Постоянный клиент

Какавача ненавидит бегать. Терпеть, блять, не может. И тем не менее, он пробежал половину Сигонии без остановки — так, будто не мыслит своей жизни без бега. Будто чувствовать жжение в легких ему необходимо, чтобы дышать, и будто он не воспринимает мир вокруг, если тот не смазывается в одно большое пепельно-серое пятно. Он останавливается лишь тогда, когда его физически перестают держать ноги. В паре десятков метров маячит бурая клякса, в силуэте которой мозг догадками узнает скамейку. Какавача прикладывает неимоверное усилие, чтобы протащить онемевшее тело в ее направлении еще пару шагов и… сползает по ближайшей стене на битый асфальт, так и не достигнув своей цели. Нос еле-еле дышит, булькает от забивших его соплей. Спина ноет настолько непередаваемо сильно, что глушит собой усталость в ногах. Какавача бы не удивился, если бы обнаружил, что после этой пробежки в принципе больше никогда не сможет ходить. Воздух тарахтит в глубине легких, как внутри старого автомобиля. Веки моргают с трудом — высохшие, они ощущаются так, будто под них высыпали несколько горстей песка. Улица перед взглядом пульсирует с каждым остаточным всхлипом, и он прикрывает глаза. Уж лучше пусть его пырнет какой-нибудь случайный нарик, чем он продолжит смотреть на симулирующую инсульт богомерзкую Сигонию. Как он?.. Какого черта он?.. Что за?.. Блять! Он сжимает свое лицо ладонями, будто надеется выдавить глаза. Какого хуя только что произошло?.. Бутхилл ведь… Сукин сын, Бутхилл закатал его мать в бетон! В ебаный, сраный, блядский бетон! Может, как раз неподалеку, раз ветерок носит по подворотням писклявое эхо Миговских реклам. Какавача ерзает по куску вздувшегося тротуара под ним. Каков… Каков шанс, что он сейчас сидит на… Даже думать об этом не хочется! Нет, нет, нет и еще раз нет! Надо… уйти отсюда. Не видеть этот бездыханный асфальт, эти провода, эту серость и это безжизненно-блеклое солнце. Только… куда он пойдет? На его лице остается след пыли, когда он вытирает влагу из-под носа. От одной мысли о возвращении в квартиру идет рябью пищевод. И он не может пойти к сестре, это не обсуждается. Она не должна знать о произошедшем ни при каких обстоятельствах. Может, к Топаз? И нагрузить ее еще больше поверх уже имеющихся проблем с отцом и учебой, да еще и разговорами о том, что… Что он… Что Бутхилл!.. Он всхлипывает, пусть жидкости в организме едва хватает даже на то, чтобы как следует гонять кислород по жилам. Кажется, у него кружится голова. И так непреодолимо сильно хочется курить… Сволочь, именно тогда, когда ему больше всего это нужно, у него нет ни сигарет, ни денег! А все из-за Бутхилла с его уебищной заботой, пропади она пропадом! Серость в боковом зрении подергивается бурым градиентом. Какавача промаргивается и обнаруживает, что со скамейки, до которой он так и не добрался, встает человек. Хорошо, что не добрался, судя по всему… Он стискивает зубы, заметив, что незнакомец шатается в его сторону. Сволочь, лишь бы мимо прошел… Однако человек, будто подслушав его мысли и решив специально поднасрать, подходит ближе. И Какавача стискивает зубы еще крепче, до скрипа в челюсти. Тупой скот. Не трогай. Я не знаю, что я с тобой сделаю, если доебешься до меня в таком состоянии. Чужая тень падает на его колени. От запаха недельного пота и мочи режет глаза. А дальше… дальше незнакомец наклоняется к нему — без слов, лишь сбивчиво дыша. Его трясущиеся руки тянутся к карманам пальто… — Ты охуел, что ли, выродок?! — Какавача вздергивает лицо, а его рука сама собой вскидывает пистолет. Бомж взвизгивает, отстраняясь. Его кособокая поза накреняется в попытке развернуться и побежать, но Какавача вскакивает быстрее, чем мужчина успевает сделать шаг. — Совсем с башкой не дружишь, сын шалавы?! — кричит он, встряхивая пушкой. Каким-то образом его доселе ватные руки крепнут, как только принимают заученную позицию на рукоятке. — У меня был очень, очень, очень, блять, хуевый день, худший в моей жизни, мать твою! Ты знаешь, что я сейчас могу с тобой сделать?! Нет, что я хочу с тобой сделать?! А? А?! Он подается вперед, и мужик, ухнув, плюхается наземь. Он глухо скулит, извиваясь и хватаясь за затылок, и Какавача даже замечает алые следы на его пальцах. Старые или новые — ему без разницы. Он рвано дышит, все еще удерживая прицел на лице незнакомца и пытаясь совладать со своей яростно бурлящей кровью. Видит ли его этот нарик, или кто он там, алкаш? Или, может быть, в его голове он до сих пор валяется на своей скамейке, проссывая джинсы? Какаваче нет до этого никакого дела. Его взгляд фиксируется на вывалившейся из чужого кармана пачке сигарет. Это Сигония. Ограбь или будь ограбленным. Ты сам нарвался. Какавача следит за его трепыхающимся телом глазами остекляневшими и заплывшими, будто воспринимает происходящее сценой из кино. Его рука не вздрагивает, когда он приседает за пачкой. Дыхание наконец замедляется… Мысли медленно возвращаются в голову, отголосками прорывающиеся сквозь шум крови в ушах. У него ведь… и зажигалки нет. Не дыша он тянется к карману мужчины. Тот мямлит что-то невнятное, глухо урчит, как голодный желудок… А Какавача протискивает пальцы мимо складок ткани, пропитанной старым кожным салом и какими-то липкими жидкостями. Просто… закон джунглей. Ничего особенного. Просто слова молитвы, которые писком срываются с губ незнакомца. Просто… Слова… молитвы? Рука застывает в пустом кармане. Глаза моргают. Грязно-серая мешанина перед взглядом проясняется, представляя взору картину во всей красе: мужчина лежит под ним заплаканный и жалкий, смотрит на него неожиданно осознанно и трезво. Его волосы, как плешивая кисть, мажут красными разводами по бетону. А его губы слабо, затравленно повторяют снова и снова импровизированные мольбы избавить его от «окаянного духа», адресованные кому-то, кто давно потерял силы наблюдать за творящейся снизу мерзостью. И рука Какавачи, которая впирает дуло прямо в лоб, сминая морщины. Где-то вдалеке рычит раскат грома. Какавача замирает на мгновение, рассматривая отражение своих собственных ядовито-пурпурных глаз в чужих. Какого черта… ты творишь, жалкий ублюдок?! Взвизгнув в ритм далекого рокота, он подскакивает на ноги. Тело под ним дергается, собирающееся подняться. Но Какавача не смотрит, бежит незнакомец за ним или от него. Потому что в первую очередь он бежит сам. Куда-то далеко, без плана и без памяти, с тяжеленной пачкой сигарет в кармане и с пистолетом наперевес. Мимо отчетливо различимых блеклых построек и зияющих под ногами выбоен. В нем не открылось второе дыхание, нет… Он задыхается все сильнее с каждым новым шагом. Но он не остановится. Ведь он не хочет знать, что случится, если преследующий гром наступит ему на пятки.

…

Какавача не помнил код от этой входной двери. Не помнил, хоть убей, даже на слух. И тем не менее, его пальцы нажали кнопки сами, будто играли любимый этюд. Ноги понесли к лифту тоже самовольно, пока не остановились перед дверью с расшатанной ручкой. Он не уверен, что та, кого он ищет, живет здесь. Родители обещали оставить эту квартиру ей, но, может быть, передумали. А может, она отказалась сама… В конце концов, она нередко говорила о том, что не хочет зависеть от них после университета. И готов ли Какавача ко встрече с ней?.. Видимо, готов, раз нажал на кнопку звонка. Неизменно чистая лестничная площадка пахнет чем-то жареным, от чего у него начинают течь слюни. За соседними дверьми тихонько копошится чья-то тихая, нормальная жизнь. А он стоит у двери, которой сам разбил себе лицо четыре года назад, и дрожит, как в лихорадке. Ждать приходится недолго. Настолько недолго, что он не успевает испугаться и наорать на самого себя в голове, заставить саднящие ноги в который раз сбежать. Дверь приотворяется перед ним, обдавая лицо теплом, которого он больше не достоин. Лицо девушки, показавшееся в проеме, окрашивается доброжелательным недоумением… — Кто т… Ах! …а затем искренним шоком, прикрытым веером из взметнувшихся к губам пальцев. Какавача смотрит на ее лицо — повзрослевшее и похорошевшее в его отсутствие. Он смотрит на ее лицо, и его прорывает снова, пусть ему искренне казалось, что слез в организме не осталось физически. — Тува! Черт, я… Прости, черт, прости… Прости, что я тут, я знаю, мне жаль, я не… Блять, прости меня! Я такой… Т-такой придурок… Мать твою, я все это время врал тебе, прости меня, прости… Я идиот, я уебок, я безнадежен, черт возьми… Прости, прости, что я… Прости, что только сейчас, я… Блять! — он прячет свое лицо за ладонями, беспорядочно втирая жгучие слезы обратно в глаза. Он почти не контролирует свой язык, который снова и снова проговаривает одни и те же бесполезные, жалкие, запоздалые извинения. — Я даже… Я не должен быть здесь, не должен, я знаю, ты… Прости, боже, прости!.. Мне просто… мне некуда больше, я… Блять, Тува, я все проебал, мне так ужасно стыдно… П-прости… Мягкие руки обвивают его плечи и сжимают. Тува обнимает его крепко и доверительно, будто лет разлуки никогда не существовало. Ее ладони гуляют между лопаток, успокаивая. — Все хорошо, мышонок, хей… Все хорошо. Я уже не обижаюсь на тебя, все в порядке, я тебе рада… Что с тобой случилось? — Я просто… Блять, прости! Мне так стыдно перед тобой, ты не представляешь!.. Я сейчас уйду, прости… Только не говори Мире, что я приходил, пожалуйста… Она и так из-за меня с ума сходит… — гнусавит он, вжавшись носом в ее плечо так, чтобы не измазать соплями. — Нет, мышоночек, ну что ты… Ну куда ты пойдешь в таком состоянии… — Тува тянет его за рукав, заводя в квартиру. — Но я же!.. — Все хорошо, все хорошо, — воркует она, втаскивая его глубже и закрывая дверь. — Я ей не скажу, все будет нормально, мышо-ох! — она пошатывается, споткнувшись обо что-то. Взглянув вниз, она расплывается в виноватой улыбке: под ее ногами, высунув крохотный язычок, сидит пушистый шпиц. Его несмышленые глазенки изучают гостя и будто бы чего-то выжидают. — Ой, да… Он же тоже на «Мышонка» отзывается, — брякает Тува, нервно хихикнув. Какавача обтирает остатки слез и наклоняет голову, рассматривая зверька. Тот наклоняет голову тоже, блестя глазками бездонно-темными и столь же влажными, что его собственные. Тогда Какавача наклоняет голову на другое плечо, и шпиц снова повторяет за ним, потешно сминая свою золотистую щечку. — Смотри-ка, ты ему нравишься, — усмехается Тува. — Он лает на незнакомцев обычно. — М… Да. Меня в целом любят… — Какавача запинается, уводя лицо от пристального взгляда пса, — …собаки. — Ой, ну славно! Значит, не смутит тебя, если будет рядом тереться. Он у меня любвеобильный очень, все время хочет рядом с человеком быть, — щебечет Тува, принявшись расстегивать пуговицы его пальто. — Ты будешь чай? Кофе, может быть? У меня как раз есть вкусняшки, которые я привезла из гастролей по Лофу! — Н-не надо, — опомнившись, Какавача убирает ее руки от ворота своего пальто. — В-в смысле… Я сам разденусь, а то мне неловко. А чай - да, давай, — он делает усилие, чтобы натянуть на лицо улыбку. — Слушай, а… Прости за такой вопрос, но у тебя нет зажигалки? Меня ужасно ломает. Тува мотает головой, сопровождая взглядом вынырнувшую из его кармана пачку сигарет. — Извини, я давно не… А с каких это пор у тебя «Анлаки Страйки»? Это ж дрянь несусветная! — Да… — Какавача прикусывает губу. Это курево действительно… оставляет желать лучшего. — Жизнь помотала. — Вижу, — вздыхает Тува, прежде чем кивнуть в сторону плиты. — Можешь об конфорку поджечь и покурить в вытяжку в ванной, если совсем невмоготу. Только, пожалуйста, закрой дверь. Мышонку не надо этим дышать. — Конечно, я понимаю… Спасибо. Она криво улыбается уголком губ, а затем уходит шариться по шкафчикам в кухне. Какавача же поплотнее закрывает карман с пистолетом и семенит к плите, об которую поджигает сигарету, едва не подпаливая челку в процессе. После бежит в ванную, оставив за собой тонюсенькую струйку дыма, и захлопывает дверь. Первый затяг щекочет легкие, сопровождаемый трепещущими ресницами и тряской в пальцах. Второй — жжет гортань и щиплет нос, взбадривая. Третий, уже не такой дерганный, протрезвляет и наконец возвращает его в некое подобие сознания. И вот… Какавача открывает глаза. Блеклый свет светодиодных лент красит плитку в прохладные тона. Над головой монотонно гудит вытяжка, выдерживая что-то в районе ми большой октавы. За дверью неравномерно побрякивает то металл, то керамика, то шаркают шаги или слышится тявканье. У Тувы дома все звучит музыкально… У Тувы дома. Блять. Какавача глушит кашель обратной стороной ладони. Струя дыма мельтешит перед глазами, как подбитая пташка, и он спешит взобраться на унитаз, чтобы поднести сигарету ближе к вытяжке. Усевшись на сливном бочке в позу «Мыслителя», он затягивается. Пора разложить по полочкам произошедшее. Итак… С чего все началось? Блять, спина гудит в таком положении… Ах, да, спина… Они же поехали в «Город». И Какавача там… Долбанул что-то с теми мужиками, как их звали?.. Вроде бы, что-то с алкашкой связанное было, хер вспомнишь уже… Да, такое точно было. Воспоминания кислят на языке вишневой взрывной карамелью. Еще один затяг. А потом он… он… Пиздец… Он стискивает свою челку в пальцах, будто это должно сделать воспоминания менее болезненными. Потом он… Потом они ебались с этими чуваками в зеркальной комнате. Двое их было? Трое? Кажется, Бутхилл там тоже был, но, сука… Как же отвратительно это ощущается. Какавача косится на дверь, заслышав голос Тувы. В отношениях с ней он себе никогда такого не позволял. Да и в принципе… Он нередко ведет себя развязно, это так, да. Вызывающе даже. Но если он в чем и был до сих пор уверен, так это в том, что ни за что и никогда не посмел бы изменить любимому человеку. Любимому человеку… Да?.. Он включает воду, чтобы замаскировать плевок в раковину. Бутхилл, блять… Имя звенит в голове, как гремучая змея своим хвостом. Сучий Бутхилл, от которого не отделаться даже в этой ванне, ведь каждый затяг напоминает о том, насколько вкусным был у него табак. А где-то за дверью бегает Мышонок с такими же угольно-черными глазами и искаженной придурковатой улыбкой моськой. Блять, да это просто издевательство! А ничего, что этот Бутхилл ебаный сам оголялся перед Бессой, давал ей за сиськи себя мять, нет?! Нормально все?! Может, они поквитались просто, раз такое дело?! Если так вспомнить, Какавача ведь в тот день впервые захотел ему врезать по его страдальческой роже! Сам предложил ей играть на свое очко, готов был небось, что, если они проиграют, она его на глобус натянет и каблуком придавит к полу! Ему ж только этого и надо, если так смотреть! И Какавача от него всей этой дряни нахватался, блять! Без него бы был нормальным человеком, не касался этого всего, выплатил бы долг, зажил бы адекватно! Но нет, надо было доебываться, надо было ходить, за щеки хватать, с собой таскать на задания, возить за город, будто они люди обычные! А потом — в «Предел», потом в «Город», потом за этими ебаными SSDшками и в «подземку»!.. Без него… все было бы совсем иначе. Скрипучий писк вырывается из горла, будто кто-то провел по доске свежим мелом. Какавача скручивается, затягиваясь последний раз до тех пор, пока фильтр не обожжет губы. Без него бы… Без него мама была бы жива, черт возьми! Без него и его тупого дружка, которого он отгородил от нападок Легионеров! Ебаный рот этого Картежника, чтоб ему могила была битым стеклом, уроду! Если б не эти двое, буквально ни-че-го из этого бы не было! Мама бы не пропала, Какавача бы не спился, не пошел в это блядское казино с этим блядским Доном, не посрался бы с этой блядской Тувой и не влез бы по уши в долги за своего блядского отца! Это просто!.. Это просто немыслимо, невозможно, невыносимо! Какого… Какого хуя он должен тянуть это все на себе?! Он, блять, влюбленными глазами смотрел на того, из-за кого вся, вся его жизнь пошла прахом! Убеждал себя в том, что ценит его, что хочет быть рядом с ним, что этот человек ему помогает!.. Что они… Что им хорошо вместе. И все это… Все это от начала и до конца было пропитано желчью. Все их отношения — это просто сорняк, проросший на костях побоища. — Мышонок… У тебя все хорошо?.. — Тува стучит в дверь. Какавача отвечает ей истеричным смехом. Разумеется, он, сам того не осознавая, опять ревет. Сквозь адскую боль в спине и сухость в горле, резь в глазах, будто от дыма… Только плакать от дыма поздно, когда позволил человеку с бочкой керосина зайти в свой дом. — Да… Да, прости, я сейчас, — отвечает он голосом хриплым, совершенно не своим. — Ты одет, я могу зайти? — Не надо! Не надо… — он поспешно ополаскивает бычок холодной водой, которой после плещет в свое лицо и в рот. — Я скоро буду, дай мне буквально минуту… Из-за двери доносится вздох, а затем удаляющиеся шаги. Какавача делает еще несколько жадных глотков из-под крана, прежде чем вздернуть лицо и вдохнуть настолько глубоко, насколько может. Ему… очень не нравится то, как выглядит его отражение. А особенно ему не нравится то, что из-под горлышка пижамной футболки выглядывают его рубцы. Ужасный вид, говорящий. Ему вряд ли удастся выдумать оправдание. Да и… хочется ли? — Прости, что так долго, — говорит он с натянутой улыбкой, пока выкидывает бычок и присаживается за стол, где его уже ждет чай. — Я, м… Я просто… — Давай поговорим об этом, — перебивает Тува, протягивая раскрытые ладони с предложением вложить в них свои. — Я, ам… Я не знаю, что должен сказать… — Ну ты же почему-то пришел. И почему-то извинялся. — Будто мне не за что извиняться перед тобой, — кисло усмехается он, потупив взгляд. Она вздыхает. — Есть за что, мыш… В смысле, Вача. Это… Я даже рада в какой-то мере. Пусть уже поздно, мне не хватало этих извинений, но… Это ведь не просто так, верно? Тебя что-то подтолкнуло к тому, чтобы прийти именно ко мне. Расскажи мне, что у тебя случилось? Какавача прикусывает губу. Что он должен сказать ей?.. Что узнал правду о смерти матери? Она же спросит о том, как ему это удалось. И что тогда? У него совершенно нет плана по тому, как это объяснить. К тому же, это она будет обязана рассказать Мире, а она уж точно пока не готова к подобному. Возможно, он и вовсе оставит ее в неведении, как оставил относительно Алмаза и долгов. Она не заслужила этого всего. — Ну так? Тува пытается заглянуть в его глаза, но Какавача вскидывает лицо. Сказать, что поссорился со своим парнем? А почему они поссорились? Потому что его парень абстрактный абьюзер, что она наверняка обсуждала с той же Мирой? К тому же, она слишком хорошо его знает, чтобы понимать, что он не из тех, кто просто сбегает из дома из-за мелкой склоки. Она точно почует что-то неладное. Зачем он пришел, действительно?.. Потому что больше некуда было идти. Потому что он чувствует себя бесконечно одиноким. Потому что горит родная хата, но он сам построил ее с краю. Ну вот… у него снова глаза на мокром месте, сколько бы он ни задирал голову. — Ох… Ладно, извини, что надавила… — Тува подбирает свои руки и примирительно улыбается. — Я просто переживаю за тебя, только и всего. Мы поговорим об этом, когда ты будешь готов, хорошо? — С-спасибо… — сдавленно мямлит Какавача, прикладывающий все усилия, чтобы сморгнуть слезы. — Попробуй пока сладости. Я их сама еще не ела, заценим вдвоем, как в старые добрые времена. Он только и может, что обескровленно вздохнуть и подвинуть к себе кружку. Да уж, ситуация… Ситуация просто кошмар, чего прибедняться? Как минимум чай у Тувы ничего такой — сладким был бы вкуснее, но дареному коню… И пряники эти лунные тоже классные. Хотя Какавача не ел уже минимум сутки, он бы и огурцы в панировке за обе щеки умял, если б на стол поставили. И оливки. И грибы. Все, в общем, из-за чего он редко лезет к Бутхиллу в тарелку. Он не глядя надкусывает какую-то конфету и едва не давится ей. В памяти всплывают воспоминания о том, что такие конфеты были в подарочном наборе, который Бутхилл привез ему из Лофу зимой. Какавача их тогда первыми сточил. И как бы ему ни хотелось начать плеваться от них, он не может. Конфеты-то, зараза, все еще очень вкусные… — Дождь пошел, — замечает Тува, сидящая вполоборота к окну. И правда… дождь. И ветер поддувает из щелей в старых деревянных окнах, волнуя шторы. Помнится, родители Тувы хотели эти окна поменять, прежде чем оставить квартиру дочери, но она сказала, что винтажная потрепанность ее вдохновляет. Пожалуй, Какавача с ней согласен. Это раненное подвывание сквозняка звучит пусть и жалобно, но очень гармонично. — Красиво звучит… — он соглашается со своими мыслями вслух. — Да… Я люблю играть в такую погоду. Ты еще играешь, кстати? Мира говорила, они с Доном звали тебя к нам, но ты отказался. — Я не отказался, — поправляет Какавача, вставая со своего места и подходя ближе к окну. Вспышки молний в облаках вдали выглядят, как пульс необъятно большого, неподвижного существа. Редкие капли дождя оставляют на стекле крохотные борозды размытой пыли. Он наклоняется, рассматривая тучи над домом, — я сказал, что я подумаю. — Это звучит, как отказ. — И ты туда же, — вздыхает он, складывая руки на груди. — «Я подумаю» значит «я подумаю» — все. Не надо искать скрытый смысл там, где его нет. — А почему ты можешь не хотеть? Какавача пожимает губы и жмурится, мысленно проклиная себя за то, что вплелся в клубок безбожной лжи. Сейчас ему придется наматывать на него еще больше нитей. Что он говорил Мире в их встречу?.. — Это из-за меня? — напирает Тува. — Нет, это не из-за тебя. — Из-за Миры? — Блять… Нет, это не связано с вами, — рычит он, перебирая в голове свои оправдания во время последней встречи с сестрой. — Значит, это из-за тебя самого, — подытоживает она с беззлобной уверенностью, огорошив его. Затем она встает и тянет его за локоть в сторону рояля в гостинной. — Пойдем. Сыграем что-нибудь вместе. И Какавача идет за ней, пусть первым рефлексом было дернуться в обратную сторону, возразить. Тува попала в самое яблочко, пусть стреляла не в ту мишень. И теперь она давит на его плечи, усаживая на банкетку, прежде чем пристроиться рядом. — Уф! — она встряхивает кистями, разминаясь. — Я тоже давненько за фортепиано не садилась, так что будем с тобой примерно на одном уровне, не переживай. Помнишь что-то из того, что мы играли раньше? — Немного Шуберта помню, — мычит он, ерзая на своем месте. Ему не по себе от запаха ее духов — уже совсем не тех, что она носила раньше. — Пойдет. Сымпровизируем, если что, да? — Ага. Тува приступает к исполнению своей партии, а Какавача немного тормозит, наблюдая за тем, как порхают над клавишами ее аккуратные пальцы. Ошибившись нотой, она неловко хихикает и толкает его локтем, приободряя. Косо улыбнувшись, он тоже ставит свои руки на клавиатуру. Сквозняк забирается под рукава футболки, мурашками пробегает по спине. Разбушевавшийся ливень хлещет по окну плетьми, подгоняя растерявшие в прыткости пальцы. Какавача прикрывает глаза, позволяя мышечной памяти самой делать свое дело. Вот тут слегка оттянуть мизинец, чтобы попасть по диезу, тут — прыгнуть на октаву ниже… Это ощущается приятно. Бесконечно приятно. Приятно растянуть хрустящие суставы, приятно вспомнить давно забытые ноты… А еще приятнее чувствовать, как руки созидают с такой легкостью, будто для того и созданы. Жаль только, что, даже если так оно и есть, Какавача от созидания отрекся. Только когда именно? Тогда ли, когда взглянул на взмыленный лоб и растрепанную челку и признал, что они несправедливо красивы? Тогда ли, когда взглянул на звезды и попросил поцеловать себя, внутренне надломившись? Или тогда, когда нашел в себе силы сказать это злосчастное «я люблю тебя»?.. Я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю тебя. Прямо так и прямо под эту мелодию. Эту… мелодию?.. Очнувшись, он обнаруживает, что действительно начал импровизировать. Звучание общеизвестной классики перетекло в незамысловатую композицию, что они играли в ту ночь с Бутхиллом. Когда его пальцы казались набором цветных леденцов, а старушка-луна журила с небес за их маленькую шалость. Столько всего успело произойти с того времени… И шалость разрослась до голиафических масштабов, не оставив в жизни места для чего-либо кроме боли, паранойи и попыток обуздать жестокий, хаотичный мир. И как бы все закончилось… если бы Какавача не узнал правду? Нет. Как оно должно закончиться… теперь? — Вача, — Тува наклоняется к нему и едва заметно кивает на его шею, — ты все же не хочешь поговорить со мной? — Я… — он запинается, чувствуя, как в который раз за день надламывается что-то в горле, давая дорогу слезам. — Я не… Я не знаю, Тува, я не знаю… Я не знаю, что я должен сказать, я… Я так запутался. Что мне делать, куда идти, если вокруг не осталось никого, если ложь — единственное, что в моей жизни постоянно? — всхлипывает он, захлебываясь попытками успокоить дыхание. — Это… Это из-за этого, да? — она подносит ладонь к рубцам и поглаживает самыми кончиками пальцев. — Д… Да. И из-за этого тоже. — И как давно ты последний раз играл? — М… Я не знаю, не знаю… Недавно. Хотя «играл» превратилось в понятие крайне расплывчатое. Может быть, он не ходил в казино последнее время, зато… Зато пытался успокоить зудящее сознание другими способами. И об этом, естественно, придется молчать. Как и обо всем остальном. Остается только рыдать, насильно превращая физическую боль в абстракцию. Сука, зачем он!.. Зачем он позволил себя в это все втянуть?! — Хей… Все хорошо, — Тува укладывает его голову на свое плечо, закрыв в объятиях. — Первый шаг к исправлению проблемы — признание, знаешь, да? Ты молодец. Ты идешь в правильном направлении. — С-с… Спа… — почему-то он не может выдавить это слово из себя. Тело этому не препятствует — препятствует голова, отказывающаяся поверить в сказанное. Он лишь прижимается к ней, вымачивая кардиган на плечах слезами, и чувствует себя самым омерзительным предателем на свете. Ведь даже сейчас он продолжает безбожно врать — в момент, когда она думает, что он искренне открылся. — Тихо, тихо… Все будет хорошо. Ты со всем справишься. Хотел бы Какавача думать так же… С каждой новой секундой пребывания в ее объятиях он ощущает растущую в груди дыру отторжения. Ей никогда не понять, почему у него уже никогда и ничего не будет хорошо. Да и он сам не понимает. Он просто знает, что с тем, какой стала его жизнь за последние полгода, он никогда не сможет быть близок ни с ней, ни со своей сестрой. А единственного, кому он мог доверить всего себя, он бы больше в глаза не видел. — Может, салфетку принести тебе? Или еще чаю? — Тува поглаживает его затылок осторожно и будто бы немного отстраненно. — Нет… Нет, все хорошо, — всхлипывает Какавача. — Я буду в порядке. Спасибо, что поговорила со мной, — он натянуто улыбается. «Мне легче» — он не заставит себя сказать эту фразу. Но и продолжать плакаться в ее плечо не может — это ведь может вызвать вопросы. — Я схожу на еще один перекур, если ты не против? — Да, конечно, — кивает она, подскакивая со своего места. — Я пока начну ужин делать. — Спасибо… Он снова запирается в туалете. Снова курит отвратительные «Анлаки страйки», проклиная бомжа. Чего он ожидал от него, право слово?.. Качество сигарет соответствует качеству человека. По такой логике… Он проебал самого качественного человека в своей жизни. Блеск. Ужасная логика. Не зря он гуманитарий. А мысли все крутят мозги в клубок — одни и те же, беспрестанно. Крутят и крутят, клюют в черепушку, уносят проблески хоть какого-то позитива в водоворот отчаяния… будто Какавача должен что-то из него выловить. Будто внутри есть что-то, что он должен распознать — схватить бесконечную нить за хвостик, чтобы распутать или хотя бы понять, куда заворачивается узел… Но у него не выходит. Он просто бьется лбом в одну и ту же стену обиды, ненависти и скорби и едва сдерживается от того, чтобы завыть опять. Когда он заходит на кухню, Тува встречает его мягкой улыбкой, а Мышонок — дружелюбным лаем. Он уже собирается подойти ближе и предложить помочь с готовкой, когда она протягивает ему… его телефон. — Извини, что взяла, он просто бесконечно трезвонил, — она виновато усмехается. — Зато у меня есть хорошие новости! Твой парень приедет тебя забрать. — Мой… — произносит Какавача, чувствуя, как холодеют его ладони, — …парень? — Да, извини, — ее глаза убегают от прямого контакта. — Некрасиво с моей стороны было брать трубку, но он так настойчиво звонил… Я подумала, что он, наверное, ужасно переживает, и решила его успокоить. К тому же, — она прикусывает губу, — мой жених должен скоро вернуться. Было бы трудно объяснить, почему я провела день со своим бывшим. Какавача чувствует, как перебивается в груди дыхание. Блять, не… Нет!.. Не сейчас, не с ним, не… Сука! Лучше уж к Мире, лучше в «Кандалы» или на улицу, но не смотреть в его лицо! — Ты чего?.. — Тува недоумевающе моргает. — Вы с ним в ссоре? — Н-нет, нет, мы… Я просто… — Ты не говорил ему, да? — вздыхает она, по-матерински качая головой. — Ничего. Если он любит тебя, он поймет. Вы разберетесь со всем вместе. А если не получится, у тебя всегда есть Мира, она от тебя не отвернется. Верно? — Тува хлопает его по плечам в знак поддержки. — Ага… — одними губами выдыхает Какавача. — Будет тяжело признаться, я понимаю, — с сочувствием говорит она, возвращаясь к плите и принимаясь помешивать что-то в кастрюле, — но это необходимо. Это тоже важный шаг к тому, чтобы тебе стало лучше. Я верю, что у тебя все может хорошо сложиться. Сядь пока, приди в себя, подумай, что ты скажешь. Погладь Мышонка, это успокаивает. Он отвечает невнятным мычанием, в котором она, должно быть, слышит согласие. Мышонок сидит у ног, высунув розовенький язычок. В глазах Тувы ее жест, наверное, выглядит, как немного жестокая забота — бросок ребенка в воду, чтобы научился плавать. Для Какавачи же… это горькое напоминание о том, насколько разрослась пропасть между ними за это время. И дело даже не в ее женихе, он не ревнует, он просто… Наконец видит, как далеко жизнь убежала вперед него. Они больше не самые близкие друг другу люди, и для Тувы это конечная, точка. Она закрыла эту страницу своей жизни, она выросла над собой. Она нашла себе человека, с которым счастлива, она начала носить новые духи и съездила в Лофу, как хотела… Она повзрослела. А он остался все тем же припизднутым шкетом, которым был четыре года назад. И те, на кого он надеялся… устали его ждать. Он сидит, пусто глядя в свои колени с десять минут. Звонок домофона заставляет его мелко вздрогнуть, а Туву — сорваться до двери, за которой уже совсем скоро появляется… Какавача не хочет смотреть. Он знает, кто там. Он знает, во что он одет, он знает, какое у него выражение лица, он чувствует запах его парфюма и слышит, как стучат об лестничную клетку его ботинки. И больше всего на свете он хочет жмуриться дальше. — Еще раз простите, что так вышло, — сбивчиво извиняется сиплый баритон, приближаясь к нему. — Все нормально, не переживай, — отвечает Тува. — Котенок, хей… Вача, солнышко, малыш, — костлявые руки прихватывают щеки, покусанные губы режут поцелуями лоб. — Прости меня… Прости, мы все обсудим сейчас, хорошо? Поехали домой, пожалуйста. Он воркует и воркует, будто уговаривая маленького ребенка. Снова… снова, блять, эта неуместная, бессмысленная забота, снова фальшь! Ведет себя, сука, так, будто они просто поцапались из-за бытовухи, а не так, будто из-за него весь мир Какавачи рухнул одним днем! Словно он не является сосредоточением всех ошибок и всей боли, через которую пришлось пройти! Сволочь… Какавача открывает глаза и тут же дергает лицом, чтобы не видеть эту ебаную щенячью слезливость перед собой. Как только они окажутся наедине, он плюнет ему в рожу. Что будет дальше и придется ли ему молиться, чтобы откуда-нибудь с неба свалился рояль — похуй уже. В его непослушном теле мечется звериное бешенство, разрастается с каждым новым шагом к двери. Бутхилл помогает ему надеть пальто, прощупывает — ха, конечно же! — карманы, осведомляется, не забыл ли он ничего, а Какавача молчит. Видит бог, он не сможет спокойно говорить с этим человеком. И Туве лучше этого не видеть, пусть она и следит за ними прицельным взглядом из-под нахмуренных бровей — на Бутхилла, на Какавачу, на его шею, потом снова на Бутхилла… — Еще раз спасибо, — дрогнувшим голосом благодарит Бутхилл, нежно вытягивая Какавачу через порог. — До свида- — Нет, постой, — Тува в два шага подскакивает к ним и дергает Какавачу назад в квартиру. — Я, э… Я передумала. Я думаю, ему лучше остаться на ночь. — Прости? — Бутхилл единожды моргает, склонив голову на плечо. — Мы давно не виделись, есть о чем поболтать, — она говорит быстро и с налетом беззаботности, однако в ее тон просачиваются едкие нотки. — К тому же, хочу познакомить его с моим женихом, — на этом слове она ставит отчетливо грозное ударение, — думаю, они подружатся. Извини, что дернула тебя просто так, я завтра вызову ему такси, чтобы сам вернулся, ладно? — А… Вот оно как, — медленно проговаривает Бутхилл, переводя поблекшие глаза с нее на Какавачу. Выждав несколько секунд ответного молчания, он шумно выдыхает через нос и отпускает руку. — Я понял. Тогда приятного вам вечера. — Да-да, тебе тоже. Тува захлопывает дверь на полуслове и тут же прижимает Какавачу к себе так крепко, как только может. Ее дерганное дыхание раздувает волосы у висков. — О господи… — шепчет она сбивчиво. — Боже, прости, я… Я должна была сразу догадаться, дура! Прости, все будет хорошо, ладно? Айден придет с минуты на минуту, он с ним поговорит по-мужски, если что. Все, все… Ты в безопасности. Не переживай. Он не сразу понимает, что она имеет в виду. Безо… пасность? Дура?.. Почем… оу. Пазл в голове складывается под эхо последнего удаляющегося шага. Она ощупывает следы от зубов на шее, она утешает и суетится, она думает, что Бутхилл… А что думает… сам Какавача?

…

Туве и правда нелегко было объяснить ситуацию своему жениху. По крайней мере так показалось Какаваче, который сидел в гостинной, пока они перешептывались в спальне. Винтажные двери легко позволили бы подслушать происходящее, однако он почему-то не стал даже пытаться. Бездействие — тоже выбор, говорят. Какавача бы порассуждал на этот счет, если бы были силы рассуждать. Или силы делать этот самый выбор. Существование в течение вечера сократилось до ощущения пьяной тяжести во всем организме — никаких мыслей или слов. Ни тогда, когда его пригласили поужинать, ни тогда, когда попытались познакомить с… как его звали?.. Ни даже тогда, когда обработали шею и постелили место на диване на ночь — ни в один из этих моментов он не пришел в себя. Что-то внутри надломилось тогда, когда он уловил последний шаг Бутхилла за дверью. Он спрашивал себя, как все это должно кончиться. Сейчас все ощущается так, будто «конец» маячит на горизонте — только дойди. Но таким ли… Какавача хочет его видеть? Влажный сквозняк облизывает щеки. Редкие капли падают на отлив. По полу ползут вязкие полосы молочного света от плакатов за окном, перебивая естественное лунное сияние. Какавача не может уснуть уже минимум пару часов. Наверное, он рад, что у него получилось выкроить себе время вдали от дома, да только… Холодно. Ему ужасно холодно под этим пледом. И рельеф подушек дивана впивается в его ребра. А еще… ему непреодолимо одиноко. Внимание привлекает сипловатое посапывание. Мышонок, которого ему оставили в качестве моральной поддержки, буравит его жалобно выпученными зенками. — Не смотри на меня так, — шепотом фыркает Какавача, — с твоей шерстью хер замерзнешь. Он переворачивается на другой бок, но сопение лишь усиливается. Теперь пес теребит край пледа своими крохотными лапками и тычется в его спину носом. — Мелкий, нет! Тебе тут не хватит места, иди на свою лежанку! Мышонок скулит, но Какавача предпочитает его игнорировать — он наверняка уйдет, если не проявлять к нему внимания. Какавача закатывает глаза под веки в надежде, что это поможет ему уснуть. Так он и лежит какое-то время — неподвижно, вслушиваясь в смесь собачьего нытья и свиста ветра. Хотя, может быть, это его фляга свистит — не разобрать уже. Блять, вот… Вот оставили ему эту собаку — на кой хер, спрашивается?! «Успокаивает», сказали… Какавачу сейчас разве что эвтаназия успокоить может. Опять какая-то забота о нем, которая пролетает абсолютно мимо. Тува ведь подумала, что Бутхилл его как-то бьет, издевается, пф!.. Конечно, он же мелкий и слабый, верно? В ее глазах, в глазах сестры, в глазах всего мира — принцесса в беде, которую нужно защищать и оберегать!.. А разве… он не за тем сюда пришел? — Гх! — он крякает, сложившись напополам. В кои-то веки выровнявшийся поток мысли оказывается грубо прерван запрыгнувшим на него Мышонком, который принимается топтаться на его талии. Цокнув языком, Какавача снимает его с себя и ложится обратно. Так, на чем он остановился?.. Ах, да, на том, что его бесит, когда его считают слабаком. Но в то же время отказывают в помощи, отстраняются. Звучит… противоречиво, мягко говоря. Грубо говоря, звучит так, будто он с башкой своей не дру- — Блять, мелкий! — шипит он на вновь запрыгнувшего на него пса. И опять та же история: он снимает Мышонка с себя, подталкивает в сторону лежанки. Тот топчется у дивана, а затем прыгает обратно. А потом это повторяется снова, и Какавача не выдерживает. Рыча, он вскакивает со своего места и широким шагом проходит к пальто, откуда вытаскивает последнюю сигарету, чтобы запереться с ней в туалете. Видимо, вселенная не хочет, чтобы он спал сегодня. Струйка дыма прядью седых волос сползает на зеркало, на которое он опирается локтем, чтобы держать сигарету ближе к вытяжке. Капает вода из крана. Пурпурные глаза в отражении блекло светятся в полумраке. С-сволочь… Какавача делает затяг и поджимает губы. В прошлом веке люди верили, что обладатели подобных глаз прокляты, что они приносят неудачу. И Какавача уже почти готов согласиться с этим мнением: не рождаются же легенды из ниоткуда, верно? Он сам живое подтверждение тому, что авгины в Пенаконии — что вороны в средневековье. Если не создают проблемы сами, то как минимум кучкуются там, где они возникают. Еще затяг. Что он будет делать завтра?.. Если представить, что он дойдет до того «конца», о котором думает. Ну, ему… определенно стоит ожидать конфликта с Алмазом. Он ведь и сегодня должен был быть в баре… Интересно, как они там разобрались, ищут ли? Насрать. Какавача как-нибудь выкрутится, только вот — по спине пробегает табун мурашек — Алмаз вряд ли наступит на одни и те же грабли дважды. Скорее всего, если Какавача найдет способ съехать с долга, он повесит его на Миру. И тогда… Сука. Он трет глаз, в который заполз едкий дым. Нет, он не может позволить этому случиться. Или же?.. Нет. Нет, точно не может, боже, о чем он думает! Сука, нет, нет и еще раз нет! Ужасно!.. Получается, он застрял в этой кабале — ногти колупают рубцы — еще на семнадцать лет, как ни крути. Расстанется он с Бутхиллом или нет, здесь роли не играет. Да и, пф, думает об этом так, будто у него получится спокойно расстаться! Смысла кричать «волк» нет, когда этот волк сам на свое имя отзывается. Ходил-ходил, терся-терся, после расставания наверняка продолжит, бля, лист банный… Но даже если и так. Вот расстанутся они, Какавача тактично умолчит обо всей этой истории перед сестрой, а дальше что? Он станет не только человеком без будущего, но еще и человеком, которому поперек горла настоящее. Его разрыв с близкими уже никогда не исчезнет, да даже наверняка станет больше с годами. Больше, больше… Пока он не забудет, что их вообще когда-то сближало. Он с силой стряхивает пепел с сигареты, и тот отваливается вместе с подожженной частью. Блять, нет… Какавача рефлекторно наклоняется к еще тлеющему угольку и подкуривает прямо от него, при этом растягивая губы в подобие измученной улыбки. На что у него точно нет сил, так это на то, чтобы идти обратно на кухню. Последний раз он делал так… осенью. Голова реагирует на воспоминания о ней вспышкой мигрени — это было ужасно. Тогда не было ничего, кроме глухой самоненависти, безнадеги, серости и апатии. Тогда он не мог спать, потому что было даже холоднее, чем сегодня. Тогда он трясся не за конкретные вещи, а по привычке — потому что мир был не просто опасным, но непонятным. И тогда он не просто терял куски себя, но даже не замечал, как они отваливаются. Он делает последний затяг и прикрывает глаза, вымачивая под краном руки вместе с бычком. Лучше ли ему сейчас? Вряд ли. Сейчас тоже отвратительно. И что же это получается, вся его жизнь — это бесконечный выбор из одинаково хуевых опций? Волшебно. А хуже всего осознание того, что ничего этого не было бы, если бы не сраный Бутхилл. Сраный, ублюдошный Бутхилл, у которого сигареты в тысячу раз вкуснее и с которым тепло по ночам. Ебучий Бутхилл, который привозит конфеты и смотрит преданными глазами. Блядский Бутхилл, с которым они вместе сыграли мелодию, которую Какавача не может выкинуть из головы, агх! Блядский Бутхилл!..

…по которому он ужасно скучает.

Какавача болезненно сводит брови и жмурится, выходя из ванной. Бычок летит в унитаз — от одного же никаких проблем не должно быть, верно? Он вслепую проходит до дивана, садится сквозь боль в спине. Мышонок лежит на своей подстилке в коридоре. Его обсидиановые глазки слабо, обиженно поблескивают. Какавача смотрит на него. Пес смотрит в ответ. Он наклоняет голову на одно плечо, затем на другое, и пес повторяет за ним, как собственная тень. И Какавача вздыхает. — Мелкий… иди сюда, — он легонько хлопает по своим коленям. Мышонок, видимо, тут же забывает все обиды и семенит к нему, поцокивая коготочками об паркет. Какавача позволяет ему устроиться на своем животе и закрывает глаза. Он очень старается не проводить в своих мыслях аналогии между пушистой шерсткой песика и волосами Бутхилла. Благо, ему не приходится прикладывать для этого больших усилий, ведь уже через пару минут он проваливается в дрему. Не соврала Тува… Мышонок ведь и правда успокаивает.

…

Утро встречает его запахом крепкого кофе и резью в глазах. С трудом проморгавшись, Какавача обнаруживает, что Мышонок уже слез с него и убежал тявкать под руку хозяйке. Такая вот она собачья любовь: близость близостью, но завтрак по расписанию. Вздохнув, он садится и разминает отекшее лицо ладонями. Голос Тувы приветствует его из кухни: — Доброе утро! Давай, не тяни Мыша за яйки, приходи скорее! Какавача хмуро усмехается, прежде чем пойти умываться. Да уж, ванную, наверное, уже по праву можно считать его комнатой в этой квартире. Даже бычок в унитазе остался с ночи… Упс. Он смущенно цокает языком — он искренне думал, что смыл его. Имеет ли смысл исправиться и выкинуть по-человечески?.. Тск, в пизду. И так уже все все поняли. Худо-бедно приведя себя в порядок, он убеждается, что бычок смылся до конца, и приходит на кухню. Тува, завидев его, неоднозначно хмыкает, а затем кивает на усыпанный крошками стол. — Кофе тебе сделала. — Спасибо, — кивает он, осматриваясь. — А где?.. — он тормозит, перебирая воспоминания о вчерашней ночи в поисках имени ее жениха. — Уже на работу ушел, — отмахивается она. — Мне, кстати, тоже скоро на репетицию, так что не тупи сильно. — Понял. Какавача говорит это и садится к своей кружке остывшего кофе, хотя на деле он не понял ровным счетом нихера. Над столом витает очевидный намек, однако он не может расшифровать, на что именно. Либо же отчаянно делает вид, что не может, во имя собственного спокойствия. Пока он посасывает прогорклую жижу, от которой у него, откровенно говоря, спазмирует горло, Тува присаживается напротив и складывает руки некрепким замочком. Какавача смотрит на него искоса, наполовину спрятавшись за кружкой — сейчас определенно что-то случится, и выглядит оно так, будто приятного в нем будет мало. — Слушай… — начинает она с виноватым вздохом. — Я… знаю, что обещала этого не делать, но… Я все рассказала Мире. Прости. Но мне кажется, что это необходимо. — Ты… — Какавача давится кофе и прикрывает рот ладонью. Мокрый кашель сотрясает его тело, отдается болью в пояснице, оставляет мутно-коричневые следы на ладони. Он с трудом поднимает на собеседницу взгляд. — Прости… что ты сделала?.. — Я знаю, черт… — та потирает лицо. — Прости, мне правда стыдно, но… Я не могла поступить иначе. — Могла. Раньше ты никогда бы меня ей не сдала. — Сейчас — не раньше, Вача, — отрезает она, прежде чем усилием смягчиться. — Пойми, она волнуется о тебе. Полгода назад ей очень не давал покоя твой новый парень, она буквально спать толком не могла. Я с ней ночами переписывалась, чтобы не оставлять наедине с ее тревогой… Я говорила ей, что ей просто кажется, и с тобой все будет в порядке. И как я могу сейчас умолчать ей о том, что с тобой происходит?! — А ты будто охуенно понимаешь, что со мной происходит, — огрызается Какавача. — Я понимаю достаточно, чтобы видеть, что тебе нужна помощь! — прикрикивает Тува. — Я знаю, это не самый благородный поступок с моей стороны, но и ты меня пойми! Как я могу скрывать от своей подруги то, что над ее братом издеваются в отношениях?! — Заебись! — он вскидывает руки, уже совершенно не контролируя истерично-гневный тон голоса. — Она твоя подруга, ты о ней заботишься, волшебно, я понял. А я тогда кто? — Ты!.. — она напрягается всем телом, прежде чем выдохнуть — медленно, степенно. — Ты — ее родственник. И человек, которому я желаю всего наилучшего по жизни. Правда. — Вау… — Какавача звонко шлепает руками об свое лицо, сползая по спинке стула в позу бесформенного мешка. — Ну спасибо, хули. Еще одна проблема, которую мне надо разгребать. — А нахуй ты пришел, скажи мне, пожалуйста?! — наконец она полностью теряет самообладание. — Нахуй ты пришел, если ты не хочешь разгребать проблемы?! Тут что, по-твоему, ночлежка или, может, реабилитационный центр?! — Тут как минимум дом человека, которому я доверял когда-то! — Что ж, тогда я тебя поздравляю, ты отведал собственной пилюли! Ведь ты тоже человек, которому я когда-то доверяла. Эти слова эхом рассеиваются над их головами. Они смотрят друг на друга с полураскрытыми ртами и полными обиды глазами — разница лишь в том, что в Туве эта обида старая и покрывшаяся коркой. Наверное, именно поэтому она приходит в себя первой, принявшись убирать со стола чашки и смахивать крошки в тряпку. — Это… уже неважно, — хрипит она, не глядя на собеседника. — Что случилось, то случилось. Мира приедет забрать тебя через, — она подносит к лицу запястье с часами, — десять минут. Уверена, будет не так плохо, как ты думаешь. У страха глаза велики, знаешь пословицу? — Господи, ты прикалываешься… — из горла Какавачи вырывается смесь измученного стона и полубезумного смеха. — Блять, зачем я пришел к тебе… — Не поверишь, у меня тот же вопрос, — фыркает Тува, прежде чем пройти в коридор и показательно сорвать его пальто с вешалки. — Давай. Мне тоже надо выходить. Она натягивает сапожки, вешает на руку зонтик, наказывает Мышонку быть за старшего. Какавача тоже одевается — движениями дерганными, исполненными едва контролируемой ненавистью ко всему живому. Разумеется, блять! Как он мог ожидать какой-то чуткости?! Откуда у нее вообще, сука, хоть какое-то понимание того, через что он проходит?! И тут речь даже не про заполонившие его жизнь тайны, ах, если бы, нахуй! Нет, она в принципе лишена перспективы, которая необходима, чтобы понять их с Мирой отношения. Она-то единственный ребенок в семье, нет, более того, она ребенок, которому хату отдали! Откуда ей знать, каково это — с самого детства быть в режиме выживания, быть продуктом ошибок родителей, пытаться защитить последнего члена семьи от себя и при этом не тонуть самому, ха-ха! Ва-ау! И еще строит из себя такую всю правильную, говорит о каких-то там, блять, шагах, принятии, еще какой-то хуйне! Мира подруга ей — м, да, отлично! А Какавача как всегда один, дефектный, которого надо поучать и за которого надо решать, что ему делать! Ура, жизнь! Как он любит жизнь и весь этот мир! Давясь этими мыслями, он выходит на улицу вслед за Тувой. Та оглядывается, набирает сообщения… Спасибо хоть за руку его не держит. Нет, правда, спасибо огроменное. Какавача и так не собирался терпеливо выжидать своей кары, но таким образом ему даже исхитряться не надо, чтобы спрыгнуть с крючка. — Она сейчас… Эй! Голос Тувы растворяется за спиной так же быстро, как ее уютный дворик сменяется людной торговой улицей. Какавача ненавидит бегать, но он снова бежит без оглядки, на пределе своей скорости. Снова бежит, захлебываясь слезами и яростью, пытаясь скрыться от вездесущего одиночества и обиды. Разве что в этот раз не по битому асфальту, но по цветастым кирпичикам, мимо аккуратно постриженных деревьев и блестящих вывесок. Мимо мира, который существует прямо под боком, но кажется более неприветливым, чем самое дно темной илистой канавы. Он бежит и в этот раз точно знает куда. Туда, где все началось. Туда, где принимают. Туда, где ему всегда будет место.

…

В стойле пахнет сеном, землистым навозом и влажноватым деревом. Недавно по крыше стучал дождь, похожий на отдаленный, стройный марш небесных войск. Бутхилл елозит вилами по одной и той же подстилке уже… достаточно долго, чтобы Майор в соседнем деннике начал недовольно фырчать. И Бутхилл понимает: он действительно работает непозволительно медленно. Дома его бы уже за уши оттаскали за разгильдяйство. Однако он ничего не может с собой поделать: чуть задумывается — и тут же улетает далеко в свои мысли. Он прождал Вачу сегодня дома весь день, не один раз выходил его искать, даже наведывался в Кандалы, где Алмаз исходил на дерьмо и требовал разобраться с ситуацией или «сам пойдешь натирать бокалы, как хуи, пидор бесполезный». Видимо, завтра Бутхилл и пойдет, куда деваться… Хотелось бы деться, конечно. Хотелось бы в один день проснуться и… вот не просыпаться. Переродиться в какой-нибудь кислород, чтобы больше не было ни переживаний, ни боли, ни бессонницы, ни работы, ни долга… Но Бутхилл, разумеется, понимает, что как раз из-за последней части он бы всеми силами попытался вернуться обратно в тело, стань он кислородом. Он, может быть, денег к тридцати годам не накопил, да и знаний… Зато накопил полный кузов ответственности. И когда… бывшая девушка Вачи взяла трубку, он почувствовал искреннее облегчение. Он наивно предположил, что на этом все и закончится — не сразу, конечно, но… Блять, он как всегда идиот. Это уже как данность. Он идиот, потому что снова подумал, что какая-то эта его сказочная любовь, о которой он продолжает мечтать вопреки фактам, поможет разрешиться всем проблемам. Только… очевидно, реальность придерживается иного мнения. И все, кто в ней живет, — тоже. Это он один, блять, особенный, альтернативно одаренный, в фантазиях порхает. — Ты закончил? — голос Айка вырывает его из раздумий. — А?.. А, нет, прости… Сейчас закончу. Хозяин ранчо проходит вглубь стойла и качает головой, осматриваясь. — Эдак ты до второго пришествия колупаться будешь, — вздыхает он. — Что происходит с тобой, голубок мой? Бутхилл вздрагивает. Уж лучше «псина». — Я же просил меня так не называть. — Да я ж всех так называ- — Айк. Меня — не надо. — Ладно, ладно… — кряхтит тот, подхватывая ближайшую лопату и открывая дверь в соседний денник. — Так чего стряслось у тебя? Бутхилл грузно вздыхает. Что у него не стряслось? Он ответственен за избавление от тела Гаянэ. Тот, кого он считал лучшим другом, оказался… предателем, наверное. Бутхилл еще не определился с тем, как хочет это называть. А теперь его отношения разваливаются у него в руках, как это сраное сено, которое он все никак не может нормально уложить. А еще Обсидиан мутит что-то невнятное, и Сварог отказывается с ним сотрудничать, пока угроза от «Гончих» становится с каждым днем все более явной. Стакан не наполовину пуст, стакан кинут об стену и разбит на куски. И даже работа в конюшне не может его от всего этого отвлечь. — Айк, — выдыхает он спустя пару минут тихой работы, — а как ты понял, что твоя жена — «та самая»? — Да… — тот скрипуче растягивает гласную. — Никак, наверное. Само как-то получилось. Родители нас сватали, а у нас других вариантов не было, вот мы и сошлись. — Просто «сошлись»? Никаких ссор, ничего? — Пф-ха! Как же, как же, скажешь еще… — смеется он, прихрюкнув. — Да мы друг другу глотки грызли первые пару лет, ух! Ой, мама родная, да я такие гадости говорил, такие словища страшные, даже не думал, что знаю их!.. А сколько раз она мне пощечины отвешивала, у-у-у! По одной на каждую звезду в небе! Ой, как мы бесились, словами не описать… И ничего, как видишь. — А как… как так вышло-то, что ничего? — Ой, один бог ведает, милый, один бог… Выросли, может, не знаю. Мне матушка всегда говорила, что я пойму, когда вырасту. Честно тебе скажу, — Айк озорно подмигивает, — до сих пор не понял. Но вырос. Теперь такое же своим детям говорю, думаю, авось они разберутся. А может, нет премудрости никакой, просто молодняк так осаживают, чтоб когти не рвали почем зря. Одним словом… Знаешь, мы за годы друг друга увидели со всех самых плохих сторон. Уже как-то… вот оно, ну, дальше как будто бы только лучше будет. А ежели не будет, то я все самое гадкое увидел уже, не удивишь меня этим. — А у тебя никогда не было страха, что это твое «гадкое» ее оттолкнет? — Когда-то. Только, знаешь, ее ж гадкое оно тоже не лыком шитое. Кто ж ее такую терпеть будет, если не я, а? — он слегка пихает Бутхилла локтем. — Притерлись мы, притерлись… Уже и не представляю себе, как бы был без нее, голубушки моей ненаглядной, горлицы… Айк продолжает еще что-то ворковать про то, как любит свою избранницу, а Бутхилл уходит в соседний денник. Ну… Вача не ангелок, он и сам это прекрасно знает. Однако одно дело — быть «не святым», другое — с дьяволом говорить на «ты». А Бутхилл даже не на «ты», он за руку с рогатым каждый день здоровается. То, что Айк говорит, определенно имеет смысл, но… как Бутхилл может надеяться на то, что с его «гадким» смирятся, если он не может смириться с ним сам? — На, — Айк насильно втискивает вожжи в его кулак, — я сам тут закончу. — Д-да в смысле… — опешивает Бутхилл, переводя взгляд с него на свою Черемшу. — Я же- — Ехай, кому сказал! — Айк подгоняет его ударом по бедру, точно в этой ситуации лошадь — он сам. — Все равно ничего путного не сделаешь в таком состоянии. Проветрись давай. — С-спасибо… — шепчет Бутхилл, одним махом запрыгивая на Черемшу. Он спешит убраться с конюшни как можно быстрее — не потому что волнуется, что Айк будет недоволен, но скорее потому, что сам себя ругает за отлынивание от работы. Подумать только… В подростковые годы его хлебом не корми было, дай балду попинать, теперь — один только труд и приносит отдушину. Видимо, это то самое «вырос», о котором Айк говорил. Мокрые стебли мятлика хлещут его по открытым голеням. Теплые окошки домов мелькают вдали. Майский воздух, наполненный удушливым ароматом цветения, заземляет и дарит ощущение свободы одновременно. Где-то в лесу поют свои трели лягушки — протяжно, басисто. Бутхилл обожает кататься без седла — это создает чувство какого-то безусловного единения с природой, с животным. Черемша под ним довольно пыхтит и отплевывается от попавшей в рот влаги, а ее пышная грива развевается на ветру, щекоча его шею и руки. Мир такой… красивый. Жаль, что очень кратковременно. И жаль, что совсем не для него. Они останавливаются у той самой шаткой ограды, где они сидели с Вачей в январе. Та держится до сих пор — кремень прямо, Бутхиллу б ее стойкость. Лошадь тормозит, а Бутхилл прикрывает глаза, пытаясь воссоздать в голове тот самый момент: холодные руки, жгущие шею, вкус его губ, как первый глоток свежей воды за всю жизнь… и звездное небо, что мерцало завораживающе и приветливо, будто с обещанием, что впредь так будет всегда. Вздохнув, он откидывается на спину Черемши и слегка ерзает, укладываясь поудобнее. Лошадь переминается на месте, покусывает ближайший стебель. Когда Бутхилл кормил ее сегодня, он едва сдержался от того, чтобы сложить пальцы лодочкой и позволить ей прикусить. Не стал. Побоялся, что ей будет стыдно, что сделала ему больно. Будь она чуть смышленее, понимала бы, что он из тех людей, которым положено причинять боль. — Эй, Черемша, — зовет он хрипло, устало. Лошадь навостряет уши, — ты это… Ты прости, что я так редко к тебе приезжаю. Знаешь, жизнь-негодяйка последнее время душит несусветно… Я все пытаюсь поспеть за ней, но в итоге спотыкаюсь об свои ноги. Чего смеешься? — журит он в ответ на фырканье кобылы. — Ты ж сама спотыкалась, я видел, как ты ходить учишься, не устраивай мне тут. Да-а… Мне Яшма, знаешь, что сказала? Сказала, что Эрен, как из тюрьмы вышел, Картежника искал, н-да… — на этих словах он начинает бессознательно тереть пальцы в щепотке. — Поквитаться, говорит, хотел… А его к тому моменту уже я, тск… И вот чего я должен с этим делать, а? Я почему-то не могу на него злиться. Он, может, и подгадил в своем роде, но он же… Он же не специально это, понимаешь? Я вот понимаю. Не знаю, не получается у меня его винить. Хотя у меня теперь из-за этого вся жизнь под откос идет. А впрочем… Да нет, не из-за этого. Сам виноват, как всегда, олень тупой, — он горько смеется. Лошадь качает головой и вертит ушами. Ее мышцы ходят под лопатками, будто ободрительно похлопывая по спине. — Эх, Черемша… Вот ты меня слушаешь всегда, а я к тебе еле-еле приезжаю. Хотя, может, потому и слушаешь, что не видимся? Не успеваю я дряни тебе наделать, хах… Наверное, это к лучшему, знаешь? А то от меня одни неприятности. Завтра вот пойду в «Кандалы», там тоже как-нибудь проебусь… Ты только не рассказывай никому, что я тебе тут наговорил этого всего, ладно? Не расскажешь? Ну, спасибо, родная. Он кряхтяще вздыхает, подкладывая руки под голову, и обращает взгляд на небо. Хм… Дождь ведь давненько кончился, разве нет? Плохо ли то… что он совершенно не видит звезд?