настройкам. Что ж, понятно, почему их так тяжело ловить… Код от подвала оказался верным. Н-да, было бы неловко, если бы в итоге не подошел, кха… Но у «Гончих», видимо, редко бывает такое, что что-то идет не по плану. Хорошо им, ничего не скажешь… Пока они спускаются в залитый красным неоном подвал, Бутхилл продолжает щупать свой ожог в попытках вернуть себе контроль над мыслями. Его жрет все и сразу: ворочается где-то в кишках ярость, легкие харкают стыдом, глаза, извечно сухие, чешутся от обиды. Он не простит Бессу, сколько бы она ни исповедовалась и ни проповедовала ему свои идеалы. Однако эта фраза, сказанная таким уверенным тоном, будто является простой истиной… заставила содрогнуться саму душу. Как-то раз один очень важный человек сказал, что он не обязан впускать внутрь то чудище, которым приходится казаться снаружи. А теперь этот человек… Теперь на ее месте Вача. А еще… Мелоди. Мелоди в легкой ночнушке, которая не скрывает ни единой части тела и скорее выглядит, как прелюдия, нежели одежда. Мелоди в красной комнате, в которой стоит настойчивый запах рвоты из ведра в углу. Мелоди без сознания и подрагивающая не то от холода, не то от избытка запрещенных веществ в организме. Мелоди, которой просто повезло, что ее кто-то узнал в том подвале. Так Мелоди или?.. — Ч-черт возьми… — Бесса присаживается рядом с ней на одно колено и принимается ощупывать лицо и тело, пока Бутхилл стоит за ее спиной и разглядывает убранство. Естественно, все красное. И естественно, тут несколько камер. Они выключены, но их линзы направлены напрямую на девушку, как взгляды затаившей дыхание публики. — Дуреха малолетняя!.. — причитает напарница сбивчивым полушепотом. — Я ее сколько раз просила: говори мне, с кем идешь, куда идешь, отправляй мне свои координаты! — Я думаю, она уже выучила свой урок, — замечает Бутхилл глухо. — Надеюсь… Я так надеюсь! Я не выдержу еще одного такого раза, — она разлепляет веки дочери, касается губами лба. — Да… Ты, э… Ты будешь искать, кто ее продал? — Давай не сейчас, ладно?! Он поджимает губы. У него не хватит совести допрашивать ее в такой момент, пусть он прекрасно знает ответ: да, она будет искать. И скорее всего найдет, что значит, что ниточка потянется к Сварогу. Надо будет предупредить его об этом, как только выйдут отсюда. Заодно спросит об обещанной ему работе… — Все, пойдем, — булькает Бесса, подняв дочь на руки. — Чем быстрее доставлю ее к медикам, тем лучше. Бутхилл все еще держит пистолет в руке, пока они поднимаются. Пусть резиденция затихла, за исключением нерешительных шагов гражданских в комнатах, он всегда должен быть готов к сюрпризам. Жизнь у него такая — невозможно предсказать, когда лопата для блинов вернется к своему изначальному предназначению разгребания навоза. Да… Утренний бриз охлаждает распаренную под маской кожу. Расколотое горелое небо умывается шликером рассвета. Работа прошла гладко, слишком гладко… Но облегчения не принесла совершенно никакого. Бутхилл думал, что месть поможет ему успокоиться и выпустить пар после произошедшего, но чувства не угасли, вместо этого помутнев и облепив восприятие тромбами. — Твои уехали? — спрашивает он, глядя на мерное колыхание еловых макушек. Они стоят за воротами — теперь приветливо открытыми, будто внутри и правда есть кто-то, кто может ждать гостей. Шторы в некоторых окнах за их спинами колыхаются. Бедолаги ждут, пока они уедут, чтобы разбежаться по своим норкам и переживать случившийся ужас уже там. — Да. — Хорошо. Тогда и я поехал. — Погоди! — Бесса не может схватить его за руку, поэтому наступает на пятку. — Ну что еще? — Бутхилл, я… Спасибо тебе. Правда. Он хмыкает. Это «спасибо» ему волосы не расчешет и не расскажет, как провело день в садике. — Я сделал это не ради твоей благодарности, а потому, что мне нужно было посчитаться с Кристофом. — Я не об этом. Я имела в виду, что если я могу что-то сделать для тебя, дай мне знать. Что она может сделать? Логичным было бы спросить о Мире, попытаться как-то обменяться сведениями или хотя бы спросить, знает ли она о ее связи с Вачей… Да только Бутхилл из принципа не примет за чистую монету то, что может сказать эта женщина. Может, у нее влажные глаза, так. Может, она такая же мать, которой он по-родительски сопереживает. Но это не меняет того факта, что они были и остаются врагами. И Бутхилл предпочтет оставить все так, как оно есть. Ему такие союзники задаром не нужны. — Я не знаю, что ты там себе навыдумывала, но мне твоя жалость не уперлась. — Это не жалость, дебил, это честный обмен. Я хочу оказать тебе ответную услугу. — Ты окажешь мне услугу, если перестанешь испытывать мое терпение, — рявкает он. — Мы с тобой не друзья, запомни это. Единственная причина, по которой ты еще стоишь на ногах, заключается в том, что я не хочу, чтобы Мелоди пришла в себя в объятиях трупа матери. Все. Потеряйся нахуй со своими сентиментальностями.

…

Бутхилл видел, как уезжала машина Бессы — по той же дороге, какой приехал сюда он сам. Запомнил марку, записал номера, пусть прекрасно понимал, что машина должна быть либо прокатной, либо одолженной со сменными. Эта зацепка вряд ли каким-либо образом укажет ему на местоположение очередной базы «Гончих». Он мог бы проследить за ней и дальше, но разговор со Сварогом отлогательств не терпит. Прежде чем начать изучать позицию врага, всегда нужно убеждаться, что укреплена собственная. К тому же, времени у него осталось не так много — он должен вернуться до десяти, чтобы отвезти Лену назад в Золотой. Она, конечно, сказала, что, если он не успеет, она сама спокойно доедет, но безопасно доставить до дома — это минимум, который он ей должен за то, что согласилась последить за Вачей. Страшно представить, что он мог бы натворить за ночь одиночества… — Пароль, — лязгает голос из динамика. — Пусти меня. У меня есть важная информация для Сварога. Ему уже давно не положен вход без записи — Сварог не гнет ни одно правило, кем бы человек ему ни приходился. Тем не менее, спустя пятнадцать минут ожидания, за которые, очевидно, охранник спрашивал разрешения у начальства, его впустили. «Город Греха» днем пустынный и полностью темный, будто заброшенный. Остатки искусственного дыма ползут по полу, под ногами шелестят немногочисленные кусочки конфетти. Обычно перед открытием приходят уборщицы, ну либо Сварог заставляет драить помещение каких-нибудь педальных лохов на побегушках. Подумать только… У Бутхилла, можно считать, десять лет стажа, и добрую половину из них он пахал либо за еду, либо за часть тела. Королевское резюме. — Что у тебя такое? — Сварог встречает его на входе в свой кабинет зевком. — Две вещи, — с порога начинает Бутхилл. Он сам слишком устал для каких-либо мягких подводок. — Первая: ты помнишь девчонку, которую у тебя выкупили двое суток назад? — Которая еще в подвале валялась? — Она. — Ну и? — спрашивает собеседник, присаживаясь в свое кресло. — Тебе надо, — Бутхилл вздыхает, его руки растирают шею. Наконец-то смог этот гребаный подшлемник снять, запрело все под ним, — чекнуть чела, который тебе ее передал. — Причина? — Сегодня ночью ее забрали из дома покупателя. Естественно, Кристоф, — он цокает языком, органично переведя предыдущий жест в резкое движение пальцем поперек шеи. — И те, кто ее взял, вряд ли успокоятся. Не думаю, что должен объяснять, что это для тебя значит. — Кто забрал?.. — хмуро рокочет Сварог. — Я не могу тебе сказать. — Так же, как ты не мог сказать, что продавать ее может быть опасно? — он фыркает. — Я тебе сказал. А ты мне что? «Я не могу без причины сорвать сделку с постоянным покупателем. Он ее заберет, и никто ее никогда не найдет, все нормально,» — Бутхилл пожимает плечами со вздохом. Естественно, той ночью он не выдал всей информации — Сварог бы тогда банально пустил Мелоди на запчасти. Тот вскидывает брови, будто никогда в жизни не слышал ничего абсурднее. — И не нашли бы, если бы не ты, очевидно. — Я тут при чем? — Бутхилл, не делай из меня дебила, — Сварог морщит нос. Его голос носит окраску по-родительски разочарованного. — Или ты хочешь сказать, что так просто совпало, что Кристофа решили зарейдить через день после того, как ты на него с кулаками кинулся? Бред… — он откидывается на спинку своего кресла, сложив руки на груди и прикрыв глаза. — И как мне расценивать твой сегодняшний визит? Как предательство? — Какое это предательство, если я пришел тебя предупредить? — Хорошо. Предательство, в котором ты решил признаться, чудно. Что ж, спасибо за информацию, я буду осторожен. Свободен, — он машет от себя рукой. — Погоди. Я все еще на тему, с Яш- — Какой еще помощи ты можешь ожидать от меня после этого разговора? — глаза из-под пышных бровей смотрят на него с такой усталой обидой, с какой смотрит собака, которой отказали в прогулке. — Будь благодарен, что я разрешаю тебе выйти из «Города» живым сегодня. — Но- — Свободен, — рычит Сварог. Что ж… Вот и накрылся медным тазом последний информатор. Может быть, «Гончие» эту локацию и не вынюхают, но лично Бутхиллу жить станет в разы-ы сложнее. Гха… Еще и эта Яшма ебаная… Он чувствует себя так, будто вот-вот взвоет. Может быть, так и сделает, когда выйдет на улицу. Я не выдержу еще одного такого раза. Я правда, блять, не выдержу — эта мысль становится в голове воплощением сильнейшей мигрени. Обычно Бутхилл их не замечает, но эту от себя не отогнать, как он годами не может выгнать из-за плеча тень смерти. Я правда… больше не могу.

…

Остаток ночи Какавача провел в кровати. И даже не из-за плохого самочувствия, нет… Он просто не мог больше заставить себя смотреть на Топаз. Видеть свое лицо в отражении ее глаз. Не мог заглядывать в зеркала, не мог двигать своими руками без того, чтобы ощутить сильнейшую тягу вырвать их с корнем. Хотелось, чтобы все, с чем он ассоциирует себя, просто исчезло. Чтобы тогда, когда смотрит вниз, не мог найти ничего, кроме пустого пространства. Однако как бы он ни старался, он все еще был здесь: униженный, жалкий и омерзительный, в этой сраной кровати, которую делит с человеком, которому за всю заботу отплатил желчью. Ты был пьян. Да… Да, был. Ты был под вещестами. Да. Да, все хорошо, нужно просто извиниться… Ты был не в себе. Все будет хорошо. Он будет «в себе», он все исправит, он!.. Только как ты собираешься это исправлять, если ты давно потерял ощущение «себя»? Топаз периодически приходила к нему, предлагала еду или воду. Ему же никогда в жизни не хотелось заморить себя жаждой или голодом сильнее, чем в этот самый момент. Я же… Почему я?.. Когда? — все обрывки вопросов, которые тонут в горе беспочвенных оправданий. Каждое из них он придумывает себе сам и тут же сам опровергает. А когда в дверь постучали, и Топаз пошла открывать, он почти упал в обморок. Он должен… извиниться. Только как можно извиниться за что-то такое? Пусть Бутхилл понятия не имеет, что он о нем говорил или думал… Кха-ха, мать частная! Он же все это время на него злился, орал и плевался ядом! Он искренне считал, что этот человек заслуживает всей той дряни, что накашеварила болезная башка! А за что?! — Ой, ты прямо тютелька в тютельку успел, я уже собиралась выходить, — воркует Топаз в коридоре. — Как он? — следует усталый вопрос. Как… он. Всегда первым делом ты интересуешься тем, как я себя чувствую. — Тебе лучше самому спросить. Какавача забивается под одеяло, заслышав шаги. Прошу, не смотри на меня. Прошу, не сейчас. Дай мне время, я не- Мягкая рука ложится на макушку. Гладит так же, как и всегда: любовно, нежно, всепрощающе и принимающе. Таким, какой он есть. Спустя все, что сделал, — неизменно. — Как ты, прелесть? Прости, что я наорал на тебя, я- — Почему ты всегда извиняешься передо мной?! — взрывается Какавача, вскакивая и кидаясь в чужие объятия. Успокой. Пожалей. Скажи, что я как всегда ни в чем не виноват. Неизменно в твоих глазах. — А?.. — Бутхилл удивленно хлопает ресницами, прижимая его к груди. — Я… Прости, я знаю, я всегда прошу прощения и делаю все то же самое, мне жаль, правда… Он тараторит и тараторит, что заставляет Какавачу захлебываться слезами лишь сильнее. Он не заслужил этих объятий, но льнет к ним так рьяно, как льнет к сосуду с водой путник в пустыне. Они нужны, необходимы, но в то же время они разъедают кожу. Его мягкие волосы колют и режут пальцы, его теплые поцелуи бьют по лбу, как бейсбольная бита. Так нельзя. Мы не можем так продолжать. — Я могу помочь?.. — жалобно предлагает Топаз в дверном проеме. — Нет, все хорошо, я сейчас приду, — Бутхилл оборачивается к ней на короткое мгновение, а затем вновь возвращается к любовнику, чтобы наклониться к его уху с новым поцелуем. — Прелесть… Обещай, что подождешь меня еще часик, хорошо? Я скоро приеду, и мы с тобой все обсудим. Какавача не отвечает. Его душит собственный голос, его перебивают собственные мысли. Он лишь продолжает цепляться за чужую одежду в надежде, что, когда Бутхилл встанет с кровати, вместе с ней оторвет руки. Любовник, глядя на это, обескровленно качает головой. — Я… Я все исправлю. Просто подожди еще чуть-чуть. — Может, я все же сама доеду? — скулит Топаз. — Не надо, — с внезапной решительностью отзывается Бутхилл. — Я все равно собирался выйти.

…

Да. Я тоже не выдержу еще одного такого раза. Никто из нас не выдержит. Бутхилл затягивает сигарету так продолжительно, словно никотин заменяет ему кислород. Лена говорила с ним на тему этой истерики, но особо много конкретики не внесла — она скорее хотела сама разобраться в произошедшем. Естественно, Бутхилл уберег ее от этого знания. И пора бы начать беречь самого дорогого человека так же. Сварог, может, больше никогда не захочет с ним иметь дел, но мозг он разработал Бутхиллу достаточно. Поэтому… Бычок летит под ноги. Туфля пинает попавший под нее кусок мусорного пакета, который поднимает за собой небольшой клок бетонной пыли. Редкие лучики солнца поигрывают на краях расколотых витрин, словно пытаясь подбодрить. Внизу по лестнице его ждет встреча, которой он боялся хуже смерти. Только… не моя смерть пугает меня больше всего. И ты знала об этом с самого начала, правда? — Бутхилл? — удивленный голос Яшмы мучает перепонку. Уже через пару секунд он превратится в густую, самодовольную насмешку. — Вот уж кого не ждала… Почему ты здесь? На негнущихся ногах тот подходит к стойке. Пальцы гладят монету в кармане — последний раз. Что с ней будет дальше? И что будет с ним самим, когда он откажется от своих памяти и удачи? Может быть, ничего хорошего. А может, память просто отравляла ему жизнь. Лишь время покажет. — Я… Я согласен, — его губы вздрагивают, как вздрагивает монета, выпадающая из пальцев в чужую ладонь. — Расскажи мне, откуда у тебя это ожерелье. Яшма делает небольшую паузу. За тем, как мерцают в ее глазах победными фейерверками блики, поистине больно наблюдать. Ее большой палец изучает рельеф потрепанного орла, которому ее хищные ноготочки весьма к лицу. А после Яшма усмехается — надменно и немного сочувствующе, вкладывая в этот маленький звук весь вес фразы «я тебя предупреждала». — Что ж… Я принимаю этот обмен, — мурчит она, прежде чем наклониться и недолго пошерудить рукой под стойкой. — У меня для тебя тоже кое-что есть… Монеты больше нет. Она исчезла в бездне ее хищной расчетливости. Зато на замену ей приходит… тусклый отсвет. Тусклый отсвет, путешествующий по застывшим во времени складкам металла, как по извилинам мозга, разжигая воспоминания. — Узнаешь? — Яшма соблазнительно ухмыляется. Еще бы он не узнал. Бутхилл запомнил эти патроны до конца своей жизни. А Яшма продолжает издеваться. В конце концов, это ее работа — выжимать до капли. Не зря у змеи на ее браслете нет клыков. Королевскому питону они не нужны. — Пронырливый он был парень, ничего не скажешь… Даже из гроба нашел способ кого-то предать, — мурчит она.