Постоянный клиент

Люстра в потолке бьет по глазам — яркая, как солнце. Какавача бы предпочел ее настоящему. Это солнце никогда не отворачивается. Не прячется за ширмой облаков и не пугает громом, когда хочет осудить. Именно этот свет, пусть и не живой, всегда остается рядом — везде, всегда. Тогда, когда он хочет отхлестать Бутхилла по лицу и тогда, когда хочет оторвать сам себе руки. Тогда, когда чувствует себя неуязвимым и тогда, когда каждый шаг ощущается, будто его насильно волочут по грязи. Это сияние освещает всегда и одинаково ярко, с какого бы глубокого дна он на него ни смотрел. Поэтому Какавача продолжает возвращаться. Поэтому мнет в кармане стопку колючих купюр. Откуда они у него? Стыдно признаться. Весь сегодняшний день он провел в барах. Поразительно, но не для того, чтобы нажраться. По крайней мере пока что. Для начала ему нужно было поднять денег на минимальную ставку, поэтому… Поэтому простите, дорогие коллеги, но теперь содержимое баночек с чаевыми, так доверительно выставленных на стойку, теперь принадлежит ему. Эти купюры жгут ему пальцы. Какая-то часть его личности просит разорвать и выкинуть их, но ведь сути это не изменит. Девушку в окошке не волнует то, что они измяты до неузнаваемости. Она проверяет их на подлинность и принимается отсчитывать фишки с безразличием человека, для которого подобные проявления чужой слабости — лишь часть работы. Какавача привык наливать с таким шоты водки. Вместо измятых купюр в ладони ложится стопочка цветастых фишек. Взволнованное сердце бьется до боли быстро. Грязь ли это? Не то слово. Но человек, если судить по библии, из грязи создан. В какой-то мере Какавача сейчас просто возвращается к самому естественному своему состоянию. Разумеется, самым первым рефлексом для Какавачи было проверить его любимые автоматы. И, снова разумеется, ни одного из них в зале он не встретил. Ну да, да… Алмаз, сволочь плешивая, убрал все как раз тогда, когда они понадобились! Волшебно просто! Вот мог бы Какавача спокойно придержать это знание, но не-ет… Не-е-ет, Бутхилл его надоумил поучаствовать в деле Дагоберта. И вот, пожалуйста! Впрочем, ладно, ладно… Что он, лох какой-то, не сможет поднять деньжат своими силами? Голова еще на плечах, логика фурычит — справится. К тому же, ему сильно много не надо: только на достаточное количество бухлишка, чтобы не в зашквар было лечь спать на скамейку в парке. Однако стоя за первым доступным столом для крэпса и выигрывая пусть и не колоссальные, но приличные суммы денег, на которые пьет шот за шотом, Какавача начинает задумываться о том, что как-то он себя недооценил. Зачем ему спать на улице, если он может снять отель? Не в Миге, в Миге у него паспорт потребуют, но где-нибудь на окраине — вполне вариант. Хотя там под боком Сигония ебаная, чтоб ее метеоритом пришибло… Тогда можно найти какое-нибудь антикафе и вырубиться там. Это уже звучит как неплохой план. Если же выпить четвертый «Сайдкар» за час и подумать еще усерднее, то и этот план начинает казаться смехотворным. В какой момент его стандарты так низко упали? Почему он позволяет себе даже рассматривать такой вариант, как побираться непонятно где, будто бомж какой-то? Почему у него дома прямо сейчас спит маньяк, пока он сам не знает, куда приткнуться? Может, пойти и выгнать его нахуй? Эта мысль обжигает горло вместе с глотком коньяка со дна бокала — руки бы оторвать местному бармену. Нет, Какавача не вернется к себе домой. Да и «домой» в этом случае — преувеличение вопиющее. «Дом» — это там, где уютно и спокойно. То, где он живет, — это лишь место временного пребывания, вписка, так сказать. Он жил там не потому что ему там нравилось, а потому что эта квартира находилась в более-менее обслуживаемом доме в какой-никакой близости к «Кандалам». Он рот ее ебал и не чувствует к ней никакой привязанности. Какавача усмехается, глядя на то, как дилер выкидывает очередную семерку. Пха! Такими темпами он себе и на посуточку наскребет. Много кто из собственников закрывает глаза на отсутствие паспорта, если дать хорошенькую сумму на лапу… Да-а, можно посуточку. А может, переехать одним днем вообще? А что, раньше часто так делал. А потом что будет? А не похуй ли?! «Потом» и слезами он уже вчера изошел. Сейчас время отдыхать. Дальше — разберется по ситуации. Кстати об отдыхе, крэпс больше не вставляет. Первые полчасика было весело, а теперь скука смертная. Надо догнаться спиртом и пойти куда-нибудь еще — желательно туда, где стоять не надо, а то ноги уже совсем не держат. Сыграв последний раунд и распихав по карманам фишки, Какавача уходит к бару. Ну или в сторону, в которой он последний раз видел бар — честное слово, он готов поспорить, что сраная стойка в этом казино умеет перемещаться в пространстве. Он уже и влево сходил, и вправо, и по диагонали и буквой «Г», как конь, но каждый раз утыкался либо в стену, либо в чью-то спину. Вот и в этот раз он спотыкается об чью-то ногу и даже не извиняется, планируя упетлять вперед по залу, однако незнакомец хватает его за запястье: — Слышишь, шкет, ты совсем обурел?! Какавача и рта разинуть не успевает, когда его дергают и едва ли не заваливают на ближайший стол для блек-джека. Он хватается за угол и пыхтит, пытаясь удержаться на ногах, пока фигура незнакомца колышется за упавшей на его глаза челкой. — Бо-оже, что за стыд, куда охрана смотрит? Ты че, нарик, что ли?! Как тебя пустили вообще?! — Извините, — смазанно бурчит Какавача. — Чего? Ты сам-то слышишь, че говоришь? Я вот нихера не слышу! — Мужик, че ты доебался? — он вскидывает лицо, и на секунду его слепит маслянистым бликом. Незнакомец замирает, а у Какавачи уходит несколько секунд на то, чтобы осознать, что то не был свет от люстры. Зрение с трудом фокусируется на лысине и на дородном лице, которое изумленно разинуло рот. Вот так… встреча. — Какао!.. — выдыхает мужик. Судя по интонации, он сам еще не определился, какие эмоции испытывает. Какавача потерянно моргает, приходя в себя. В памяти постепенно всплывают образы его и его дружка, а также злосчастных часов, которые он потом лично завозил на работу к этому гандону, потому что не было денег на курьера. — А где?.. — Кто? А, часы те, — мужик ухмыляется. — Да я не помню уже. Поносил, надоели, снял. — Я вообще-то говорю про твоего ебыря усатого, — перебивает Какавача. Ни в жизнь он не признается, что говорил о часах, а уж тем более — о том, что беспечность лысого его задела. — Ебыри — это у тебя, у меня — товарищи. Ты лучше скажи мне вот что, Какао… — его ладонь угрожающе сжимается на запястье и тянет за собой кожу, будто делает детскую «крапивку», — …какого черта ты опять здесь ошиваешься? У нас же с тобой был уговор. Тск!.. Гнида злопамятная. Не сдал бы Какавача пушку охране, сейчас ткнул бы в его рыло свиное, чтоб хрюкало поуважительнее. — Я свободный человек, хожу где хочу. — Да какой же ты человек! — гогочет мужик. — Ты в зеркало смотрел? По виду — червяк дождевой, по характеру — крыса помойная! — В твоем возрасте бы думать о том, как зубы не потерять вместе с волосами, а не обиды держать четырехлетней давности, — шипит Какавача, дергая рукой. — Я вообще до бара шел. Просто отвали от меня, и нам не придется больше пересекаться. — До бара, м? — лысый ухмыляется, и его подбородки мерзко мнутся, будто мехи ветхого баяна. — А садись-ка сюда. Я тебя угощу. — С хера ли? — Ну как же… За встречу старых знакомых! Он впивается в руку настолько сильно, что начинают неметь пальцы. Лицо Какавачи искажается гримасой: естественно, мужик не может просто взять и выгнать его — скорее он сам отхватит от охраны, если начнет чинить свои порядки. Он просто хочет вывести на эмоции, как вывел в тот самый день, запугать. Только он не учитывает того факта, что Какавача — ха! — даже Алмазу дважды рога наставил в этом самом казино! Лысый думает, что запирает его с собой за одним столом, но все в точности до наоборот. И Какавача не прочь на пальцах объяснить ему его ошибку. — А знаешь что? Угости, — щерится он, сразмаху приземляясь на противоположный стул. Уже через минуту перед ним красуется граненый бокал с «Ла Фрог»-ом, а мужик постукивает пальцем по столу, призывая дилера раздать им первый раунд. Какавача прикусывает свой язык и чешет шею, мысленно разогревая себя перед партией. Наконец-то что-то интересное… А то завял за этими обычными игрульками с детскими ставочками. — На что играем хоть? — спрашивает он. — На зубы твои, — подмигивает лысый. — Это как? — Как слышал. Если проиграешь — я догоню тебя на улице и выбью зубы. — Ты обиделся, что ли? Ладно тебе, мужик, у тебя своих еще хватает. Чтобы точить зуб, достаточно всего одного, не драматизируй. — Так принимаешь пари или нет? — он протягивает Какаваче ладонь с улыбкой угрожающе-заигрывающей, будто не о больных фантазиях рассказывает, а предлагает где-нибудь уединиться. Тот принимает рукопожатие, насмешливо фыркнув. Он искренне сомневается, что дядька действительно сможет его догнать. Быстрые ноги зубы берегут — пословица такая теперь есть, он сам придумал. На злобу дня. — Так а ты что поставишь? Только я сразу предупрежу: мне зубы твои даром не нужны, они у тебя стремные. — Что попросишь, то и поставлю. Хоть дозу тебе очередную, торчок позорный. Какавача лишь ухмыляется, откидываясь на спинку стула. Что б ему такого попросить, хм… Может, заставить лысого снять ему хату на месяц? Или сразу на полгода? А что, часики свои распродаст, если хватать не будет. Или, может, сразу билет куда-нибудь на курорт, в Охему условную? Там, говорят, благодатно, тепло, солнце не садится… Улетел бы да забыл обо всей этой дичи как о страшном сне. Хотя… с Мирой же надо что-то делать, ай, блять… Два билета тогда? В таком случае продаст не только часы, но и зубы гнилые свои. Пойдут куда-нибудь ученым, в центр исследования, м… Да хуй его знает, сначала б выиграть, а потом остроумничать. — Знаешь, Какао, я даже соскучился… — Давненько не нагибали тебя в блек-джеке? — Вот потому и соскучился. Я еще никогда в жизни не встречал более жалких, самодовольных уебков, чем ты. Ты, знаешь, как дерьмовое кинцо: челюсть сводит от стыда, а отвернуться все равно не можешь. Есть в этом какая-то… — он вздыхает, подперев подбородок руками, — …поэзия. — Вы, батенька, если и поэт, то максимум глаголами рифмуете. — Уж какая муза, такие и рифмы, Какао. Блять, еще раз он это скажет, и Какавача ему точно врежет. Ему тошно слышать этот огрызок имени. Его полное идет от каких-то древних авгинских корней и означает что-то вроде «счастливчик». Сейчас он покажет этому уебку, почему его так назвали. — Стоп, — он останавливает дилера. Семнадцать очков — не много и не мало, он не повторит свою старую ошибку. Лысый вытирает лоб платочком. Он добирает, пожевывая свои губы, и Какавача решает его подбодрить непринужденной беседой: — Я думал о том, чтобы заставить тебя купить мне два билета в Амфореус, если ты проиграешь. — А что там, кокаин дешевле? Он усмехается. — Там — вилла на берегу моря, которую ты мне снимешь на полгода. Сдюжишь такой бытовой расходик? — Сейчас вопрос в том, сдюжишь ли ты победу, — его заплывшие глаза блекло сверкают, когда в руке набирается двадцать очков. Блять. Какавача начинает ерзать на стуле, но тут же прекращает из-за боли в спине. До сих пор алкоголь довольно успешно притуплял телесные ощущения, и он почти забыл о том, что у него проблемы с почками. — Ах, какая досада! — мужик загребает себе стопочку его фишек и облизывается. — Почему такой понурый вид, Какао? Ты не переживай, я тебе жевательные оставлю! — Рано радуешься. Это просто разогрев. Какавача скалится, а сам чувствует, как по ребрам расползается тупое, щемящее чувство. Блять, эти почки всю малину портят. Надо просто догнаться. Пока дилер раздает следующий кон, он подносит к губам бокал. Вкус виски обжигает язык — торфянистый, с налетом лекарственности. Раньше он никогда не смущал, но сейчас… мать его, он напоминает металлически-еловое амбре поцелуя с Бутхиллом. Он задерживает напиток во рту и катает его под губами, стараясь привыкнуть, но горло отказывается пропускать жидкость дальше. Спустя несколько попыток сглотнуть он сцеживает напиток назад в бокал сквозь стиснутую челюсть. Мужик смеется, а Какавача с усилием проводит языком по зубам, будто соскребая с него вкус. Горло сотрясает рвотный позыв. Почки ноют. Карты шелестят об перчатки. Дилер берет второй раунд. Какавача продолжает в своей голове повторять слова про разогрев, но у него дергается глаз. Если он не выиграет следующий, у него не хватит денег на еще одну ставку. Он хлопает себя по щекам. Обычно игра на грани его будоражит. Сейчас все иначе. Он садился за стол заряженным, но теперь его футболка липнет к спине от холодного пота. Что будет, если он проиграет? Действительно ли мужик полезет бить его по лицу? Его это, если честно, пугает не так сильно, как осознание того, что Госпожа в очередной раз над ним издевается. Это могло бы быть весело в любой другой день, но не сегодня — не тогда, когда он буквально вверил ей последние крохи своей судьбы. Силуэт мужика колышется, складки на его шее начинают казаться похожими на широченные ухмыляющиеся рты. Какавача рвано хватает воздух губами, наблюдая за тем, как на стол ложатся карты — уже не отмеченные мастью, но поплывшие, как оспой, черной крапинкой. Глаза начинает щипать. — Что случилось, Какао? Где вся твоя спесь? Лысый говорит еще что-то после, но Какавача не слышит. Как отбойный молоток, в голове шумит одна мысль: еще секунда, и он выиграет. Еще одна карта, и все будет хорошо. Пусть масти на ламинированной бумаги выглядят, как грязные прожилки в подтаевшем снеге или точки кариеса в эмали, он убеждает себя в том, что все под контролем. — Добор? — дилер смотрит на него взглядом безразличным — таким, с каким Какавача выслушивает истории о разбитом сердце от очередного алкаша. Его пальцы барабанят по столу уже не столько отдавая команду, сколько из-за тремора. У него ужасно болит голова. Он чувствует себя склизским и отвратительным из-за покрывшего все тело пота. Смех мужика ревет на все казино, а Какавача вскакивает из-за стола еще до того, как его последняя карта ложится в руку. Он слышал достаточно. Сквозь шум крови в ушах и металлический вкус на деснах. Он слышал, как мужик зовет его и вскакивает со своего места. Он слышал, как ругаются люди, которым он наступал на ноги, и как пищит сейф, в который он отдал на хранение пистолет. Он слышал, как шелестит пальто, которое он спешно натягивал на бегу к выходу. Теперь он слушает, как гремит Золотой Миг, пока он кубарем скатывается вниз по лестнице. Золотые огни казино жгут затылок, кажущиеся враждебными огнями на факелах разъяренной толпы. Веселая музыка, мешающаяся с шумом автострад, жужжит, как забравшаяся глубоко в ухо муха. Тело хочется разобрать на части, чтобы ноги перестали трусливо бежать, а спина предательски болеть. И все это наперебой с пульсирующей в голове мыслью о том, что его последняя надежда, та, на кого он всегда полагался и всецело доверял, предала его. Как и все остальные в этом мире. В этом мире, который поет радостные песни и сияет теплыми огнями не просто без него, но несмотря на него. Он заворачивает за угол и останавливается. Ноги кажутся тяжелыми от растекшейся из спины боли. Какавача сгибается и кашляет, едва удерживая равновесие об стену. Мысли в голове все еще смазаны до неузнаваемости и собраны из кучи несопоставимых частей, будто кривой фоторобот. Зато лицо лысого, вбешавшего в подворотню следом, он видит предельно отчетливо. — Хорошее местечко ты выбрал, — сипло мурчит мужик. Он медленно приближается, хрустя кулаками. — Тут нам никто не помешает. — Не… подходи… — Э-э, нет, Какао… Ты в прошлый раз урок плохо усвоил. В этот раз я вдолблю его тебе в голову. — Не подходи, сказал! — Какавача вжимается спиной в стену, а его рука мечется к карману. — У меня пистолет! — Пф-ф! Да ты хоть держать его умеешь? Он делает еще шаг, и Какавача наставляет оружие на него. — Умею. Еще и стрелять умею. Показать? — шипит он, сплевывая на согласных. Мужик замирает. Он переводит взгляд с лица Какавачи на пистолет, потом на его трясущиеся ноги… И не отходит. Какавача щелкает предохранителем и встряхивает пушкой. — Подойдешь, и я выстрелю. — Дешевый блеф, Какао, — смеется мужик. — Готов поспорить, он не заряжен. — Поспорь, если- Договорить он не успевает. Лысый бросается на него с неожиданной прыткостью. Какавача только и успевает, что поджать руки и упереть пистолет в его живот, пока над ухом клацают чужие зубы. Мужик хватает его за волосы, его ноги бьют по голеням. Какавача шипит и пытается вывернуться, но чужой вес вдавливает его в стену настолько сильно, что он едва может дышать. Руки с пистолетом тонут в необъятном брюхе, булькающий смех обжигает слух вместе с болью в затылке. — Отпусти! Отпусти, уебок! — Или что?! Ты, гнида, научишься слово свое держать! — Да отпусти! Почему… Почему он не отстает?! Бутхилл говорил, что большинство отступают, когда видят оружие! А этот… Почему он?! Занесенный для удара кулак кажется тенью в темноте. Выстрел звучит совсем тихо благодаря установленному Бутхиллом глушителю. Кулак мажет, врезаясь в стену, отдача встряхивает руки… Все произошло так быстро, что Какавача не успел осознать, что сотворил, пока тело над ним не накренилось. Будто в замедленной съемке, он наблюдает за тем, как лысый плюхается наземь. Его глаза горят уже не ненавистью, а искренним непониманием, выкатывающиеся из орбит. Его губы шлепают в попытках что-то сказать, пока темная, как мазут, кровь булькает на губах и стремится по щекам. Какавача наблюдает за ним расширившимися глазами. Сердце совершает удар, который раздается в ушах раскатом грома. Он… Нет!.. Нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет! Нет! Блять, нет, черт возьми, нет! Пистолет выпадает из рук. Какавача плюхается на колени рядом с мужиком, а его руки принимаются беспорядочно ощупывать его еще трепыхающееся тело. Нет! Нет, пожалуйста, не… Пальцы находят рану и сжимают ткань пиджака над ней, словно искренне верят, что это может помочь. Они забираются внутрь, будто способны зашить. Жировая прослойка внутри кажется зернистой, похожей на свалявшуюся шерсть. Вязкая плоть хлюпает в попытках выразить то, что больше не может сказать хозяин. Какавача продолжает водить руками по его телу, захлебываясь рыданиями и с ужасом подмечая, как глаза мужчины закатываются все дальше в череп, а кровь с его губ затекает в его ноздри и пачкает воротник, волосы и плитку под собой. Господи, он… Он же!.. Пальцы скользят по экрану телефона, мажут кровью по губам в попытках сдержать плач. Мелодия, заменяющая гудки, звучит, как завывания поминального хора. Голос на другом конце звучит успокаивающе и разрушительно одновременно. — Солнышко? Солнышко, ты- — Бутхилл! Бутхилл, забери меня, умоляю! Прошу, прошу тебя, прошу… — Спокойно, малыш, я приеду… Тихо, тихо, что у тебя- — Бутхилл, я убил его! — всхлипывает Какавача, размазывая слезы по щекам и содрогаясь всем телом. — Бутхилл, он мертв, я… — Так! — прикрикивают на другом конце. — Не ори об этом! Где ты сейчас? — Бутхилл, пожалуйста… Пожалуйста… — Тихо, тихо… Вдох-выдох, вдох-выдох, малыш, давай, — на фоне слышатся хлопки дверей и шуршание, смешанное с поспешными шагами. — Мне нужна информация. Кого, как, где? — Тут… одного… У Алмаза в казино, тут- — В Миге?! — Д… Д-да… — Адрес! — Бутхилл рявкает так громко, что его голос на мгновение глушит. — Соберись! Где полиция, тебя кто-то видел?! — Я не… Я не знаю, я… Это, — он бросает быстрый взгляд вокруг, пытаясь вычленить хоть что-то из очертаний построек, — должно быть там, где Даг!.. — Тише! Мать твою, ты хочешь, чтобы тебя поймали?! — Прости!.. П-прости, я… — он жмурится и на пару мгновений замолкает, выравнивая свое дыхание. — Та подворотня… Мне кажется, это она, та самая. — Я тебя понял. Так, слушай меня внимательно, — его речь то и дело прерывается порывами ветра. — Ты сейчас должен уйти оттуда как можно осторожнее. Закрой лицо, спрячь руки, иди вниз по улице, там есть арка во двор возле фонтанчика. Спрячься где-нибудь, я посигналю дважды, когда подъеду. Улики. Убедись, что ты ничего не оставил. Как ты его убил? — Да! Да, точно… Точно, пистолет, пистолет… — бормочет Какавача, принимаясь вслепую шариться вокруг себя. — Только не бросай трубку, умоляю, не бросай… — Все хорошо, я с тобой, я уже еду. Ты нашел? — Нет… Нет, я пока не… Блять, — он продвигается чуть в сторону, продолжая хаотично елозить рукой по земле. На секунду ему кажется, что он нашел искомое — пальцы нащупывают что-то ребристое и металлическое, но оно не поддается. Тогда он отползает еще дальше. — Ты нашел? — Н-нет… — Ищи. Все будет хорошо, котенок, ладно? Я буду на месте через десять минут, просто держись. — Да… Да, я почти… Да, вот, я на- Где-то вдали раздается автомобильный гудок, и Какавача подскакивает на месте. Телефон выскальзывает из трясущихся пальцев. Экран на мгновение слепит глаза, а затем клацает об металлические прутья сливной решетки и проваливается вглубь. Голос Бутхилла разносится по трубам гулким эхо, прежде чем затихнуть насовсем, булькнув где-то в глубине. Какавача замирает. Бездна таращится на него. Он вглядывается в бездну, в которой больше нет и намека на телефон. Очередной всхлип вырывается из его груди, и он наконец отмирает, принимаясь пихать пальцы между прутьями. Слезы водопадом льются из глаз, пока он корябает ногтями металл и безрезультатно дергает за тяжеленную решетку в попытках поднять. Чей-то отдаленный смех и разговоры возвращают его в реальность, напоминая о том, что ему нужно прятаться. Не прекращая рыдать в свой рукав, он натягивает пальто на голову и срывается с места.

…

Каким-то образом они нашли друг друга и даже доехали до дома в целости и сохранности. Едва Какавача переступил порог собственной квартиры, ему снова захотелось плакать. Это место… он сбежал отсюда всего несколько суток назад, но оно ощущается таким неприветливым и чужим. Вот тут… он живет. Должен жить. Тут живет Бутхилл, который стягивает с него пальто и осматривает лицо. Он тут жить не должен, но… он единственный, кто остался. Наверное, это правильная реальность. По крайней мере единственная доступная ему после всего, что случилось. На ум почему-то приходят слова Алмаза о том, что все некрещеные по умолчанию попадают в ад, что ж… Какавача уверен, что он уже в аду. Какой смысл реветь по этому поводу? Он уже переступил все мыслимые и немыслимые черты, опустился так низко на дно, что оно стало потолком. Может… в пизду все это? Может, так оно и должно быть? Кха-ха! Да и реально, че сопротивляться?! Похуй уже на эту жизнь, и такая сгодится! — Так, прелесть, сходи сейчас в душ и иди отдыхать, ладно? — воркует Бутхилл, целуя его щеки. — Мне сейчас надо съездить посмотреть, что там с телом. Мы с тобой обязательно поговорим, когда проснешься, да? Да, золотко? Он заглядывает в глаза. За его взглядом прячется бездонная, бесконечная пустота. Для него это все обычное дело, и он живет так не первый год. Убийства и чистка улик для него будничны, моральные дилеммы — чужды. Завтра он будет вести себя так, будто ничего и не произошло. Он сам говорил, что приучил себя не думать слишком много. Пожалуй, пришло время и Какаваче принять тот путь, по которому он его за собой тащит. Назад он уже не повернет. Усмехнувшись, он притягивает Бутхилла к себе и впивается в его губы. Металлический вкус кусает за язык. От Бутхилла он или от него самого? Уже насрать. С волками жить — кровушку пить. — Малыш, Вача, нет, солнышко… — бурчит Бутхилл, пытаясь отстранить его от себя. — Сейчас совсем не время, милый, ну… — Нет. Сейчас самое время. Вставай на колени. — Прелесть, нет. Сначала мне нужно- — Нужно что? Работать? — Да. Работать, — он отстраняет его от себя с виноватой улыбкой. — М, — хмыкает Какавача, прикусив свою щеку, — как скажешь. Ключи оставь. — Что, прости?.. — Бутхилл наклоняет голову, потерянно моргнув. — Ты свой выбор сделал, — Какавача пожимает плечами, разворачиваясь к нему спиной и направляясь в спальню. — Очевидно, работа тебе важнее меня. — Ты серьезно сейчас?.. — Серьезнее некуда. Давай, поезжай, куда хотел. Вещи свои заберешь как-нибудь в другой раз. С этими словами он захлопывает дверь. Уже насрать, насколько эта манипуляция грязная: он получает то, что хочет. Сейчас он хочет, чтобы этот человек расплатился за все то, что с ним сделал. Не то чтобы это вообще возможно, — реплицировать что-то подобное — но хотя бы на вкус он попробует. Если он завел Какавачу — фу, как мерзко звучит это имя — в эту клетку, то как минимум они запрутся внутри вместе. За дверью стоит тишина. Он усаживается на край кровати и ждет. Уже через минуту дверь отворяется, и на его лицо выползает улыбка: он знал, что так все и будет. И вид побитой, затравленной собачьей морды искренне радует его глаз. — П-прости… — шепчет Бутхилл, опускаясь на колени. — Да ничего, — ухмыляется он, потрепав его за ухом в знак одобрения. — Тебе очень идет стоять на коленях, знаешь? — Д-да… Знаю. — Хороший мальчик, — он еще раз проводит пальцем по щеке, прежде чем отвесить по ней тяжелую, хлесткую пощечину. — Раздевайся. Мало что радует его так же сильно, как моменты, когда Бутхилл беспрекословно повинуется его приказам. Он с упоением наблюдает за тем, как рубашка сползает с плеч, открывая изуродованную, будто изъеденную молью, кожу. Под ключицей веднеется свеженький розовый шрам в виде сердечка — тот самый, который остался от их ночи в баре. Сегодня можно будет оставить еще парочку. Он, может, отказался от музыки, но никто не говорил, что он не может найти себя в других видах искусства. — Во-от так, молодец. Теперь… — он срывает с Бутхилла ремень и принимается обматывать им его руки за спиной. — Чтобы не было твоих этих «рояль упадет», да? — Да… За это он награждает Бутхилла еще одной пощечиной. Щенячьи глаза поблескивают, щечки горят. Бутхилл ведь сам всегда только этого и просит, извращенец ебаный. Кайфует небось, пока целует его колени и икры. Едва ли то, что они сейчас делают, является для него наказанием, если так подумать. Что ж, кнут и пряник вполне могут быть единым целым. Он подставляет большой палец ко рту Бутхилла, и тот без лишних вопросов обхватывает его припухшими губами. Язык приобнимает подушечку, забирается под ноготь, слизывая засохшую кровь. — Ну и мерзкий же ты, — смеется он, и Бутхилл отвечает на это жалобным поскуливанием. Разумеется, у Бутхилла стоит на это. Он чувствует ногой и видит дымку, туманящую темные глаза. Он не будет портить щеночку кайф: он уже достаточно наглотался стекла сегодня, и они оба заслужили веселье. То самое порочное веселье, которое существует только между ними двумя. Помнится, Бутхилл как-то признавался, что хотел взглянуть на него связанного и с членом во рту. Интересно, как он себя чувствует теперь, когда его больные фантазии воплотились в жизнь, но с перевернутыми ролями? Стыдно ли это, неловко? Должно быть стыдно. Он надеется, что стыдно. Этот человек слишком часто ставил его ниже своей работы и своих интересов, между тем позволяя себе водить за нос. Пожалуй, за все его проступки то, что они делают — это еще цветочки, нежнятина. Можно и поднять градус. — Знаешь, что у меня есть? — ухмыляется он, оттягивая Бутхилла от себя за волосы. Тот лишь медленно моргает, провожая взглядом его руку. Та ползет под матрас, недолго щупает, пока не извлекает из-под него Миротворец. — Ах какой, да? Красивый, — он играет Кольтом в руках и прикусывает губу, замечая, как участилось дыхание Бутхилла. — Тебе очень к лицу. С этими словами он подставляет дуло к чужим губам и взводит курок. Бутхилл колеблется. Его глаза бегают от револьвера к лицу напротив. — Вача, ты- — Авантюрин! — прикрикивает тот. То куцее имечко — пережиток прошлого. Пусть в нем и остается. Что-то в лице Бутхилла меняется, когда он слышит это. Его губы раскрываются, пропуская дерганный вздох, похожий на плач штормового ветра. Авантюрину по душе это зрелище. Если будет видеть его достаточно часто, может быть, сможет простить ту обиду, что кипит внутри. — П-прости… Авантюрин, пожалуйста- — Ну-ка! — он затыкает Бутхилла несильным, но грубым ударом стволом по участку кожи, где еще виднеется след от приклада гончих. — Говорить будешь тогда, когда я тебя спрошу. И разумеется, Бутхилл повинуется. Он горбится и съеживается, как послушная собака. Он не умеет иначе, и ему не нужно уметь. Когда он действует сам, последствия получаются катастрофические — это уже негласное правило. Авантюрин довольно ухмыляется, оттягивая стволом его щеку. Испещренный ухабами язык мелко подрагивает, когда его касается металл. Дуло во рту выглядит едва ли не безобидно на фоне ряда клыков, об которые оно клацает со звуками крохотных колокольчиков. А затем пистолет возвращается на язык и скользит по нему дальше, мимо влажно блестящих гланд. Авантюрин смотрит на этим завороженно и благоговейно, с мурашками вспоминая все те разы, когда был с принимающей стороны. А потом…

Щелк!

Глухо и разочаровывающе ласкает слух. Авантюрин чувствует его каждой клеточкой тела. С таким звуком закрывается дверца в крематорскую печь и сжимаются вокруг добычи челюсти диких животных. Он невинно смеется, наблюдая за тем, как спазмирует горло Бутхилла, когда из него извлекают ствол. Теперь… моя очередь. Его руки не трясутся, давно свыкшиеся с весом оружия. Он подставляет дуло к своему подбородку и прикрывает глаза, пока органы ходят ходуном и завязываются бантиком. Кто-то в качестве признания в вечной верности одевает друг другу кольца на пальцы, а они… Они делают вот это. — Нет, стой! — Бутхилл бодает его колено лбом и вертится в ногах, как пиявка в соленой воде. Но Авантюрин не слушает. Его предал Бутхилл. Его предала Тува. Его предала сестра. Его предала его Госпожа. Последнее, что ему осталось, — это предать самого себя. Он блаженно прикрывает глаза, позволяя ветру гулять по черепной коробке. Никаких мыслей. Никаких сожалений. Никаких мостов. Лишь бесконечное праздненство пепла, которое он сделает своим фейерверком. Палец ложится на спусковой крючок… — Нет! Выстрел гремит сквозь комнату. За ним следует короткий, острый плач разбитого стекла. Яркая боль вспыхивает на лице. Какавача дергается, приходя в себя. Свежий ручеек крови бежит по его губам из разбитого носа. Бутхилл сидит на нем, бледный, как сама смерть, и давящийся своим дыханием. Какавача медленно переводит взгляд за его спину и замирает. Из растрескавшегося зеркала на двери шкафа смотрит… что-то. Что-то с сияющими в полутьме глазами и плотоядной улыбкой во все лицо. Что-то с дырой от пули в районе лба. Что-то, чья грудь вздымается в ритм рассеевающегося эхо от выстрела. Что-то, что он совсем недавно считал собой. — Господи… Господи, прости, это… Шепот Бутхилла нарушает прерывистое постукивание. Один за одним кусочки зеркала вываливаются из рамы и падают на пол, позвякивая, как игральные кости. Какавача наблюдает за тем, как его жуткая улыбка расходится на части, постепенно оказываясь на полу. Он переводит взгляд на свои тяжелые, запачканные кровью ладони и горячий Миротворец в них… И его грудь сотрясает болезненный вздох. Кольт выпадает из рук, которые бьет крупной дрожью. Он закрывает ими лицо, то ли размазывая, то ли втирая в него слезы. Бутхилл вскакивает с него и принимается суетиться вокруг. Каким-то образом он скинул с себя ремень, и теперь его руки щупают плечи Какавачи, подсовывая салфетки и ощупывая лоб… — П-прости, пожалуйста… Прости, прости, я все исправлю, прости… Какавача не может сделать ничего сам. Сколько бы ему ни давали полотенец и как бы ни подносили воды, он полностью парализован. Его хватает только на то, чтобы таращиться на отблески ядовитого розмарина в осколках под своими ногами. — Я уберу, не переживай, — Бутхилл снова вертится в ногах, в этот раз собирая голыми руками стекло. На непослушных ногах Какавача встает с кровати. Он поспешно натягивает свои штаны, накидывает пальто… — Т-ты куда? — надломленно спрашивает Бутхилл, появившийся в дверях спальни. Какавача еле может ответить. Язык, обратившийся неподатливой холодной глиной, ворочается во рту с трудом. Однако он не может все так оставить. — Мы… Все не может так продолжаться, — сипит он, поворачивая ручку. — Прости. — Солнышко, пожалуйста… — Перестань. Просто перестань, — отрезает Какавача, болезненно морщась. — Где тут «солнышко»? — он отмахивается, снова затыкая Бутхилла жестом. — Просто… не надо. Ты не можешь помочь. А затем он запахивается и выходит на лестничную клетку. В этот раз бежать бессмысленно. Он уже достиг пункта назначения.

…

Его палец зависает над кнопкой звонка. Чистенькая лестничная клетка навевает ему дежавю: совсем недавно он приходил сюда почти… таким же. Странно думать о том, что в тот момент ему казалось, что он уже потонул, хотя тогда сквозь толщу воды еще просачивались лучики света. Теперь он не помнит, как этот свет выглядит, мутировавший до неузнаваемости и прижавшийся к илистому песку. В этой беспроглядной темноте, один на километры вперед и уже не способный существовать в нормальных условиях. Он нажимает на кнопку и ждет. Неясно как долго и неясно чего — кары ли, принятия ли? Как будто бы в данном контексте и то и другое будет одинаково болезненным. За дверью раздается копошение, шаги. Затем она отворяется, и в проеме появляется его сестра. Она буравит его взглядом таких же фиолетовых глаз, какими судьба прокляла его самого, только более светлыми и трезвыми. Узнает ли она его глаза в ответ?.. — П-привет… — выдыхает Какавача, опустив голову. — О господи!.. — Мира подносит ладони ко рту. — Что с тобой? Почему ты в таком виде? — Я… Я не могу тебе сказать, Мира, прости… — Ничего… Ничего, я понимаю, все в порядке, — она втягивает его в квартиру и принимается поспешно раздевать. Она замечает его руки и ахает, принимаясь ощупывать их. — Ч-что это… У тебя кровь? Где? — Это… Не моя. Вернее, может, частично, — Какавача показательно проводит пальцем под носом, всхлипнув. — Это не так важно. Мира, я- — Боже, солнышко! — это обращение режет уши. Ее пальцы гладят изувеченную шею, и Какавача четко знает, о чем она думает. — Это… Это он с тобой сделал?! — Все не совсем так… — Нет-нет, молчи, все в порядке, я все вижу! — она начинает суетиться пуще прежнего, заводит его на кухню, где наливает чай и параллельно шарится по ящикам, пусть ничего в итоге не находит. — Все в порядке, все в порядке… Черт возьми, я знала, что так и будет… — она бормочет это скорее для себя, нежели для него. — Но ничего, теперь ты в безопасности. Я тебя ему не верну. А мы с тобой сейчас все это задокументируем и предъявим полиции, он больше не сможет тебе навредить, хорошо? — Мира, нет. Не говори ничего полиции, я прошу тебя. — Почему?! Он побил тебя! Мы не можем это так оставить! — Да перестань! — прикрикивает Какавача, прежде чем усилием воли смягчить свой тон и взять ее за руку. — П-прости… я вижу, что ты беспокоишься. Я понимаю, почему. Я не могу тебе объяснить, что случилось, но… Просто пообещай мне, что ты никому ничего не скажешь. Прошу тебя. — Да как я!.. — Мира! Ты не поможешь, если так сделаешь! Мне в первую очередь! Пообещай! — он требовательно встряхивает ее руку. — Пообещай, ну! — Я!.. — она затихает, разглядывая его трясущуюся ладонь. Несколько мгновений она молчит. — Я… обещаю. Хорошо, я обещаю. Рассказывай, не бойся. Мы со всем разберемся. — С-спасибо… Какавача набирает полную грудь воздуха и проводит руками по своему лицу. Он до сих пор не уверен, правильно ли то, о чем он собирается попросить, а ассоциации, всплывающие в голове, вселяют в него искренний ужас. Но он должен попытаться, как бы страшно ни было и как бы это ни шло против его природы. Он… не может надеяться, что ему помогут, если он не пытается помочь себе сам. — Мира, я… Я такого говна натворил за последнее время, ты даже представить себе не можешь… — Ничего, люди в абьюзивных отношениях- — Да дай мне сказать, черт тебя дери!.. Спасибо. Мира, пожалуйста, пойди сейчас и найди ближайший реабилитационный центр. Отвези меня туда. — Реабилитационный, — она вскидывает бровь, — центр? — Да. Да, дурка, наркологический диспансер — похер, как ты это назовешь, — он подтягивает горлышко своей футболки, почувствовав на шее ее жгучий взгляд. — Закрой меня там, пока я не наделал еще какой-нибудь хуйни. Пожалуйста. Сейчас. Пока я сам прошу тебя об этом. Судя по ее лицу, эта ситуация создала в ее голове еще больше вопросов. Какавача благодарен ей за то, что она не стала их озвучивать. Он лишь поджал под себя колени и свернулся комочком на стуле, ожидая новостей. Вполне возможно, уже завтра он пожалеет о своем решении, будучи облаченным в смирительную рубашку. А может, эта рубашка будет единственным, что сможет принести ему покой. В конце концов, ему уже привычно жить в мягких белых стенах. Ведь завтра будет двадцать четыре года, как он живет в своей голове.