Постоянный клиент

___________________

Эрена заебали ребята из его класса. Не то чтобы другие люди сильно лучше, но эти гады кажутся особо мерзкими. Наверное, потому что ему приходится терпеть их общество и галдеж по шесть часов в день — пять уроков и еще час обеда. А эти сволочи еще и воняют. Хотя Эрен не помнит, когда последний раз мылся сам, — но свое-то говно не пахнет. Шесть часов в день, пять дней в неделю — вонь и дебильные разговоры, и даже ведь не свалить никуда! Его в приюте уже на учет поставили за прогулы школки, он задолбался в качестве наказания посуду мыть вне дежурств. — Брюгель, а чейта у тебя на спине? — один из одноклассников подскакивает к нему и ударяет в плечо. Эрен морщится, заслышав свое настоящее имя. Сам он себя давно перестал им звать, ну не нравится ему звучание. Куда приятнее на зубах катается имя персонажа аниме, которое он недавно посмотрел, пробравшись в кинозал под полой чужого пальто. — Мамка тупая твоя, — огрызается он, клацнув зубами в лицо мальчишки. Тот отскакивает и бежит дальше по коридору, гогоча во все горло. Эрен хмыкает. Неуклюже перекрутившись и похрустев лопатками, он снимает со спины… А что это? Он вскидывает бровь, разминая пальцами мягкий белый материал. Пахнет чем-то свежим. Не таким, каким стирают вещи у них в приюте, правда, а приятным. Необычная штука — обычно бумажки приклеивают. — Это на пизду клеят, слышишь, долбоеб?! — визглявый смех одноклассника доносится с другого конца коридора. — Зашкваренный ты теперь, лох, лошара, лошпедус! Чт… Куда?! Не прекращая хохотать, одноклассник скрывается за поворотом, а по телу Эрена пробегает волна брезгливых мурашек. Гадость! Он тут же откидывает пиздопластырь от себя и спешит обтереть руки об штаны. Фу, бля, дрянь! Даже в помойках рыться не так противно, как эту штуку трогать! Повезло хотя бы, что никто не увидел. А этому придурку Эрен завтра в компот нассыт. В конце концов, главный минус их школы в том же, в чем и плюс: все хуесосят всех, независимо от там этих… уровней денег или семьи, или как это там в учебнике по окружающему миру называлось… Поплевавшись, Эрен выходит в школьный двор. Не потому что радует весеннее солнышко или, че там, трели пташек и вот эта вся лабуда, а потому что задержавшихся в столовой чаще всего впрягают помогать с уборкой, рот он ее шатал. И вот… светит солнышко. Поют птички. Ребята что пободрее носятся по двору, стреляя друг в друга из палок. Эрен сидит на скамье у ограды и думает о том, что его это все страшно заебало. Эти одноклассники и учителя, солнце… Сегодня на уроке рассказали, что оно вокруг планеты вращается. Ну вот и что с того, спрашивается? Жизнь от этого не изменится: он все так же продолжит по помойкам лазать за бычками и в голубей камнями кидаться. А по вечерам от воспиталок в приюте выслушивать за то, что опять вернулся пахнущий сижками. Вот бы это солнце сожгло нахуй этих воспиталок, жизнь бы моментально стала проще. А птицы заклевали одноклассников, чтоб перестали орать. Че они там делают вообще? Эрен привстает и вытягивает шею в попытках разглядеть предмет, вокруг которого столпились остальные. В ладони пацана с пластырем для пизды лежит что-то цветастое, круглое… Ого! Это «Чупик» такой здоровый, что ли?! Офигеть! Живот урчит. Эрен никогда не наедается порциями в школьной столовой — да что уж, в приюте тоже. Сложно поверить, что миской жидкого супа и двумя кусками сухарей вообще может кто-то наесться. А этот «Чупик»… Он никогда раньше таких больших не видел. Густая слюна начинает собираться под языком. И чего этот пацан хвастается?! Не понимает, что ли, что остальным обидно?! Да нет, наверняка понимает — потому и хвастается. Эрен кусает свои щеки. Давненько ничего сладкого не находил… Горящими глазами он следит за тем, как пацан прячет леденец в карман своей куртки и возвращается к игре в войнушку. Вот бы этот «Чупа-чупс» выпал у него, мудака… Так проходит еще десять минут. Одноклассники носятся по двору, скользят по остаткам черного растаявшего снега. Эрен просто ждет, пока наконец начнутся уроки. Чем быстрее закончится школьный день, тем быстрее он пойдет шататься по улицам. Голодный желудок не успокаивается, будто заклинание какое читает. Остается надеяться, что в мусорки за киношкой уже кто-нибудь выкинул недоеденный попкорн. — Таймаут, таймаут! Я в домике! Уф… — обладатель «Чупика» останавливается возле беседки, чтобы перевести дыхание. Он проводит ладонью по потному лбу и надувает щеки. Кажется, солнце все же решило кого-то спечь сегодня, потому что он… скидывает куртку. Сердце в груди пропускает удар. Пацан уносится бегать дальше, а вот Эрен не может отвести взгляда от этой гребаной куртки и молнии на одном из ее карманов, что слегка оттопырилась по форме палочки леденца. Он вытирает краешек рта кулаком от слюны, которая уже едва держится во рту. Эта ситуация выглядит, как самая настоящая… как она там? Эта штука, которая звучит, как карман, но, типа, про наказания. Вот это, в общем. И Эрен искренне уверен, что у него есть право отомстить своему обидчику. Достать леденец оказалось нетрудно — остальные были слишком заняты игрой, чтобы заметить, как Эрен подкрался к беседке. Он уже вернулся на свою скамейку, но его руки все еще дрожат. Это было просто потрясающе! Никогда в жизни он не испытывал таких ярких эмоций, как в этот самый момент! Большой палец гладит складочки на упаковке, спрятавшись в карман. Внезапно солнце перестает раздражать, и птичьи трели кажутся приятными. Даже шум играющих ребят теперь вызывает у него улыбку: спасибо за прикрытие, дурачье. Он ерзает на скамейке, предвкушая момент, когда наконец свалит с уроков и сможет попробовать свое сокровище. Набегавшись, остальные располагаются в беседке. — Э… Э! А где моя конфета?! — пацан, надевший куртку обратно, потерянно хлопает себя по карманам. Эрен не может не ухмыльнуться. Ему доставляет искреннее удовольствие следить за тем, как одноклассник в недоумении ползает по полу беседки и вокруг нее в поисках леденца. Так и надо этому уродцу, будет знать. В стенах школы звучит первый звонок, оповещающий о том, что до начала урока осталось пять минут. С легкой улыбкой на губах Эрен встает и собирается направиться к двери, когда раскрасневшийся от злости пацаненок встает напротив нее. — Так! Никто отсюда не уйдет, пока я не найду, кто украл мой «Чупа-чупс»! — истерично командует он. Ой… ей. Эрен как-то и не подумал, что надо было пораньше уйти… Теперь он прячется за спинами остальных, пока мальчишка и группа его друзей обшаривают карманы присутствующих. Совсем скоро обыск дойдет и до него. Поддавшись панике, Эрен выкидывает «Чупик» в сугробик за собой. — Ну-ка! Покажи карманы! — приказывает мальчишка. Он сводит руки за спиной и жмурится, пока его куртейку и штаны ощупывают. Раз, два… И вот уже кажется, что беда миновала, когда… — А это чего такое? — одна из девчонок выуживает из снега замызганный леденец. — Вот он где! — мальчишка подскакивает к ней и принимается яростно протирать конфету рукавом. — Кто его сюда кинул, признавайтесь?! — Да он просто выпал, пока мы бегали, успокойся. Они продолжают строить теории, а Эрен рычит себе под нос — одновременно облегченно и раздосадованно. Вот тебе и «карман про наказания», блин… Хорошо, конечно, что взбучку не получит, но и за «Чупик» обидно. А еще обиднее, что месть придурку не удалась. — Не может быть такого! — продолжает верещать пацан. — У меня карман был застегнут! Его точно кто-то, — он запинается, переводя взгляд на Эрена. И этом взгляде читается… столь же интенсивная ярость, что он испытывает сам, — взял. Слышь, лошпед, ты извиниться не хочешь?! — Отвали, я тут ни при чем вообще. — Да?! А что ж ты тогда стоишь сугроб охраняешь, а?! — мальчишка делает шаг ближе: рывком, дернув при этом головой. — Знаешь, че с крысами в тюряге делают, мой батя говорил?! Он воняет. И у него изо рта летят слюни. И птицы галдят на фоне. И Эрена все это страшным образом заебало. — Да отвянь ты от меня, мудила! — кричит он, отталкивая мальчишку от себя. Тот скользит по влажной земле и с громким айканьем плюхается в облезлый куст. Эрен бы насладился видом царапин на его щеках, если бы в следующую секунду пацан не вскочил и не ринулся на него с грозным визгом: — Пацаны, мочи крысу! Прежде чем Эрен успевает отпрыгнуть, ему прилетает по спине. Затем по коленям, сбивая с ног. А потом удары начинают сыпаться разрозненно и непредсказуемо — ему остается только сгруппироваться. Он пытается прикрыть спину, но с хрустом получает по ладоням носком кроссовка. Он хочет защитить лицо, но за это ему дают по животу. Его никто никогда не учил ни нападать, ни защищаться, и теперь он чувствует себя, как полусдувшийся футбольный мяч, который швыряют по площадке за неимением нового. Слезы брызжут из глаз, из носа хлещет кровь… А солнце жжет лоб, выглянувшее из просвета между обидчиками. И Эрену больше не хочется, чтобы оно убило их. Хочется, чтобы оно взорвалось само, — за то, что отказалось ему помочь. — Это что такое?! — голос учительницы заставляет крики притихнуть, а удары остановиться. — Это что такое, я вас спрашиваю, вы что устроили?! Ну-ка, все отошли! — она расталкивает оторопевших детей и садится рядом с Эреном на корточки, принимаясь осматривать его лицо. — О господи! Как ты себя чувствуешь, где болит?! Только ее притворная забота Эрена бесит еще больше. Раньше она выйти не могла, значит! Еще и вечно доебывает его с домашками и дежурствами, орет на уроках, а тут распереживалась вся! Стерва. — Да он сам виноват! Он, он это, он у меня своровал этот!.. — Закрой рот! — училка затыкает пытающегося оправдаться мальчишку и приподнимает Эрена над землей. — Давай, вставай, нужно показать тебя медсестре… А вы все!.. — она зыркает на детей, подперев Эрена плечом. — Ни шагу с места, поняли меня?! Сейчас приведу директора, будет с вами, шпаной, разбираться! Все, пойдем, давай, двигай ножками…

…

От наказания отвертеться Эрену все же не удалось — сразу после медпункта его усадили в кабинете с остальными, где читали лекцию о том, как себя надо правильно вести. Им досталось за драку, Эрену — за кражу. «Вот видишь, что бывает, когда ты причиняешь зло? Тебе на него отвечают таким же злом. Поэтому веди себя прилично, чтобы такого больше не было,» — отчитал его директор. Эрен только фыркнул: по такой логике он теперь должен квартиры каждому из обидчиков поджечь. Тем более, что этот уебок первый начал, когда ему пластырь на спину прицепил, но кого ж это волнует, правда?! Одним словом, ничего полезного для себя Эрен из этой беседы не вынес — только еще больше школу возненавидел. Из здания он выходит обиженный и сопливый, прихрамывающий на одну ногу. Если бы она так сильно не болела, может быть, дошел бы до ближайшей мусорки, нашел бы там зажигалку и действительно школу эту ебаную поджег. Однако сейчас все, чего ему хочется, — это забиться куда-нибудь в темный угол и разрыдаться. Только где? В приюте опять будут орать и заставлять убираться, на улице для этого слишком холодно, в кино он с такой ногой не проберется… — Ну и олень же ты, — усмехается кто-то за спиной. Обернувшись, Эрен обнаруживает одного из своих обидчиков — не того, у которого был «Чупик», а другого, который тоже в его приюте живет, — оперевшимся о стену. — Пошел ты… — бурчит он, поправляя портфель. — Я бы лучше посмотрел, как ты пойдешь, с такой-то ногой. — Может, хочешь посмотреть, как я тебе ей вмажу?! — Тебя че, вообще ничему жизнь не учит? — пацан отстраняется от стены и подходит ближе. Он держит руки за спиной и наклоняется, чтобы смотреть Эрену в лицо. Хочется плюнуть в его тупую улыбку и в его мерзкий шрам на щеке. — Ты ж сейчас на те же грабли наступишь. А мог бы эту ситуацию обернуть в свою пользу. — Это каким таким образом?! — Что, если я скажу тебе, — мальчик сверкает своими по-взрослому хитрыми глазами, — что я знаю, где взять такой же «Чупик»? Эти слова заставляют Эрена на мгновение оторопеть. Он совершенно не понимает, зачем тому, кто всего несколько часов назад его побил, пытаться ему помочь. Тем более, что этот парниша тоже детдомовский, и у него не должно быть денег на дорогие сладости. Он выпячивает губы: — Врешь ты все. Я таких у нас в магазах ни разу не видел. — Потому что это не у нас, — мальчик ухмыляется. — Это в Миге. Был хоть раз? — Н-нет… Я даже не знаю, как туда ехать… — Зря. Там всякое найти можно, — он бесцеремонно подхватывает Эрена под локоть и ведет куда-то вверх по улице. — Твоя главная ошибка, знаешь, в чем? — В чем?.. — Ты попытался украсть у Сигонийца. В этом, конечно, плюсы есть — полицию никто на тебя никогда не вызовет. Зато, — он кивает на ногу спутника, — могут наказать своими методами. И это куда хуже, чем в Миге получить выговор от дяденек в форме, уж поверь, — Сигонийцы за свое трясутся, как цуцики. И вот скажи мне, — протяжно увещевает он, продолжая тянуть Эрена в сторону показавшейся на горизонте автобусной остановки, — зачем воровать у тех, кто каждую копейку считает, если можно у тех, кто не помнит, сколько у них вообще кошельков? — Эм… Эрен хмурит брови. Этот мальчик как-то очень складно разговаривает, облокачивает на себя мягко… И от него, на удивление, не воняет. Даже больше — от него пахнет чем-то приятным и сладким. Удивительно, что Эрен не заметил его раньше, пусть они и живут в одной комнате, — такой человек выделился бы среди остальных оборванцев. — В общем, сейчас сам все увидишь, — улыбается пацан, вглядываясь вдаль, где виднеется силуэт автобуса. — Тебе даже ничего не придется делать. Почти. Так что, едешь со мной в Миг? — Я, э… Там если деньги нужны, то у меня, ну… У меня нет. — Не парься, у меня есть немного. На одном кресле поместимся, тут всего полчасика ехать. Так что? — он протягивает ладонь, уже забравшись на первую ступеньку в салон. — Хочешь попробовать пожить, как человек? Или оленем останешься?

…

…че Эрен тут делает. Он зашел в автобус в каком-то трансе, в трансе же наблюдал за тем, как парнишка строит грустную моську водителю и просит позволить им вдвоем сидеть на одном кресле. Потом они ехали, и мальчишка наполовину сидел у него на больном бедре, но и это Эрена не смутило. Он просто смотрел за тем, как жестокий бетон сменяется ровной плиткой и яркими рекламными плакатами, вдыхал сладковатый запах и чувствовал себя так, будто все это происходило совсем не с ним. Потом они вышли, и его ослепило: светом от лампочек на домах, музыкой и болью в ноге, которая вспомнила про ушиб. Он едва не расплакался, на что пацан сказал, что так даже лучше — правдоподобнее, дескать. Теперь вот Эрен стоит посреди улочки в Золотом Миге, поджимая под себя ногу, и нихера не понимает, что должен делать. До сих пор. Об этом, наверное, стоило спросить до того, как в автобус залез, но уже как будто бы поздно. Мальчик сказал ему просто ждать, чего — непонятно. А сам умотал за угол. И Эрен стоит. Долго стоит, по ощущениям. Были бы у него часы, сказал бы точнее, да только откуда они у него? Единственное, как он может измерять время, — это по тому, насколько затекла его здоровая нога. А она затекла сильно. Люди ходят мимо, галдят. Солнце начинает садиться, и на улице становится прохладнее. С Эрена, по ощущениям, начинают спадать чары, которые на него наложил тот пацан. Бля, да он же даже не знает, как его зовут! Он небось уже назад в Сигонию умотал, а Эрену что?! Он ведь даже не помнит, на каком автобусе приехал! И даже если выяснит, то на какие деньги поедет? И что, он останется тут, в незнакомом месте, один, голодный и замерзший? Да этот чувак небось решил его дополнительно подъебать после случившегося! Небось за это время уже назад доехал и полез в его тумбочке копаться! А у Эрена там фишки, которые он из ведерок с попкорном собирал целых полгода! Еще и нога болит! И есть хочется! Зачем он вообще!.. Из глаз начинают катиться слезы — крупные и горькие, обиженные. На мальчишку, на его друзей в школе, на учительниц, на солнце, на прохожих и на саму жизнь, что вот так сложилась. Эрен трет лицо руками, опускаясь на корточки. Внезапно над головой раздается взволонованное воркование: — Что случилось, малыш? Что с тобой, ты потерялся? Он поднимает глаза. Над ним стоит дамочка в пушистом воротнике и с миниатюрной сумочкой с блестящей пряжкой. А слово «потерялся» заставляет его захлебываться истерикой пуще прежнего. — Я… Я… — Ох, солнышко, почему ты в таком виде? Тебя кто-то обидел, почему у тебя кровь? Эрен не может ответить. Он плачет и плачет, пока женщина суетится вокруг него, предлагая влажные салфетки и воду из своей сумочки. — Ну-ну, все хорошо… Где ты живешь, ты знаешь свой адрес? Нет? Ничего, сейчас я позвоню в полицию, они найдут твою маму, все будет хорошо. Вот видишь, уже звоню, да? Она щебечет и щебечет, а Эрен… внезапно перестает плакать, потому что замечает за ее спиной неприметную фигуру. Сначала она лезет тонкими, аккуратными пальцами в один карман, потом в другой… Потом, когда женщина отвлекается на телефонный звонок, она запускает ладонь в ее сумочку и нахально подмигивает Эрену. А затем ныряет в толпу, чтобы парой секунд позже выскочить оттуда вновь. — Вот ты где, мелкий! — пацан имитирует заботу в голосе дамочки. — Блин, ну прости, прости, что я тебе мячом по лицу зарядил, я же случайно! Мама извелась вся, ищет уже, прости… — Ох!.. — женщина отнимает телефон от уха. — Ты старший братик его, что ли? — Да! Спасибо Вам, что приглядели за ним, а то он один совсем боится оставаться! Мы в мяч играли, я ему случайно по лицу попал, он обиделся и сбежал! — мальчик обнимает его и даже вытирает слезы с лица. — Извини меня, мелкий, ну прости… Ногу еще подвернул, пока бегал, бедный… Я тебе с моими машинками поиграть дам, только не обижайся, ладно? Эрен лишь удивленно хлопает глазами, позволяя ему делать с собой то, что считает нужным. Женщина же вздыхает что-то в трубку и поворачивается к ним снова. — Ну слава богу… Я уж испугалась. Где ваша мама? Давайте отведу… — Нет-нет, не надо! — пацан ярко улыбается ей и даже отвешивает неглубокий поклон. — Она там внизу, возле театра. О, а я ее, кажется, вижу! Ма-ам! — он вскидывает руку и машет вдаль. — Мам, мы тут! Я его нашел! Все, пойдем, мелкий, обопрись на меня, все хорошо будет… Еще раз спасибо Вам, Вы нас очень выручили! — кричит он через плечо, пока поспешно волочет уставшего Эрена за собой.

…

— Вот, держи. Твоя доля, — гордо объявляет мальчишка, высыпая в раскрытые ладони Эрена купюры и монеты. Они шли довольно долго, пока не очутились на куда менее оживленной улице. Теперь они стоят возле небольшого супермаркета. — А… Эм… Спасибо?.. — мямлит Эрен, едва оправившийся от пережитого потрясения. — Не за что. Ты сам заработал, считай. — А нам, ну… — он округлившимися глазами смотрит на деньги в своих руках. Монеты тяжелые, бумажки — свежие, пахнут краской. Таких цифр, какие на них изображены, он и складывать-то не умеет. — А нам ничего за это не будет?.. — Не парься, — отмахивается парнишка, пересчитывая свои купюры. — Я у нее и половины кошелька не забрал, она даже не поймет, что что-то пропало, зуб, — он щелкает по зубу ногтем, — даю. Все, пошли? А то еще последний автобус назад просрем. В магазине было столько всего, что у Эрена разбежались глаза. Он залезал на полки, изучал все обертки, вертел в руках игрушки. Мальчишка помогал ему считать деньги, чтобы уместиться в сумму. Сам он, что удивительно, почти ничего не брал, будто каждый день такие сладости ел. А вот Эрен нагрузился целым пакетом разнообразных шоколадок, чипсов и газировок. И, разумеется, «Чупа-чупсом», который нашел у кассы, — ровно таким же, как тот, что был в школе. Попробовать вкусности ему, к сожалению, как следует не дали — стоило им выйти из магазина, мальчишка потащил его на остановку. Обратно они ехали уже на отдельных сидениях, Эрен держал на коленях свои сладости, как дракон яйцо, и улыбался во весь рот. Когда они вышли, мальчишка дернул его за рукав: — Пойдем. Еще кое-что тебе покажу. Так они и оказались в… квартире. Самой настоящей квартире с самой настоящей мебелью, пусть старой и очень пыльной. Пацан открыл ее не ключом, правда, а двумя шпильками, причем получилось удивительно быстро. Теперь они сидят на диване, обернутые нашедшимися в квартире одеялами. Огарок свечи кряхтит на столе. Эрен грызет свои сладости, которые, вот честно, абсолютно стоили всех тех мучений, через которые он прошел сегодня. — Это твоя квартира, что ли? — спрашивает он, хрустя чипсами. — Не-ет, ты че, угараешь? — смеется мальчик. — Просто нашел заброшенную, теперь тут что-то вроде базы. Эрен давится едой. — В смысле?! Нам разве за это не влетит? — Расслабься, это Сигония. Если бесхозное, то всем похую. Я поэтому и запираю, кстати, — он хвастливо теребит шпильку в пальцах. — А то ведь не я один знаю это правило. — Вот как… А ты откуда умеешь так, ну… — Взламывать? Да мать любила в шкафу закрыть, пришлось приспособиться. Эрен хмурит брови. Это звучит неприятно, однако его куда больше волнует другое. — У тебя была мама?.. — Мгм… — мальчик уводит взгляд. Впервые за день он съеживается и не кажется уверенным. — У меня никогда не было. — Лучше бы у меня тоже никогда не было, — выплевывает он, секундно приложив руку к шраму на щеке. — Давай не будем об этом. Не люблю эту тему. Лучше расскажи мне, как тебе сегодня. Понравилось? — Да! — Эрен подскакивает на месте и озаряется яркой улыбкой. Из банки в его руке расплескивается немного газировки. — Было очень круто! Я даже не знал, что так можно вообще! — Можно что угодно, если не палиться, — ухмыляется мальчик. — Мне еще есть, чему тебя научить. — А мы теперь… мы типа друзья? — Наверное. Не знаю, у меня никогда друзей не было. — А те, в школе? — А, они… — он хмыкает. — Да просто как-то прибился к ним, потому что позвали, вот и все. Ты, кстати, со мной в школе особо не разговаривай, ладно? Не хочу, чтобы меня, э… Как тебя сегодня, в общем. — Оу… — Эрен сжимает банку в руках покрепче. Мальчик вздыхает и приободряюще хлопает его по плечу. — Мы можем после школы тусить, не переживай. Обязательно еще так скатаемся, когда у тебя закончится твоя добыча. — У меня уже почти закончилось, — крякает он, глядя на полупустой пакет. Сегодня в него уже не лезет, но уже завтра, скорее всего, он расправится с остатками. — А деньги? — М… — Эрен лезет в карман. Оттуда выныривает монета — большая, немного потертая и… теплая. — Только так. — Нормально, как раз на автобус до Мига, — мальчик одобрительно кивает. — Завтра можем съездить. Но дальше надо будет немного сбавить обороты, чтобы подозрений не вызывать, лады? — Ну… Ам… — Эрен катает монету в руках. Почему-то ее тепло, переданное его собственной кожей, кажется ему куда роднее солнечного. — Я бы… Я бы хотел ее оставить, если ты не против. — Зачем? — Не знаю… Она мне нравится. — Ладно, — мальчик пожимает плечами, растянув губы. — Оставь. В память о дне, когда удача встала на твою сторону, и твоя жизнь переменилась. Красиво звучит, а? — Да… Красиво… — соглашается Эрен, поглаживая рельеф подушечкой пальца и зачарованно улыбаясь. Почему-то в уголках глаз снова начинают собираться слезы. Он поднимает благодарный взгляд на пацаненка. — М… А как тебя зовут-то? Тот улыбается в ответ — чуть косо, но все-таки добродушно. Свет от зажженной ими свечи играет в его небесных глазах, а шрам на щеке каким-то странным образом идет его миловидному лицу. Запах пыли в комнате смешивается с его сладковатым ароматом, заставляя хотеть довериться ему. — Вообще, Филипп. Филька. Но я люблю, когда называют Картежником.

–ххх–

Со дня их встречи прошло долгих пятнадцать лет. Картежник думает о нем, признаться, редко. Зато Эрен любит припомнить, чуть что. Вот вечно монету свою эту из кармана достанет, в щепотке потрет и начнет: «А помнишь, как ты меня во втором классе!..» и пошел шелест. Картежник на это обычно отшучивается — ну было и было, че бухтеть-то. Он вообще считает, что искупил свой тогдашний проступок, — да и не то чтобы сильно виноват был, по-хорошему, просто жопу свою наперед прикрывал, но не суть — ведь теперь они полноправные напарники. Они давно не в школе, и ему больше нет нужды вливаться в стадо. Теперь есть только они с Эреном и их работа. Работа у них обычно непыльная. Картежник в принципе не любит сильно лицом светить. Эрен хочет имя себе какое-то звучное, лавры там пожинать, как пшеницу, нахуй, серпом… А Картежник понимает, что все это бессмысленно, если это громкое имя в итоге дойдет до властей. И тогда к серпу придется отливать молот, чтобы заколачивать гвозди в крышку своего же гроба. Одним словом, тронуть серп — значит заранее быть готовым ко дню, когда его приставят к твоим яйцам. Однако иногда… Иногда, сука, Эреновский этот запал в очке да поигрывает. Этому, конечно, предшествуют разогревающие ласки из часовых уговоров и по-щенячьи выпученных глаз, но Картежник же не железный. И даже не дровосек. По итогу они с Эреном оказываются в каше, в состав которой их собственные лица не входят одними молитвами да заговорами. Картежник таким макаром чуть было дважды не сел. Хотя, как… «Сел» — громкое слово в этом контексте, конечно, — его просто дважды закрывали в ИВС до разъяснения деталей. Оба раза отпустили за недостатком улик. Но во второй раз участковый смотрел на него уже с прищуром, да настолько узким, будто веки ему степлером скрепили. И Картежнику бы стоило выучить урок: залечь на дно, на рожон не лезть, поберечь яйчишки на случай, если однажды все-таки захочет сделать карапуза… Однако каким-то образом он недавно опять умаслился на сладкие речи напарника и оказался в этом самом моменте. В моменте, в котором он скроллит новости и натыкается на… — Блять… — сквозь зубы вздыхает Картежник, ощущая, как к горлу комом подступает паника. — Эрен! — Аю? — темная макушка показывается в дверном проеме. — Полюбуйся! — он хлопает об свои колени и кивает на экран ноутбука. — А я тебе говорил, что не надо к этому футболисту ебаному лезть! А ты мне что?! «Да не па-арься, да камер не-ет, да что нам бу-удет!» — по-детски передразнивает он, растягивая гласные. — А теперь что?! Теперь вот- — Да не буянь, ебэнэ, — Эрен крепко пихает его в плечо. — Дай хоть прочитаю. Он листает вкладку вниз, вглядывается в текст. Картежник, который уже это все читал, уводит взгляд — невыносимо вновь смотреть на результат глупейшей ошибки. Футболист, дом которого они обнесли недавно, оказался очень привязан к украденным ими часам на цепочке. Сразу и свидетели нашлись, и следаки подтянулись… И теперь Картежника натурально трясет, когда он думает о том, что будет, если в размазанной фигуре с фотки уличной камеры узнают его. Бог троицу любит, говорят… — Дак эти часы ты взял вообще, — хмыкает Эрен. — Ну я же тоже человек! — Ты сорока, а не человек, — ухмыляется он мрачно. — Запонки с того жмура кто снял? — Ты вообще предлагал тачку у него забрать! — Картежник всплескивает руками. — Сам-то сильно сопротивляешься, когда тебе за эту ювелирку башли отсчитывают?! — За машину еще больше бы отсчитали… — Эрен вздыхает, прежде чем закрыть крышку ноутбука и задумчиво подпереть губы ладонями. — Ладно, все, не барагозь. Кто взял, что и как — неважно уже, мы ж вдвоем грабили. Надо думать, что делать… Какое-то время они сидят молча. Взгляд Эрена петляет по квартире, выдавая какой-то активный мыслительный процесс… А Картежник в такие моменты думать толком не может. Может, поэтому его мать оленем всегда и называла: как только он чувствует опасность, он замирает. Движение — признак жизни, как известно. И по такой логике единственным признаком жизни в Картежнике остается колотящая дрожь. — Знаешь что?.. — наконец тянет Эрен, вскинув лицо. — Что? — Картежник едва шевелит онемевшими губами. — Я, вообще, давно думал об этом… — извечная монета красуется в руках Эрена, будто появившаяся из воздуха. — Мы не можем продолжать работать сами по себе. Это слишком опасно и затратно. — И что ты предлагаешь? — Да мне тут, — он коротко вскидывает брови, с силой растирая рельеф решки большим пальцем, — из «Легиона» весточку прислали… — Из «Легиона»? Которые Алмазовские, что ли? — Ага. — Ты издеваешься? — Да сам подумай! Мы бы делали намного больше прибыли, если бы не приходилось бесконечно париться за алиби и закупку материалов! Да мы бы банально- — Нет, ты подумай! — Картежник вскакивает со своего места. — Ты знаешь, что у них новички делают?! — Ну в штурмовой группе побу- — В штурмовой группе! Всего-то в штурмовой группе, ха! — он растопыривает пальцы и встряхивает ими, при этом молитвенно округлив глаза в потолок. — У них люди — расходник, гений! Они нас даже не похоронят нормально, если ляжем! — Да не ляжем мы! — «Мы»?! — он брезгливо морщит нос, окидывая собеседника взглядом с ног до головы. — М… — тот отворачивается. Он прекрасно знает, на что намекает его напарник. — Л-ладно… Что-то я не подумал… — Да уж, — фыркает Картежник, складывая руки на груди. Он ведь не гидроцефал какой, он прекрасно понимает, что работать под крышей было бы куда выгоднее. И от этого мириться со своей особенностью ему становится лишь сложнее. А напоминания о том, что он, можно сказать, единственный такой выродок, втирают соль в и без того свежую рану. Отдышавшись, он садится обратно. Эрен все еще теребит монету в пальцах. — Забей. Давай просто попробуем как можно быстрее сбыть эту хрень и забыть обо все этом. — Поехали, хули, — вздыхает Эрен.

…

— Мужики, вы говна въебали? — скупщик смотрит на них с раздраженным недоумением. Картежник поджимает губы, а Эрен сконфуженно крякает. — Вы предлагаете мне выкупить вещь, за которой сейчас половина Мига гоняется в поту и в мыле? — Ну… Мы подумали… — Вы хуево подумали, — отрезает он, откидываясь на спинку кресла. — Нет. Ни за какие коврижки. — Бля… — Эрен прикладывает руку к лицу. — И что теперь? — Сотрем отпечатки и скинем куда-нибудь на рандомной заброшке, — Картежник пожимает плечами со вздохом. — Либо расплавить самим можно как-нибудь… — Не расплавите вы ничего, — скупщик фыркает за своей стенкой из полупрозрачного пластика. — В новостях же писали, что это танталовые часы. — И че? — Эрен вскидывает бровь. — Да ниче. Если у вас есть какой-нибудь знакомый с вакуумной печью, то вы в ажуре, конечно. Но что-то мне подсказывает, что таких нет. — Значит, скидываем, — Картежник решительно кивает и уже направляется на выход, когда Эрен вновь подает голос. — Да какое! Просто взять и скинуть такой хабар?! — А ты предпочтешь самим с моста скинуться, когда мусора прочухают, что он у нас?! — Да че ты трясешься вечно? Сигония — стог сена, не найдет нас никто! — А если найдет?! Я, например, дальше жить не смогу из-за паранойи ебаной! Мы сюда пока шли, я чуть было штаны не обдудонил, когда машина мимо проехала! — Ну пройдет! Че, первый раз, что ли? Мы себе алиби обеспечили на тот день, ниче не- — Или же! — выкрикивает скупщик. — Вы можете попытать удачи в «Доброй Яшме». — В «Доброй Яшме»? — Эрен поворачивается к нему быстро и с блеском в глазах, точно маленькая любопытная птичка. — Уф, ну… — скупщик поправляет очки, сгорбливаясь на своем стуле. — Объяснить сложно, потому что я сам не то чтобы хорошо с ней знаком… Но к ней носят все самое опасное — то, что никто другой покупать не хочет. Уж не знаю, что за иммунитет у нее к проблемам такой, но я пока не слышал, чтобы она отказывала в сделках. Или чтобы всплывала где-то у легавых. — Отлично! Это наш вариант! — Эрен подпрыгивает на месте и хватает напарника под локоть. Тот же остается стоять истуканом. Голову гложет мысль, хотя не столько мысль, сколько голос логики: не может все быть так просто. Если человек соглашается на самые опасные выкупы, значит имеет связи с мусаркой. А такие связи череваты отвратительной непредсказуемостью: либо получаешь самую надежную крышу, которая даже во время огненного дождя не течет, либо наоборот садишься на бутылку при первом же неудобном раскладе. Он щурится. — А в чем подвох? — Хуй ее разбери, — скупщик пожимает плечами. — Наверное, борзая такая, потому что с Алмазом работает. На этих словах глаза Эрена разгораются настолько пылко, что с их помощью наверняка можно было бы переплавить эти сраные часы. С маньяческой улыбкой он поворачивается к напарнику и хлопает по плечам обеими руками, будто заключая в клетку. — Да вот же он — наш билетик в лучшую жизнь! — Я не… — Картежник переминается с ноги на ногу. Суеверностью из них двоих болеет Эрен, но он готов поклясться, что нутром чувствует, что это плохая затея. — Ты не-е против, верно! — заканчивает за него напарник, пока вертится вокруг волчком. — Ну старина… Дружище! Давай мы хотя бы сгоняем цену у нее узнаем, м? Ты ж сам говорил, что заебало на крошках жить! Ну что нам будет? Если не устроит, то мы сделаем так, как ты хочешь, лады? Картежник поджимает губы и жмурится. Ну вот и вправду… Если у Яшмы есть достаточная власть, чтобы помочь им миновать «отбор» в «Легионе», то их жизнь мгновенно изменится в лучшую сторону. Они все равно уже по уши в дерьме, можно как минимум попытаться научиться в нем плавать. — Ладно, — цедит он сквозь стиснутые зубы. — Но это последний раз на сегодня, когда я иду у тебя на поводу, понял?

…

Так они и оказались в полуразрушенном здании музея. На зубастых осколках бывших витрин танцуют прохладные блики, пришедшие из дыр в потолке. Опасные обрубки гнилых бревен, что когда-то были полом второго этажа, кажутся похожими на пальцы ветхого драугра. Картежник сглатывает, глядя на то, как они царапают щепками краешек блекло-свежей луны. — Ага! Нашел! — забежавший вперед Эрен трется возле неприметной двери в подвал, едва ли не обнюхивая ее. — Кххм… Госпожа Яшма, здравствуйте! Мы пришли к Вам со сделкой по наводке от Сидоровича! Отвечает на его приветствие лишь тишина, разжижаемая подвыванием ветра на втором этаже. Эрен стучит снова, уже чуть более настойчиво. Картежник наконец подступает ближе. Теперь он понимает, почему напарник ранее елозил по двери лицом — прямо напротив его подбородка установлен неприметный глазок. — А может, ее сегодня нет? — предполагает он, наклоняясь к глазку. Естественно, снаружи видно только чертову сраку. Чего он ожидал — непонятно. — Говорил же Сидор, что она периодически на какой-то другой локе тусит. — Возможно. Но давай еще немного подождем, вдруг- — У тебя красивые глаза, мальчик, — из-за двери раздается голос, обремененный терпкой протяжностью. — На луну похожи. Эти слова заставляют Картежника оторопеть. Приглушенный голос женщины, пусть и пропитан по-матерински глубокими нотками, прячет за собой целый градиент холодной расчетливости. Он слегка ежится, на что дверь отзывается мягким смехом: — Заходите. Что у вас? Когда мужчины оказываются внутри, Яшма уже сидит за стойкой. Алое вино плещется в ее бокале, приобнятом пальцами в многочисленных кольцах. Из-за ее спины выглядывают блики многочисленных диковинок, выглядящих, как трофеи на полке бывалого вояки или спортсмена. — Знаешь, у кого я обычно вижу такие глаза? — рассуждает женщина, при этом даже не глядя в сторону гостей. — У очень старых людей. Тех, которые уже одной ногой в могиле. Такие стеклянные и мутные, чтобы скрыть за собой целый альманах жизненных опытов… — ее взгляд будто бы невзначай цепляется за шрам на лице Картежника. — Такие глаза обычно у тех, кто лишен привилегии иметь будущее, но трусит это признать. — Э, Госпожа Яшма… — Эрен неловко смеется и делает шаг вперед, чтобы будто бы невзначай спрятать напарника за своим плечом. — Это все очень интересно, но мы пришли в первую очередь продать Вам товар. — Хм, — та коротко поджимает губы, наконец обратив внимание и на него. — Ты с ним работаешь, верно? Что думаешь о моих словах? — О том, что у него красивые глаза? — он ухмыляется. — Мы с ним не в таких отношениях, не надумывайте. — О том, что будущее куется волей и закаляется терпением. — Не знаю, я не философ, — Эрен простодушно пожимает плечами. — Я так и поняла, — Яшма цокает языком с ноткой презрения. Ее взгляд вновь переплывает на Картежника, и того пробивает мелкой дрожью. Кончиками своих ногтей она гладит пузико бокала, будто лысую головку младенца. — Так что же вы принесли мне? — внезапно спрашивает она с улыбкой беззаботной и теплой, словно только что не попыталась влезть им в мозг через глаза, как практикующий лоботомию врач. — Вот э- — Ничего, — Картежник тормозит Эрена, который уже запустил руку в карман. — Я передумал. Пойдем отсюда. Тот резко разворачивается, едва не сталкиваясь с напарником лбами. Его рука лезет уже в другой карман, чтобы секундой после сомкнуть теплую монету в чужом кулаке. — Мы договаривались, что узнаем цену, — шепчет он твердо, будто успокаивая ребенка. — Подержи, заземлись. Я сам поговорю. Все еще пребывающий в состоянии, близком к гипнотическому, Картежник держит монету в руках. А Эрен разворачивается к Яшме, что наблюдает за их взаимодействиями с небывалым, почти исследовательским интересом. — Вот это, — он кладет часы на стойку. — Вот как! Так это вы были? — женщина несколько раз быстро хлопает ресничками. — Любопытно. Хм-м… — она проводит ногтем по резной крышечке, извлекая из нее едковатый скрип. — Как насчет пятисот тысяч чистыми? — Пяти… Сколько?! — Эрен экстатично прикрикивает, оперевшись на стойку с громким хлопком. — Я не ослышался?! — Ну, учитывая, что это раритет, да еще и фамильная реликвия… — она причмокивает губами. — Плюс, вы за нее сейчас в розыске, так что… Да. Пятьсот. — Я не… Ты слышал?! — Эрен оборачивается, его зубы блестят от того, насколько широкая улыбка на его лице. Картежник прикусывает губу. Сука, он столько денег обычно копит за несколько месяцев, а тут… И все внутри кричит отказаться, не играть по правилам полоумной колдуньи, но монета утяжеляет ладонь. Будущее… куется волей, она сказала. Только про какую волю речь? Отказаться от ее предложения или позволить себе не идти на поводу у страха? Он не знает. Достоверно ему известно лишь то, что руки чешутся коснуться стопки купюр, которые пересчитывает Яшма, а от ускорившегося сердцебиения горит грудь. — Подождите… — сквозь онемение во всем лице просит он. — А я… Мы можем попросить обменять их на что-то? — О! Зачатки воли, похвально! — Яшма подпирает подбородок ладонями. — На что же? — Мы слышали, что Вы близко работаете с Алмазом, — пальцы нещадно мнут монету, голос приходится держать ровным усилием воли. — Могли бы Вы попросить его взять нас в «Легион» без, э… Без первоначального отбора? — А! Пф-фт! — она прыскает с таким простодушием, какое совершенно не вяжется с остальным ее образом. — Могу ли я что-то такое сделать? Запросто. Но за эти часы? — ее вишневые губы искажаются из искренней улыбки в по-змеиному хитрую. — Нет. Ты, считай, просишь меня сейчас обменять мою услугу на мою услугу. — В смысле? — Эрен вскидывает бровь. — В прямом, дорогуша, — Яшма откидывается в своем кресле, вальяжно закинув руку за голову. Кажется, ее совершенно не смущает, что вырез ее юбки открывает непозволительно много кожи в такой позе. — Выкупая у вас эти часы, я оказываю вам услугу — избавляю от улики, верно? И если я помогаю вам попасть в «Легион», что называется, с картежем, то я оказываю услугу вновь. Мы с вами еще плохо знакомы, понимаю, но, уверяю вас, это не какие-то мои личные закидоны. Так не согласился бы работать ни один уважающий себя человек. Нет, мальчики… — она приоткрывает глаз, чтобы смотреть на гостей взором чарующим и загадочным из-под бахромы накладных ресниц, — …если вы хотите к Алмазу, вам придется отдать мне что-то ценное для вас самих. Как, например… Она не заканчивает предложение. Крохотная капелька вина выстреливает из бокала в направлении Картежника и приземляется на стойку. Пронзительный небесный взгляд же прицельно устремлен на его руки. — Это? — тот вскидывает монету, недоумевающе сморщив лицо. — Это же просто копейка. Зачем она- — Э, э, нет! — Эрен вырывает монету из его хватки и прячет в карман. — Исключено! — Почему?.. Ты же сам хотел попасть в- — Я сказал, нет! Я даже обсуждать это не собираюсь! Бархатное мурчание смеха Яшмы разносится по комнате. Она разводит руками театрально-показательно, а ее брови сочувственно сведены к переносице. — Что и требовалось доказать. Как я уже сказала, будущее закаляется терпением, и этой черты у меня не занимать. Поэтому я подожду, пока вы принесете мне что-то, что меня заинтересует. На добровольной основе. Иных сделок я не заключаю. Мужчины переглядываются. Внезапно в них обоих перегорел любой запал. А взгляд Яшмы кажется вездесущим и всевидящим: будто она одновременно наблюдает и с затылка, и спереди, и даже заглядывает в трусы. А может и глубже. А хуже всего то, что она, судя по всему, не преувеличила относительно своей терпеливости: ее поза остается неизменной все то время, что мужчины делают собственные выводы у себя в головах, и тогда, когда перешептываются на тему часов. И алая жидкость кружится в ее бокале, что пышная юбка в танце, — все в том же количестве, в каком была, когда они только зашли. Спустя несколько минут разгоряченного спора мужчины наконец поворачиваются к ней. — Мы решили. Мы меняем только часы. — Осмотрительное решение, — кивает Яшма. — Насколько далеко может видеть человек с такими глазами — уже другой вопрос. Но на него ответ вам придется искать самим.

…

Вопреки всей панике, что испытал Картежник в тот день, ситуация с часами благополучно забылась. Мужчины получили за них деньги, большую часть которых отложили в заначку, на некоторое время залегли на дно. Но недели шли, а дяденьки в форме так и не подкараулили их у дверей квартиры. И даже новости перестали визжать на тему часов, подтверждая слова Эрена о том, что в Сигонии пытаться поймать преступника — все равно, что клитор у мыши пытаться высмотреть. Тыры-пыры, тоси-боси, и даже Картежник забыл о том, что что-то вообще стряслося. Они снова начали выбираться на работки, мутить какие-то темки, а некоторые вообще расширяли границы того, что они раньше считали опасным. Например, недавно Эрен получил заказ на убийство какого-то там менеджера сети авиалиний. Готовились мужчины к нему долго и муторно: Картежник залезал в офис, проверял комнаты, камеры, охранные системы. Сильно сложной эта работа быть не должна с его умениями, особенно при учете, что Господин Якса любит задерживаться допоздна, когда в здании почти никого не остается. В общем, жизнь утекла в привычное русло. А вместе с ней, видимо, вытек мозг Картежника, потому что он оказался совершенно не готов к стуку в дверь за день до дела. А за дверью… — Добрый вечер, Филипп Вернер? Полиция. Офицер Корбин, семнадцатый участок Золотого Мига. Вы задержаны по статье номер сто тридцать один Уголовного Кодекса Пенаконии. У Вас есть право хранить молчание и право на адвоката. Пожалуйста, оставайтесь спокойны и не оказывайте сопротивления. И Картежник действительно хранил молчание, как воды в рот набравший. И оставался спокоен. Потому что еще до того, как на него надели наручники, его сковало собственное тело. Остекляневшими глазами он наблюдал за тем, как полицейские проводят обыск его квартиры и собирают некоторые вещи в зиплоки. Он смотрел за этим всем застывший и оторопелый, как олень в свете фар. А как его запихали в машину с перегородкой, он вообще не помнил — вполне возможно, что схватили под мышку и закинули на заднее сидение, будто рекламный стенд из картона. Он начал приходить в себя только тогда, когда его заперли в камере СИЗО после оглашения обвинений. Он сидит на скрипучей койке, пружины из которой нещадно впиваются в бедра и ягодицы. Из раковины у противоположной стены несет какой-то запревшей гнилью. Капает кран, глухо отсчитывая секунды до просветления. И только сейчас Картежник наконец начинает думать. Блять… Блять! Что же он… Как же он?.. Сука, они же смотрели его ноут! А чистил ли он историю вчера вечером? А сегодня утром? А будет ли подозрительным то, что у него совершенно нет истории, если чистил? А что они взяли в зиплоки? Он помнит только бесформенные пятна в полиэтиленовых бликах. Что у него было дома?.. Он же все сбыл после последней работы, да?.. А деньги? Ебаный насрал, у него же между створками шкафа запрятано несколько сотен тысяч!.. Сука, бля! Он хватается за голову. Зубы скрипят. Повезло как минимум, что Эрен в тот день в гости не заходил. А повезло ли?.. Что, если решил навестить, и его взяли? Хоть бы не взяли… Если он на свободе, то у Картежника есть какой-то шанс выбраться. Но что он сделает? У них планированием миссий и мозговыми штурмами всегда Картежник занимается. Эрен небось даже адвоката не додумается ему какого-нибудь своего заказать… А что будет с новой работой? Бля… Ебаная срань! А что ему предъявляли, по каким статьям? Кроме как за часы, это он помнит. Остальное… Остальное, блять, просто мыло. Информация на допросе дошла до него, как ебаная струя холодной воды в лицо — резко, больно, без возможности что-либо различить среди потока. Нашли ли они еще доказательства по старым делам? А может, взяли за последние, и он все это время был под слежкой? Какая ебаная безнадега! Картежник падает на воняющую хлоркой подушку и закрывает лицо руками. Слезы текут по вискам и забираются в уши. Адвокат, вроде бы, говорил, что по его делам имеются какие-то неоспоримые доказательства, и их лучший вариант — бороться за минимальное возможное наказание. «Наказание» — сказал… То есть, можно отделаться штрафом? Условкой? Может, домашним арестом? Хотя учитывая, что он рецидивист и живет в Сигонии, вряд ли ему будет оказана такая милость… Срок, получается. Срок. Чудесно. Какой, где, как? Он совершенно не тот человек, который сможет добиться хорошего к себе уважения на зоне. Блять, лишь бы не отпетушили… Сука! Так и прошла ночь — наполненная статическим шумом, покалыванием в затекших пальцах, будто все тело внезапно обратилось игрушкой с синтипоновой набивкой. Картежник падал в тревожную дрему и просыпался от нее к продолжению мысли, которую думал до сна. Храп соседа по камере долбил по мозгам. Подушка хлюпала от слез. И как бы он ни старался, он не мог выпутаться из удушающих объятий паники. Все мысли и чувства сводились к одному: ебаный мальчик с лунными глазами лишился своего ебаного будущего. И ничего, кроме этой мигрени, гниющий мозг произвести не мог. — Вернер, на выход, — командует участковый. Они виделись всего полчаса назад, во время завтрака, и тогда он сказал, что суд Картежника назначен на следующий день. — К-куда?.. — Куда-куда… Я ж тебе говорил, что у тебя есть право на посещение от близкого. — Но меня… некому посещать?.. — Картежник мямлит это с вопросительной интонацией, будто ждет, что участковый будет лучше него в курсе, с кем он общается. — Да уж, — полицейский хмыкает, скрестив руки на груди. — Настолько поганые у вас отношения были, что и не ждал ее? Что ж, у меня для тебя хорошие новости: она к тебе пришла. Может, это твой последний шанс с ней помириться. Она… Кто она-то, нахуй? Белка? Смерть? Повестка? Кто, блять?! Картежник в крайнем случае ожидал увидеть Эрена, но… Стоп! Он подскакивает на месте. — Она?! — Смотри-ка, приободрился как, — ухмыляется участковый. — Вот бы в тебе столько энергии во время дачи показаний было, тск… Ладно. Пойдем, у вас не так много времени. На заплетающийся ногах Картежник семенит за ним в комнату свиданий. Если он правильно понял, Эрен, сексуальный его мозг, додумался все-таки не приходить самостоятельно и послал вместо себя свою девушку. Лилит ее вроде зовут, да?.. Картежник ее видел всего два раза в жизни, и оба раза она была в говно. Эрен в целом не то чтобы сильно любит со своими девчонками его знакомить: то ли боится, что уведет, то ли стесняется — хер его разбери. Но Картежнику самому это не особо интересно, ему куда важнее сейчас то, сможет ли эта девушка помочь ему с его… небольшой неурядицей. Участковый сажает его на стул и кивает на трубку в углу стола. Из-за пластиковой перегородки смотрит… определенно девушка. С такой же трубкой в руках. — Филипп, — она приветствует сипло, проглатывая гласные. — Да… — не говори «о, ты сегодня трезвая». Не говори. Особенно учитывая, что она явно только с будуна. - …привет, Лилит. — Ты меня знаешь? — Э… Да, мы как-то виделись, — он прикусывает губу. Что ж, вот и пошла по пизде легенда об их отношениях, чудесно. Справедливости ради, он понятия не имеет, что такого они с Эреном долбят наедине. Может, что-то крепкое. Может, эйфоретики. А может, просто алкоголь в таком количестве, в каком маринуют бесхозные органы, — похую. Суть в том, что в результате оба пребывают в состоянии столь угашенном, что подобная недальновидность девушки максимально предсказуема. — Это неважно. Ты… — он вжимает трубку в свои губы. — У тебя есть что-то для меня? — он говорит расплывчато, чтобы в случае прослушки разговора не за что было зацепиться. — М… М, да! — встрепенувшись, девушка лезет в карман. Через мгновение она проталкивает под перегородку… монету. Ту самую, блять, пошарпанную ебаную монету, сука, рот ее ебись. Картежник ее, конечно же, принимает, чтобы незаконная передачка не лежала на виду, и улыбается улыбкой блаженно-сконфуженной. Хотелось бы, чтобы это был какой-нибудь розыгрыш. Чтобы Лилит в следующую секунду улыбнулась и сказала, что его снимает скрытая камера, и это пойдет на ее канал с пранками. И Картежник бы даже посмеялся, если бы его уже не снимала камера. Но не скрытая. — А… Спасибо. Я имел в виду, ну… — он прячет монету под рукав своей кофты и наклоняет голову набок, ожидая продолжения. — Я имел в виду слова. — Поддержки, типа? Да, он сказал, что все будет хорошо. И чтобы ты не трясся сильно. И поэтому вот… — Да-да, это понятно. А помимо? Ты ничего больше не хочешь сказать? — Э… — ее лицо окрашивается по-детски несмышленым недоумением. Картежник на пару секунд чувствует себя Яшмой: он не может отделаться от ощущения, что глаза этой девушки похожи на рыбьи. Такие же далеко посаженные, круглые и вращающиеся в орбитах с потерянной беспомощностью. Однако спустя минуту молчания ее настигает озарение: — Да! Точно! — оглянувшись, она припадает к трубке. Облегченный вздох назревает в груди Картежника, пока он вслушивается в ее слова. Губы девушки размыкаются, словно в замедленной съемке, и Картежник видит каждую складочку на них, каждый обгрызанный шматок кожи. Они размыкаются, чтобы сказать: — Он сказал, чтобы ты не переживал насчет сегодняшнего вечера. Что мы справимся вдвоем. Вздох застревает в глотке. — Ч-что?.. Погоди, как?.. — На машине! Все будет окей! — Я понятия не имею, о чем ты говоришь, — он начинает говорить поверх нее, чтобы заглушить слова о работе. Поставив ладонь к перегородке, будто они и правда пара, он заглядывает девушке в глаза: — Ты точно уверена, что больше ничего? — Вернер, время вышло, — крепкая рука на плече заставляет его вздрогнуть, — пойдем. — Нет, погодите, я же еще… — сбивчиво тараторит Картежник, бегая глазами с девушки на участкового. — Ты не слышал? — теперь мужчина дергает его за руку и встряхивает, поднимая с места силой. — Давай, вперед и с песней. Картежник только и успевает, что кинуть жалобный взгляд на лицо Лилит. Та все еще сидит на месте, мигая глазами — наверное, в этом есть что-то очаровательное. Для Картежника же эта необремененная интеллектом физиономия сродни предательству. Он возвращается в свою камеру уже задыхающимся от подступающих слез. Решетка скрипит за спиной, ставя точку в этой мертворожденной попытке мыслить позитивно. И даже не зачатой попытке побега.

…

Остаток дня прошел для Картежника в тумане. Ночь — тоже. Он все пытался переварить произошедшее, тер ебучую монету в пальцах. Она, конечно, согревала, как Эрен любил говорить, но куда больше согрели бы новости о том, что он нашел какой-то способ вытащить напарника из тюрьмы. У него ведь уже сегодня днем будет первый суд… Картежник переворачивается, скрипя пружинами шконки. Вот… что ему хотела сказать эта Лилит обрыганная? Нахер она про работу эту, сука, чтоб ее метеорит убил, говорила? Если запись прослушают, его еще и за это блядское дело притянут! «Все будет хорошо, мы сами!..» Да будто для Картежника это имеет хоть какое-то значение! Похвастаться ее отправил, что ли, что он им нахуй не уперся? Нет, нет… Не хочется в это верить. Может, Эрен таким образом пытался ему передать, что с выручки попробует заплатить за него взнос? Хотя, блять, какой нахуй взнос, он же сейчас въебет это дело в труху с этой дурой! Блять, о чем он думает?! Монета в пальцах кажется неподъемно тяжелой и жгучей. Может, это все из-за нее? Гребаная шутка, намек от вселенной на то, что стоило принять предложение Яшмы?! Рельефный металл лижет пальцы, врезается в кожу. Кажется, Картежник столько тер его, что уже может нарисовать гравировку по памяти. Еще чуть-чуть, и он сам поверит в ее магические свойства, прямо как Эрен! Эрен сраный… Придумал тоже, отправил свою эту тупорылую соску, у которой мозги в бантик скрутились за время употреба! В итоге не только не помогла, но и проблем добавила! Сука… Он сворачивается в позу эмбриона. Если бы помнил хоть какие-то молитвы из тех, кто их заставляли заучивать в приюте, уже начал бы читать. Он в таком отчаянии, что готов поверить в любое божество. Хоть в монету, хоть в макаронного монстра, хоть, блять, в святой баребух — что угодно, лишь бы выбраться! Пожалуйста… Пожалуйста, он не хочет этого… Он всегда хотел просто- — Вернер, на выход, — мусорской голос лязгает, как лязгает дверь камеры. Тот с трудом разлепляет чугунные веки. Неужели он так пролежал весь день, прямо до суда? Участковый подталкивает его в спину — сам по себе Картежник передвигается, как сонная муха. Пол под ногами неизменно бетонный, холодный. Местами потрескавшийся. Периодически встречаются порожки, какие-то секции темнее других из-за недостатка освещения… — Да смотри ты перед собой! — полицейский дергает его за одежду, уводя от столкновения с какой-то дверью. — Глаза зачем даны?! Картежник только горько усмехается себе под нос. Он был бы не против расшибить лоб прямо сейчас, случайно — на адекватный, человеческий суицид у него никогда бы не хватило духу. И все же он поднимает взгляд, который тут же упирается в часы. Стоп. Разве его слушание не назначено на пять вечера?.. Он думал, что провтыкал обед, но тот еще даже не начался. А значит, и время для встречи с адвокатом еще не пришло. Тогда… — А куда мы идем?.. — У тебя еще одна встреча. — Встреча?! — он навостряет уши. Неужели Лилит вернулась, чтобы на этот раз сказать что-то дельное?! — Угу, — мычит легавый хмуро. — Даже не знаю, о чем они там думают у руля… Но кто меня спрашивал? Картежник, вообще, слышал, что настолько частые визиты не положены. Но ему ли жаловаться? От этих новостей он ощутил такой прилив энергии, что едва ли не показал менту язык. Он идет дальше с новыми силами и почти бегом, будто в теле открылось второе дыхание. Впред, вперед… Вот и комната для встреч, которую… они проходят мимо? Улыбка вздрагивает на его губах. Пальцы сжимают монету до боли. Возможно, это хороший знак. Возможно, его искреннее желание помолиться дошло до каких-то из существующих богов. Поддаваться панике еще рано. — Заходи. Его бесцеремонно заталкивают в комнату для личных бесед, где обычно проходят их свидания с адвокатом, и… И сердце снова предательски замедляется, готовое ввести тело в состояние анабиоза. За столом сидит не Лилит и даже не адвокат, но человек, которого он ожидал увидеть даже меньше, чем ебаное второе пришествие. — Ну привет, мальчик с мертвыми глазами, — Яшма чарующе улыбается, а ее ногти отстукивают по столу неспешный, переливистый ритм. Дверь хлопает за спиной Картежника, словно запирая его в вольере с диким зверем. — Почему Вы?.. — Сядь, — пусть ее голос звучит сладко и эмпатично, она явно приказывает. И явно настроена управлять этой беседой. У нее получается, потому что Картежник послушно присаживается, будто… будто снова перед матерью после провинности. Шрам начинает гореть и чесаться, словно живет собственной жизнью. Яшма обводит его оценивающим взглядом. — Чего ты напрягаешься, золото? Расслабься, нас не слушают. Слюна, комом вставшая в горле, ощущается, как самые настоящие иглы. Почему-то у Картежника есть чувство, что он был бы счастлив ею подавиться. Он молчит, не решаясь сказать ни слова. Молчит и Яшма, изучающая черты его лица, будто планирует впоследствии нарисовать портрет по памяти. Спустя пару минут Картежнику все же удается выдавить из себя один из сотни мучающих вопросов: — А Вы… Как Вы попали сюда? — Не твоего ума дело, — мурчит Яшма. И он снова затыкается. Аура этой женщины подавляет его на каком-то клеточном уровне, будто дергает за ниточки безусловных инстинктов. Яшма прекрасно это видит, ведь улыбается многозначительно и вкрадчиво, точно хочет в очередной раз подчеркнуть свое королевское терпение. — Вас Эрен попросил?.. — Нет. И, боюсь, больше ни о чем не попросит, — вздыхает женщина, царапнув стол ноготком. — В смысле?.. — Эх… — она качает головой. — Видишь ли, до меня дошли слухи, что он не справился со вчерашней работой. — Его?.. — Его взяли под стражу, милый, — усмехается Яшма, определенно получающая садистическое удовольствие от эмоций, проступивших на лице собеседника. — Когда?.. В смысле, как… Откуда Вы?.. — Ты не те вопросы задаешь. Понимаю, это может шокировать, поэтому я помогу. «Что это значит для меня?» Что это значит для меня?.. И правда… А что же это значит для Картежника? Как минимум то, что его худшие опасения подтвердились. Что ему больше некому помочь, что единственное, о чем он теперь может молить небеса, это дать ему силы со всем этим покончить. Пока он нервно крутит монету в пальцах, Яшма продолжает свой монолог: — Да уж, невесело… Сейчас он находится под стражей в тринадцатом участке, и его делом, к превеликому сожалению, занимаются независимые следователи. Боюсь, для него это конец, — она цокает языком. — И что же теперь будет с тобой? Тебя некому вытащить, некому защитить. А что, если его расколют, и он свалит вину на тебя? — Эрен не!.. — Картежник прикусывает язык. Что он собирается сказать? Что искренне верит, что его напарник не сольет его? Нет. Он никому и никогда искренне не верит. Даже самому, блять, себе. — Верно мыслишь. Я бы тоже не стала возлагать на него больших надежд. Печально, конечно, но уж как есть, — Яшма качает головой. Ее завитые локоны катаются по плечам, дурманя и без того невменяемый разум. — Что думаешь по этому поводу? А что Картежник может думать? Естественно, от него не ускользает подозрение, что Яшма может быть причастна к его задержанию. Однако… Разве это имеет значение?! Даже если это все часть ее огромной, сложной игры в паучиху, какая разница? Положение Картежника это никоим образом не меняет. — На что Вы пытаетесь намекнуть? — хрипит он, не в силах встретить ее жгучий, проницательный взгляд. — Да я, знаешь… — она коротко, басисто хихикает, — …подумала, что было бы обидно терять сразу два актива таким смехотворным образом. Поэтому я решила еще разочек обсудить с тобой твою позицию насчет «Легиона», — Яшма выделяет последнее слово тем, что широко распахивает глаза. Пальцы впиваются в монету. Ее доселе ровные, чуть стершиеся грани кажутся опасно-острыми. Если она сейчас… — Вы… Вы хотите это? — Картежник раскрывает ладонь, демонстрируя копейку. Яшма усмехается. — Вот как жизнь повернулась… Забавно, право слово… Однако нет. От тебя я ее не приму. По крайней мере не сейчас. — Почему?.. — Я уже сказала тебе в прошлый раз. Чтобы сделка была крепкой, ты должен предложить мне что-то, что важно для тебя. Но ты уже это предлагаешь в некоей мере, так? — тонкая улыбка на ее губах становится шире. Она прекрасно понимает, что Картежник не в состоянии сейчас расшифровать ее иносказания. — Смотри, милый… Ты хочешь сбежать от этого всего, ты хочешь защиты. Но «Легион» не может принять тебя к себе, когда к тебе прикованы глаза правовой системы. К счастью, твоя ситуация далека от безнадежной, ведь у тебя есть очень удачный козел отпущения, за счет которого ты сможешь скинуть хвосты и раствориться. Тебе нужно лишь поработать со мной, и у тебя больше не будет ситуаций, когда ты боишься потерять свое будущее. Что скажешь? Картежник съеживается. Его ладони с силой трут то ли монету, то ли пытаются содрать с себя кожу. Что-то, что дорого ему… Пятнадцать лет совместной работы, история и какое-то подобие доверия, коего он еще ни с кем раньше не устанавливал… в обмен на его жизнь. На голубую мечту, которой он живет с того дня, как начал себя осознавать. Просто наконец-то быть в безопасности. Просто наконец-то выбраться из желудка страха, в котором он переваривается уже двадцать шесть лет. — Мне нужно… подумать, — кашляет он, скрючиваясь. — А каков шанс, что завтра думать станет уже поздно? Или ты так уверен, что он не сдаст тебя первым? Это здравая мысль. Бесконечно здравая. Картежник боялся проговаривать ее даже у себя в голове, но теперь, когда ее озвучила Яшма, он понимает. У него нет времени на раздумия — у него есть шанс спасти себя с тонущей лодки. Другой вопрос в том, что с этого получает Яшма, но опять же… Ему дан выбор из леса хуев и моря говна. И искать в них островки уже будучи на нарах он не хочет. Он набирает полную грудь воздуха. Он всегда был сам по себе. Понятие «воровской чести» существует лишь как способ давления на новичков. И не столь важно, предаст его Эрен в итоге или нет… Важно то, что Картежник, как и всегда, хочет обезопасить себя от самой вероятности предательства. Прости. Я не могу винить тебя, если ты больше никогда не захочешь иметь со мной дел. Но и ты меня винить за самозащиту не можешь.

…

За какие именно ниточки Яшма дернула, чтобы его освободили, Картежник не узнавал. Ему хватало своих забот: нужно было замести следы, подтереть улики и подмазать их к делу Эрена. Ему пришлось подкинуть пару доказательств, всплывших будто бы невзначай, к тому, что уже имелось, а также «помочь» следствию по делу Яксы. Картежник таким макаром даже лично с одним следаком пообщался. Вернее, не совсем лично, но крайне близко — через дверь. Пришлось представиться соседом, который якобы недавно слышал взрыв от оружия в одной из съемок. Взглянуть на себя он не позволял, но и сам в глазок не смотрел — и без того был близок к своему типичному оцепенению. От потребления любых новостей он тоже отказался. Он заперся в очередной заброшке и коммуницировал только с Яшмой, вздрагивая от каждого звонка. За успехи он расплачивался остатками своей совести, но за ошибки мог расплатиться жизнью. Поэтому в его интересах было как можно скорее от этой ебаной совести избавиться. В конце концов, в преступном мире она играет роль веревки, что связывает шею с камнем. И вот… С подачки Доброй Госпожи Яшмы он и правда оказался в «Легионе». От Эрена осталась лишь монета — символ удачи и старых ошибок. Картежник позволил себе ему довериться и чуть было не поплатился за это собственной шкурой. Как хорошо, что с каждым новым днем в группировке он все меньше и меньше вспоминал содеянное. Более того, он искренне начал думать, что эта монета перешла к нему заслуженно, сделала выбор. В пользу человека, который наконец решился сам распорядиться своим будущим. Решимости в нем, может быть, и прибавилось, но вот грозности — ни на грамм. Потому что он совершенно не смог сопротивляться тому, что местные наемники увидели в нем свою тюремную манечку. Картежник так понял, что он разозлил их тем, что прошел на минус второй этаж и попал в группу, что называется, по блату. И преференции у него были, конечно, — Алмаз относился к нему как к чуть более ценному сотруднику благодаря набору его умений. Соответственно, ни на какие перестрелки ему выезжать не приходилось. Только вот у себя под носом чинить какой-либо дотошный порядок Алмаз привычки не имел, а потому… Весь свой первый год Картежник провел облитым кровью и спермой на полу местных туалетов. Каким-то чудесным образом ему ни разу ничего не сломали, но от этого было как будто бы только хуже — приходилось продолжать работать через боль во всем теле. Он ожидал подобного отношения в колонии, но тут… оно застало его врасплох. И вот теперь помочь ему было совершенно некому: Алмазу, судя по всему, подобные шоу даже доставляли в какой-то мере удовольствие, а Яшма… Яшма требовала за любую помощь плату. Первый год в «Легионе» Картежника вымотал настолько сильно, что сначала он и не обратил внимания на новобранца с именем Эрен. Вернее, обратил, а потому попытался как можно меньше ходить по минус первому этажу, чтобы ненароком с ним не столкнуться. Потом ему все же пришлось провести «мясу» пару уроков по взлому, и он наконец взглянул новичку в лицо. Тот… Эреном не был. Поэтому Картежник предположил, что имеет дело с тезкой, но… чем чаще он видел человека, тем больше замечал внешнее сходство с бывшим напарником. Тем более, что Эрен, по его же словам, имя выбрал себе сам на основе какого-то мультфильма. И вот мало-помалу… совпадение перестало казаться случайным. Картежник высказал свои подозрения Тайпану даже не столько потому, что искренне считал новобранца крысой, сколько по той причине, что каждая встреча с ним напоминала о настоящем Эрене. А Картежник и думать не хотел о том, где тот мог быть и в каких условиях. Тайпан поблагодарил, рассказал Алмазу… И новичка перевели на минус второй для удобства слежки. Для Картежника же дни снова слились в единую вязкую кашу из насилия, страха и боли до одного рокового дня. До дня, когда вся подземка встала на уши ловить засланных свиней. Дальше Картежник увидел новичка уже на линейке во второй группе, а потом… Потом его жизнь внезапно стала легче. Алмаз оценил его преданность, удовлетворил прошение об отдельных дежурствах, позволил жить на поверхности. Насилие свелось к нулю, перенаправленное на новую симпатичную мордашку. И Картежник внезапно зажил жизнь спокойную и беззаботную, такую, о какой всегда мечтал. И кто бы мог подумать, что даже после всего этого подставной Эрен сможет занять место оригинального.

…

Сегодня ночью Картежника вызвали на работу. Это всегда немного щекочет его эго — если вызывают, значит, никто другой с задачей справиться не может. Он, конечно, регулярно обучает остальных мастерству взлома и скрытности, но превзойти мастера пока никто не смог. И хорошо. Пока остальные стагнируют, он остается единственным, кто лутает звонкие монетки за задания вроде сегодняшнего. Он сидит, перекатывая монету между пальцами. Улица пустует, ветер колышет бархатный ковер пыли на асфальте. Заколоченные окна здания напротив кажутся бездонными. Облупившаяся краска на стенах в некоторых местах взбухшая, бесформенная и будто бы плесневелая. Сигония, дом милый дом… Где-то… В течение десяти минут должны подъехать представители довольно свежей, но многочисленной группировки, в которой Алмаз видит угрозу. У них будут какие-то опять эти политические мутки-терки-шуры-муры, но Картежнику, если честно, до пизды вообще, че они там собрались обсуждать. Его задача простая: пока идут разговоры, он должен пролезть в чужие тачки и посмотреть, если внутри что-то, что можно будет использовать против них в будущем. Так что сейчас он спокойно сидит… Посасывает газяву, потому что пивко перед работой — это непрофессио… Аха! Сам себя насмешил, боже. У него просто в холодильнике закончилось, а месяц выдался не самый урожайный на баблишко, поэтому пришлось довольствоваться тем, что было. А так, всем в «Легионе», разумеется, похуй, если он будет пьяненький на задании. Да и он тут один, так что похуй в квадрате. Банка стремительно пустеет. На зданиях вдалеке мелькают всполохи от света фар. Картежник пересаживается в более сосредоточенную позу. Тупняк закончился. Пора работать. Уже через минуту к зданию подъезжают три машины. Через свой бинокль Картежник видит, что ни один пассажир не остается за ними наблюдать. Дебилы, пф! Ну и хорошо, что дебилы. Ему же проще. Дождавшись, пока последний «гость» спустится в подвал для переговоров, Картежник выскакивает из своего укрытия и натягивает на голову капюшон. Постоянно оглядываясь и петляя, чтобы не попасть на видеорегистраторы, он подбирается к тачкам. Верный набор для взлома автомобилей уже в руках. По-деловому закусив губу, Картежник запихивает резиновую подушечку в щель у окна и надувает. Затем сует в образовавшийся зазор прут с изгибом на конце, и вот машина уже дружелюбно отворяет дверь, будто перед своим хозяином. Бери, пока тепленькая, что называется, — для Картежника это дело уже столь привычное, что мог бы сделать все то же самое одной ногой и с закрытыми глазами. Он принимается хозяйничать внутри, периодически поглядывая по сторонам. Шерудит по бардачку, в очечнике. Фотографирует и записывает он буквально все, что находит: времени у него на это достаточно, а все ненужное Алмаз отсеит сам после, в спокойной обстановке. Поэтому телефон быстро наполняется снимками номеров телефонов, документов, имен и адресов. Уже через пятнадцать минут он захлопывает дверь, оставляя салон забывать его присутствие. Следующая машина поддается так же легко, как и предыдущая. И снова тот же сценарий: номера, документы, адреса… Картежник предвкушает то, как получит на лапу башли и пойдет пить уже не пиво, а что пожирнее, пока идет до третьей тачки, когда из подворотни выныривает блондинистая фигура. Кому… Кому, блять, понадобилось шастать по Сигонии в такое время? Он присаживается на корточки, выжидая, пока незнакомец скроется. Может, нарик какой? Да нет, вроде идет ровненько. И даже как будто бы… грозно. Топает что-то, плечами дрыгает, словно хочет казаться выше. Когда фигура подходит ближе, Картежник осознает, что она принадлежит женщине. Причем женщине щуплой и откровенно хрупкой — будь он подобных габаритов, побоялся бы один ходить. А вот эта женщина идет напористо и уверенно, и идет как будто бы… к их «переговорке»?.. Картежник напрягается. Он высовывается из-за машины и наблюдает за тем, как незнакомка подходит к двери в подвал. Она не медлит ни секунды: почти сразбегу она долбит по двери ногой, затем — кулаками. — Самуэль! Гнилой ублюдок, выходи сюда! Выходи, кому сказала, слышишь?! Ты совсем сдурел, что ли?! Ты что с ребенком сделал, урод?! Выйди! Выйди сейчас же! Она стучит и стучит — да так, что слышно на всю улицу. Картежник оторопевает с раскрытым ртом. Он понятия не имеет, о чем она говорит или кто такой Самуэль. Может быть, она и вовсе дверью ошиблась, но одно ясно кристально: если она так продолжит, его заданию капзда, а может, и всем переговорам. Поэтому он быстрой, но незаметной тенью мечется за ее спину и накрывает рот рукой. Женщина на секунду замирает от шока. И Картежнику стоило бы воспользоваться моментом, чтобы ее успокоить, но он, блять, речь не готовил. А потому в следующее мгновение она принимается барахтаться в его хватке с остервенением животного, что борется за свое выживание. Ее ноги барабанят по двери, заставляя всю округу выть металлическим грохотом. Ее зубы впиваются в его ладонь, и вот тут Картежник искренне пересерается. Снизу уже наверняка кто-то идет, и если он ее не успокоит сию же секунду… Он не придумывает ничего лучше, кроме как огреть женщину по голове своим прутом для взлома. Та моментально обмякает: ее ноги шаркают об дверь последний раз, расслабляясь, зубы прекращают теребить его ладонь. В наступившей тишине становится отчетливо слышно шаги за дверью, и Картежник спешит ретироваться вместе с телом. Он оттаскивает незнакомку за угол и укладывает на мусорные мешки. Еще пару минут он ждет, пока охранник проверит периметр, а затем уйдет обратно в подвал. Картежник облегченно вздыхает и косится на тело женщины. Ее возрастное, но при этом миловидное лицо плывет гримасой беззаботного сна, ее светлые волосы блестят на фоне черного полиэтилена. Что ж… Пусть отсыпается, хули. Он проверит ее, когда последнюю машину закончит — работу никто не отменял. К ней он и возвращается. Еще пятнадцать минут, и проверка последней машины завершена, можно, в принципе, возвращаться в комплекс. Картежнику, по всей честности, не так важно то, почему эта тетка вообще сюда приперлась. Да и что с ней будет — тоже. Тем не менее, он на всякий случай возвращается в подворотню, где находит ее в том же состоянии, в каком оставил. Только щеки стали бледнее. Сколько там по словам Бутхилла человек без сознания лежит после удара? От пяти до пятнадцати минут? Да вроде столько и прошло… Картежник вглядывается в тело и осознает, что грудь женщины не вздымается. Вот оно как… Для уверенности он проверяет пульс, что полностью подтверждает его теорию: незнакомка мертва. Что ж… Он цокает языком. Дебильный способ умереть, ничего не скажешь. Впрочем, так ведь обычно и случается: когда хочешь кого-то прикончить, каким-то образом оставляешь в живых, а когда просто пытаешься припугнуть, ну… Бывают в жизни огорчения. Или в смерти. По старой привычке он садится рядом на корточки и принимается обшаривать карманы женщины — ей в любом случае уже без надобности их содержимое. Печально, конечно, но это не первая и не последняя смерть в Сигонии. Ее вина, что по ночам бродила. Оп… А это еще что? Левый карман оказывается пустым, зато из второго… Картежник извлекает переливистое, блестящее ожерелье из какого-то зеленого камня. Игра лунных лучей на поверхности завораживает. Картежник замирает на мгновение, разглядывая в ожерелье отражение собственных глаз. Красиво… И явно недешево. Ухмыльнувшись, он сует украшение в свой худак. Делу время уделено, осталось потешить себя… И он сейчас на эту потеху поднимет деньжат.

…

— Привет-привет, мой дорогой, — воркует Яшма из-за стойки. — С чем сегодня ко мне пожаловал? — Да так, мелочевка, — кряхтит Картежник, уже приучившийся маскировать свой страх перед ней. — Сколько вот за это дашь? Яшма подхватывает со стойки ожерелье, трет большими пальцами камни. Картежнику кажется странным, что при этом она молчит. Обычно эта женщина не упускает возможности вывалить на него какой-нибудь поток проницательности в процессе оценки, а сейчас… сейчас ее лицо почему-то хмурое, каким не бывает буквально никогда. — Так что? — спрашивает Картежник спустя минуту тишины. — Ты откуда это взял? — Яшма вздергивает на него лицо резко, будто планирует накинуться с кулаками. — Э… Это разве ва- — Фил! Ты где это взял?! — прикрикивает она. — Г-где… — Картежник потерянно переминается с ноги на ногу, поправляя душащий его воротник худи. — Да просто… Просто с одной женщины подобрал… — Она мертва? — Да?.. Это случайно получилось, но какая- — Ты знаешь, что с тобой будет, если Алмаз узнает, что ты ее грохнул?! Где она сейчас?! С каждым новым словом Картежника будто обливают новым ведром ледяной воды. Естественно, он без понятия, что такого важного было в той женщине, но… Яшма не паникует без причины. Блять, Яшма вообще никогда не паникует! Ее реакция заставляет его самого скукожиться буквально до тряски в коленях. — Ну… в подворотне лежит… — полушепчет он. — О господи… Так, — она прибирает ожерелье под свою стойку и принимается суетливо отсчитывать деньги. — Я его забираю. До утра пришлю тебе информацию, напишешь письмо ее семье. А ты прямо сейчас едешь туда, где ты ее оставил, и избавляешься от тела. И ты делаешь это так, чтобы Алмаз не видел, ты понял?! Если, конечно, хочешь, чтобы твоя голова осталась на плечах. — А… Что это за женщина-то?.. — Ты меня не услышал?! Срочно, я сказала! — Яшма впихивает в его обмякшие руки деньги и толкает к выходу. — И ни слова о том, что я помогла тебе с этим, ты понял?! Или я сама вырву тебе уши!

…

Он бежит по комплексу спотыкаясь об собственные ноги. Сердце колотится в груди до тошноты сильно. Картежник еле-еле может дышать — кажется, что даже воздух наблюдает за ним, изучает, что каждая плиточка на полу и стене записывает его движения. Он останавливается возле двери в местную одиночку и, вопреки дикой дерганности, стучит в нее мягко, едва ли подушечками пальцев. Потом еще раз. Дверь отвечает тишиной. С-сука… Картежник жмурится, осознавая, что это должно для него значить. Видимо, Бутхилл опять ночует у Каракала. Он мог бы, конечно, попытаться избавиться от трупа в одиночку, но на такой паранойе он определенно облажается. Ему необходим кто-то рядом. На негнущихся ногах он подходит к двери в комнату капитана второй группы, из-за которой слышится густой храп. Сволочь… и что делать?! Он стучит снова, при этом жмурясь, словно ожидает удара. Бутхилл часто упоминал, что почти не спит, так может… Нет, не может. Пусть сегодня повезет. Пусть сегодня будет одна из ночей, когда его мучает бессонница. Пожалуйста, пусть!.. Храп на секунду смолкает. Картежник уже хочет пуститься наутек, но дверь приотворяется. Он облегченно выдыхает, видя за ней друга. — Ты чего? — устало спрашивает тот под возобновившийся храп. — Э, да тут такое дело!.. — Картежник выпаливает это и тут же смолкает, уставившись на свежие порезы и гематомы по всему телу собеседника. Он знал, конечно, что у них с Каракалом происходит какая-то… жесть наедине, но чтоб настолько… — Ты… Ты в порядке? — А? — Бутхилл бросает короткий взгляд вниз и тут же отмахивается, пусть и измученно. — Да, забей. Это нормально. Так что у тебя? — Ну, я, э… — Картежник встряхивается, усилием воли заставляя себя смотреть исключительно в его лицо. — Мне помощь твоя нужна. Тайно. — С чем? — Я не хочу об этом говорить под камерами, — шепчет он, пусть и знает, что такие тихие звуки не пишутся. — Пойдем наверх, я тебе там расскажу. — Наверху?! — Бутхилл мгновенно меняется в лице. Несмотря на отсутствие света в коридоре, его глаза откуда-то подхватывают взбудораженный блеск, а поза выпрямляется, стряхивая прошлую усталость. Неудивительно — все же ему не дозволены самостоятельные подъемы на поверхность. Мешок-то картофельный совсем недавно снимать начали… — Да. Да, наверху. — Дай мне секунду, я оденусь! И белая макушка шмыгает внутрь. Картежник порой искренне завидует его энергичности. Может быть, будь он похож на Бутхилла, он бы не оказался в итоге в… Впрочем, нет. Помимо зависти, Картежник также иногда испытывает перед ним стыд. Ведь чисто технически, все то, что ему пришлось пройти за последний год, — это его вина. Но эти мысли быстро глохнут за очередным напоминанием самому себе о том, что он вновь просто, тупо и честно защищался. Нет смысла ворошить прошлое, тем более, что они оба мало что в нем решали. Лучше смотреть в будущее, в котором у них дружеские отношения. Но для этого… надо пережить сегодняшнюю ночь. — Я готов! — Бутхилл выскакивает из комнаты на одной ноге в попытках продеть вторую в штанину. — Тихо, прошу тебя! Это правда никто не должен знать! — шипит Картежник, придерживая за ним дверь. — Извини, извини! Все, поехали! Так они и оказались в той самой подворотне, где, уже точно, бесповоротно и неоспоримо, женщина лежала мертвой. Картежник предпочел не объяснять другу всю суть — он сам особо не понимал, да и слишком много пришлось бы рассказывать про Яшму. Лишь в общих чертах объяснил, что нужно спрятать тело втайне от Алмаза. А Бутхилла, судя по всему, ситуация особо и не волновала — он просто был рад выбраться на поверхность лишний раз и помочь товарищу. Они запихали тело в мусорные пакеты, обмотали скотчем. Бутхилл предложил попросту его сжечь, на что Картежник панически начал мотать головой — так шансы того, что их увидят и сдадут свои же, были бы куда выше. Так что остаток ночи они носились по городу с трупом в багажнике в попытках придумать, куда ж его деть. Мать-Сигония была рада спрятать и стыд, и воспоминания, и сожаления от мутных глаз звезд, как делала всегда. Провода укрывали их лица, бетон глотал диалоги. До тех пор, пока дело не было сделано. А под утро… пришло уведомление от Яшмы. Теперь они сидят на капоте машины Картежника, дымя в рассветное небо сигаретами. — Да расслабься ты наконец, — Бутхилл пихает его в плечо бутылкой пива. — Мы нормально спрятали. Выпей и угомонись. — Я пока не могу, надо закончить, — бурчит Картежник, старательно выводя на листе буквы. Хорошо, что в начале ночи пить не стал все-таки, судьба сберегла… А то бы точно сейчас похоже не получалось. — На лучше, проверь, вышел почерк? — Да вроде, — собеседник отпивает свое пиво, краем глаза глядя на присланное Яшмой фото с образцом. — Эти твои ловкие руки на удивление многофункциональные. — От тебя такие фразы всегда звучат, как предложения подрочить друг другу, — Картежник хмыкает, будто сам не благодарит вселенную сейчас за то, что умеет подражать чужим почеркам. — Это ты уже на меня свои мысли переносишь, — ухмыляется Бутхилл. Какое-то время они сидят молча. Дым от чужой сигареты щекочет Картежнику ноздри, пока он старательно и едва ли не высунув язык выводит букву за буквой. Солнце лениво выползает на Сигонийский горизонт, окрашивая бумагу персиковым румянцем. Блин… А нормально вообще, что тут ни имен нет, ни каких-то подробностей?.. Это ж для семьи все-таки письмо, догадаются ведь… Хотя нет. Как Яшма сказала, так Картежник и напишет — не время сейчас для импровизации. Тем более, что имен она ему не дала. Ну и бог бы с ними. Он просто хочет пережить эту ночь. И он, вроде бы, пока вполне справляется. — Рассвет красивый… — выдыхает Бутхилл мечтательно. — М-м… Да. Да, красивый, — отвлеченно соглашается Картежник, ставя последнюю точку. — Только ты меня и таскаешь рассветы смотреть, — продолжает собеседник с ноткой тоски. — Без тебя жизнь у меня была бы, конечно, совсем не та. — Н-да… Не пришлось бы среди ночи вскакивать прятать рандомные трупы. — Это я тебе так говорю, что я тебя люблю, придурок. Картежник умиленно усмехается, убирая бумагу в бардачок и доставая из салона свою бутылку пива. Яшма написала привезти это письмо сегодня ей, чтобы обсудить дальнейшие планы… И Картежника, если честно, все еще самую малость потряхивает от мыслей о том, что с ним будет, если они где-то все-таки спалились. Но смысла переживать об этом на данном этапе нет — вердикт вынесет будущее. Он крутит монету в пальцах, успокаивая себя. Как минимум он не был один этой ночью. — Я тебя тоже, оленья твоя башка.

___________________

Когда Бутхилл вернулся весь бледный и с пустыми от шока глазами и сказал, что им нужно серьезно поговорить, Какавача ожидал чего угодно, но не этого. Не такого признания, не так резко и не так в лоб. На данный момент ему даже не больно. Он просто молчит, застывшим взглядом изучая обращенное вниз лицо человека, который… Который… — Ты… — он начинает и тут же затыкается. Столько поисков, столько слез и паники, столько бессонных ночей и переступания через все допустимые границы морали, чтобы… — А Яшма не… А может, Яшма соврала? Я не знаю, зачем, но… — Может быть, — глухо отзывается любовник, намотавший за это время добрую половину своего хвоста на металлический палец. — Насчет Картежника вполне могла, пусть смысла в этом я не вижу. — Насчет Картежника?.. — Какавача чувствует, как холодеют его ладони. Пожалуйста… — Ты хочешь сказать, что?.. — Последнюю часть истории… — он крепко зажимает губы ладонью и единожды всхлипывает. — Я был там. Я вспомнил. Прости меня, котик, мне… — В смысле ты только вспомнил?! — Какавача всплескивает руками. Эмоции начинают наполнять его, как бурная горная река. Пока что он не может с точностью назвать их имен. — Ты издеваешься надо мной?! Столько поисков, столько зацепок!.. Ты видел ее фотографии, ты!.. — Я знаю, я знаю, прости, прости меня, солнце, я знаю… — тараторит Бутхилл, спрятав голову за руками. — Я… Я правда не помнил, это было слишком рядовым делом для меня. Это… я не знал. Это было просто очередным избавлением от трупа, я не- — Где?! — Какавача вскакивает с места. Открывшаяся душевная боль глушит физическую в спине. — Куда вы ее дели?! — Мы… — он делает паузу. Тихо. Страшно. Невыносимо. Кажется, в тишине слышно рваное биение его сердца. И от ответа будет зависеть то, захочет Какавача вырвать его прямо из груди или нет. — Мы закатали ее в бетон. На одной из улиц на границе с Мигом, — наконец шепчет Бутхилл — на вдохе, давясь своим голосом. — Нет… — Какавача отшатывается от его фигуры, которую восприятие искажает до инфернального, ужасающего чудища. Секунда за секундой, металлический блеск сплавляется с острыми кольями белой шевелюры зверя, которого он перестает узнавать. Это ужасно. Это больно. Это хуже всего, что было когда-либо до. Такую правду ты хотел?.. — Нет, ты… Ты не мог, ты… — Прости… Прости, я не знаю, как мне объяснить то, насколько мне жаль! — выкрикивает Бутхилл вставая со своего места. — Нет! — и в этот раз Какавача уже отпрыгивает, обожженный ужасом от того, что хтоническое нечто пришло в движение. Он врезается спиной в стену, рука сама собой хватает его лежащий на тумбочке пистолет. — Не подходи! Не трогай! — Солнце, пожалуйста… — Не смей! — кричит он, рефлекторно выкидывая вперед оружие. Так, как этот монстр и научил. — Не думай даже! — он ползет по стене не моргая, точно боится, что фигура мгновенно окажется рядом, если отвести от нее взгляд. Слезы душат и щиплют в носу, дыхание давит на ребра, пока непослушные пальцы вслепую выискивают ручку входной двери. — Вача… Но тот не слушает. Бледное от ужаса лицо напротив кажется бессердечным и лживым, будто все, что было между ними, было лишь фасадом. Вся, вся, блять, их история строится на одной большой бессердечной лжи! Зачем, для чего, почему?! Как ему смотреть после этого в глаза Мире, как, блять, жить со знанием того, что он все это время спал в одной кровати с… чем-то, что хладнокровно закопало тело его родной матери?! Как только замок щелкает, Какавача срывается с места. Ноги кубарем несут его вниз по лестнице, перескакивают через ступеньки, заставляя биться об перила и углы на заносах. Если он захочет, он догонит. Но он не бежит следом. И Какавача не знает, рад ли он этому. Он оказывается на улице уже сгустком ярости, обиды и скорби, которые циркулируют по телу вместо крови, заменяя собой кости, мышцы, хрящи… Пистолет дрожит в его руке, слезы льются рекой по щекам, пока вся улица отдается эхом его завываний. И Бутхилл определенно может это слышать. Поэтому он просто бежит вперед — куда-то, где сможет скрыться от всего этого. От желания быть с ним, от желания быть им. Дышать его миром и принимать его темные стороны, трансформироваться в кого-то похожего на него. Какавача не один раз думал о том, что его жизнь была бы совсем иной, не будь в ней Бутхилла. И сейчас он понимает, насколько он был прав. Именно в тот раз, когда хотел бы ошибиться больше всего на свете.