Постоянный клиент

Морось тихонько стучит по окну — совсем слабо, будто гладит. Какавача бы предпочел тиканье часов или шуршание мышей в стенах. Или чтобы соседи сверху сверлили. Или ебались. Или ебали друг друга сверлами, блять, ну хоть что-нибудь! Песни алкашей на улице, грозу, противовоздушную сирену — буквально что угодно, чтобы не слушать свои ебучие мысли!.. Однако ничего этого нет. Он лежит, пялясь в однотонный, блеклый, как лицо трупа, потолок, и пытается разучиться дышать. Звуки собственного сердцебиения ему сейчас поперек горла, похожие на глухие удары китовьего хвоста по воде. Отдал бы это чертово сердце и это дыхание кому-нибудь, кто ценить будет, да только он тут один. И даже симулировать присутствие нечем, ведь телефон он проебал. Лежит. Слушает. И пытается сообразить, сколько времени он уже провел в этом анабиозе. Дождь начал идти… еще на рассвете. Накрапывал, пока он ехал до сестры. А потом зарядил, когда в такси до дурки сидели. Дурка же это?.. Наверное. Какавача никогда раньше в дурке не лежал. Точно он знает лишь одно: Мире пришлось отстегнуть приличную сумму за то, чтобы его сюда положили. Почему она вообще решила?.. Может, боится, что в госухе не смогли бы его защитить, если бы Бутхилл за ним пришел? Или потому что догадалась, что у него нет с собой паспорта? Не суть. Бесполезно строить гипотезы. Нужно просто порадоваться, что здешний персонал солит еду и безболезненно ставит катетеры. Тук-тук — тихонечко, запуганно капельки приземляются на стекло. С ним попытались поговорить по приезде: назначили психиатра, выдали анкеты… И Какавача разревелся на первой же строчке, в графе имени. А попытавшись заполнить дальше, он настолько агрессивно поставил крест, что сломал ручку и порвал ею лист. Вопрос был… что-то об удовлетворенности жизнью. И прямо рядышком с ним, из соседней колонки, пялилось утверждение о том, что границы морали допустимо размывать, если чего-то очень сильно хочешь. Что ж, в какой-то мере это и произошло: линия между вопросами поплыла от попавших на нее слез, и его просто увели в палату. У него взяли анализы, покормили, поставили катетер, а потом оставили отдыхать. С тех пор он так и лежит. Слушает дождь, который сначала лил, будто второй Великий потоп устроить хочет, а потом поутих. По логике, скоро должен быть рассвет… да только Какаваче, судя по всему, противопоказано логику к чему-либо применять. Он с этой своей логикой… Блять, он с этой своей логикой человека грохнул вчера. Сегодня. Достаточно недавно, чтобы пальцы все еще ощущались липкими, пусть он и успел помыться у Миры. Кажется, он до сих пор чувствует металлический запах. Он подтягивает пряди волос к лицу, принюхиваясь, но они пахнут лишь шампунем. Может, у него из катетера потекло?.. Нет, вроде нет. Кровь носом пошла?.. Сука, ну что ж он такое несет, разумеется, причина не в этом! Тихонько зарычав, он сжимает свое лицо ладонью и давит, будто надеясь утопиться в подушке. Едва он оказывается в темноте, в памяти тут же всплывают живые картинки: выпученные глаза лысого, нити алой слюны меж его шлепающих губ, мясистые пальцы, соскальзывающие с живота… И хруст. Адский хруст десятков костей, которые ломаются с каждым новым ударом ботинка, пока не становятся бесформенными мешками плоти, похожими на плохо завернутые домашние сардельки. Какавача отрывает ладонь от лица с громким вздохом, словно только что проснулся от кошмара. Он не заметил, в какой момент грузное тело мужика вытянулось и помолодело, отрастило пушистую темную шевелюру и даже обрело имя: Дагоберт Люцерна. Дагоберт Люцерна… Его хоронили в закрытом гробу, судя по новостным сводкам. Он… сильно пах алкоголем и дорогой древесиной, и у него была придурковатая, самодовольная улыбка, с которой он забивал шары в лузы. Наощупь он был крепкий и теплый, слегка бархатистый из-за ткани пиджака… Был. Последние три часа своей жизни, что Какавача его знал. В комментариях к новостям о его смерти ничего особо хорошего не писали. В файлах у Бутхилла он тоже был представлен весьма дряным человеком. Он прожигал деньги семьи, дебоширил, регулярно издевался над обслуживающим персоналом, судя по их же историям… Он определенно не был образцовым членом общества и не подходил на роль главы международного банка. Да и по отношению к Какаваче он был откровенным мудаком. Пожалуй, он в какой-то мере заслужил смерть… Но почему Какавача снова хочет плакать, когда думает о нем? Тот лысый… тоже уебок тот еще, если говорить на чистоту. Мерзкий подлый старикашка, которого торкало от издевательств над студентами. Мерзкий и наглый, вряд ли оставивший после себя детей, ведь с таким, как он, ни один человек не захочет строить семью. Пальцы зарываются в простынь и тянут, пока ногти не начинают ныть. Сволочь, Какавача плачет, думая о них обоих. Об этих недостойных, отвратительных людях, смерть которых наверняка улучшила жизнь многих. Интересно, думает ли Бутхилл о Дагоберте так же? Вряд ли. Для него это все работа, привычка, необходимость. В какой-то мере даже забава. Для него и для его дружка паршивого, из-за которого он к Какаваче так привязался. Разница между ними двумя лишь в том, что… Картежник-то хоть Алмаза боялся. А Какавача… Блять! Блять, блять, блять, блять, блять! Надо покурить. Ему тут разрешат? Ну конечно, сука, нет! Да и что он курить будет?! У него кончилась та пачка, что он с бомжа забрал — все, другой нет! И что он теперь будет делать?! Пойдет шариться по тумбочкам в соседних палатах, потому что «размывать границы морали допустимо, если очень сильно хочется»?! Картежник, блять, небось то же самое думал, когда ожерелье это ссаное из карманов его матери вытаскивал! Он поворачивается на бок так резко, что едва не выдергивает катетер из руки. То, что из него натекло, неплохо его прополоскало — даже почки уже не болят. А как будто бы стоило бы! Легковато он отделался за то, что произошло в «Городе»! Он укрывается, и под пледом быстро становится душно. Какой смысл пытаться спрятаться от внешнего мира, если во внутреннем куда страшнее? Тогда он скидывает одеяло, и ему становится прохладно и неуютно, будто рассвет за окном может осудить его за его беснования. Он укрывается снова, и рельеф собственного тела начинает сводить его с ума. Открыть-закрыть, открыть-закрыть, открыть… И швырнуть нахуй это одеяло на другой конец комнаты, пока ноги барабанят по койке в бессильной истерике. Какого хера он вообще согласился на то первое дело?! Кто, блять, кто, нахуй, какая тварь ему нашептала, что это было хорошей идеей?! Деньги были нужны, отлично, чудесно! Недавно ему нужны были сиги, он чуть было человека не подстрелил! Поиграть хотелось — пожалуйста, наигрался, блять, чуть было Бутхилла Бессе не просрал в эти ебаные, сука, кубики! Было скучно, было тоскливо, жизнь красками не играла, м! Как насчет обдолбаться невесть чем в «Городе» и изменить своему партнеру?! Отлично, супер, так держать, мо-ло-дец! Сколько, интересно, за эту всю ересь вписали бы в зале суда?! Судья бы стопроцентно сказал, что он антисоциален и неисправим, впаял бы пожизненное! Аха! Аха-ха… Господи боже, зачем он сюда пришел?! Он же просто… он же просто ужасен. Есть и всегда был. И будет. И- — Ой! Вы не спите, — заглянувшая в комнату медсестра откидывает его мечущееся тело обеспокоенным взглядом. — У Вас что-то упало? Вы в порядке? В ответ Какавача только изрыгает из себя невнятную смесь мычания и рыка. Девушка поспешно заходит в комнату и принимается его осматривать. — Все в порядке, все в порядке… Я сейчас Вас коснусь, хорошо? Больно не будет, не переживайте. Ее теплая ладонь ложится на плечо, бережно поглаживая большим пальцем. Какавача прекращает вертеться, чтобы не пугать ее, но его грудь все еще прерывисто вздымается, а зубы скрипят друг об друга. Медсестра аккуратно проверяет катетер, затем кладет руку на его лоб… И из его глаз начинают катиться слезы от того, насколько ему стыдно принимать ее ласку. — Чш-ш, чш-ш… Где-то болит? — ее ладонь ложится на макушку и поглаживает. Какавача мотает головой. — Хорошо… Вы только проснулись? Нет? Всю ночь не спали? Ох… — вздыхает она на его невербальные ответы. Затем она двигает к кровати табуретку и садится, при этом не прекращая гладить. Ее вторая рука успокаивающе твердо ложится на руку Какавачи. — Я посижу с Вами. Не надо? Почему? — Я н… н-не хочу Вас отвлекать, — скулит тот. — От чего? — тепло усмехается медсестра. — Я буквально сейчас работаю. До подъема еще три часа, попробуйте немного поспать, хорошо? Я буду рядом. Вы в безопасности. Во-от так, вдох-выдох. Вдох-выдох. Вдох… выдох.

…

Несмотря на присутствие медсестры, Какавача спал просто отвратительно — скорее просто дремал, периодически дергаясь от шума собственной крови в ушах. Впервые в жизни он радовался раннему подъему. Больничная рутина помогла немного отвлечься: теплый душ приласкал, зарядка прочистила мысли, завтрак подарил пусть и крохотное, но удовольствие. Дальше его повели на процедурный этаж, где он теперь поджимает губы, не решаясь повернуть ручку. Над головой весит табличка, на которой имя врача продублировано шрифтом Брайля: «Доктор Янг, психиатр». Какавача переминается с ноги на ногу. Он очень надеется, что этот врач не будет похож на ту женщину, с которой он общался три года назад. Он откровенно прокрастинирует, разглядывая коридор и других немногочисленных пациентов, когда дверь отворяется: — Здравствуйте. Проходите, я Вас уже жду, — возрастной мужчина с редковатой щетиной улыбается ему: достаточно продолжительно, чтобы вызывать доверие, но недостаточно широко, чтобы показаться фамильярным. — Какавача же, верно? Тот кивает. Какавача ли? Авантюрин ли? Разницы нет: говночист воняет говном, хоть назови его говночистом, хоть нет. Он усаживается на кресло-качалку напротив доктора и вытягивается по струнке, на что тот вновь коротко улыбается: — Садитесь так, как Вам удобно. Можете закинуть ноги на кресло. Расслабьтесь. Я могу сделать чаю или горячего шоколада, если это поможет. Какавача мотает головой, лишь немного ссутуливая спину. Доктор кивает и усаживается напротив, откинувшись на спинку и положив на свои колени клипборд. — Тогда давайте начнем. Меня зовут Вельт Янг, я буду Вашим психиатром на время Вашего пребывания здесь. Вы можете обращаться ко мне по первому имени или по фамилии, на «вы» или на «ты» — как Вам удобнее. Как могу обращаться к Вам? — По имени просто… наверное. — Хорошо. Как Вы себя чувствуете сегодня? Как Вам условия центра? — Центра? — Верно, — Мистер Янг неглубоко кивает. — У нас реабилитационный центр для зависимых. Уже успели осмотреться? — Немного. У вас… нормально кормят. — Рад слышать. Кстати об этом, я не мог не заметить, что у Вас сегодня день рождения. Если хотите, можете сообщить об этом медсестрам, в столовой по таким случаям пекут кексы. — Д-да… — Какавача ежится. — Да, день рождения. Верно. — Вам некомфортно об этом говорить? — Да просто… Никогда бы не подумал, что буду отмечать день рождения в рехабе, — он цинично усмехается. — А как Вы привыкли отмечать день рождения? — Ну… — в свой прошлый день рождения я похоронил отца. До этого, скорее всего, играл в покер. Еще раньше… наверное, бухал. А потом наверняка делал перед сестрой вид, что не бухал. — …иначе. — С друзьями? — Когда-то. — С семьей? — С ней тоже. Мистер Янг берет ручку и принимается что-то калякать в блокноте. Какавача вздыхает, вжимаясь глубже в кресло. Разумеется, он пишет что-то на тему того, что он закрытый, ставит какие-то диагнозы… Он и сам прекрасно видит, что его ответы слабо похожи на ответы человека, который искренне желает вылечиться. По роже бы выписал, если бы с ним так общались… Ну а что он может сделать?! В его ситуации шаг влево, шаг вправо — тюрьма! Как он должен- — Я слушаю, не переживайте. Мне просто проще сосредоточиться, когда руки чем-то заняты. Или Вас интересует, что я рисую? — Мистер Янг замечает его немигающе-обиженный взгляд на листе. — Р-рисуете?.. — Какавача удивленно промаргивается. Доктор кивает и разворачивает клипборд к нему. Внезапно под бланком с данными оказывается самый обычный лист бумаги, на котором он выводит мультяшных крольчат и енотов. Какавача уводит взгляд, смущаясь: — Хорошо получается. — Спасибо. Я по первому образованию мультипликатор. Хотите тоже нарисовать что-нибудь? — Домик с большим окошком, чтобы показать, что я любознательный? — фыркает он. — Можете и домик. Это не какой-то тест, это просто способ расслабиться. Прошу, — Мистер Янг протягивает ему свой листок и ручку. Какавача цокает языком, принимая их. Пожалуй, ему бы не помешало что-нибудь покрутить в руках. Он покусывает губу, пока выводит бесформенные, безалаберные каракули рядом со зверушками Мистера Янга. Он никогда не умел рисовать, так что вряд ли даже скопировать этих енотов сможет. Что уж говорить о чем-нибудь из головы… — Расскажите мне пока, как прошла Ваша последняя неделя, — предлагает Доктор. — Или последний месяц. — Как-как… плохо, — хмыкает Какавача. — А поподробнее? — Материться можно? — он зыркает на Доктора исподлобья. — Выражайтесь так, как Вам удобнее. — Тогда хуево. Пиздец как хуево. — Почему? — Потому что… — он стискивает зубы вместе с ручкой, линия от которой теперь петляет и колышется, повторяя рельеф деревянного стола. — Потому что я сделал кучу дерьма. И мне сделали. И я теперь не знаю, кого винить и как жить с этим дальше. — А кто сделал Вам плохо? Кому сделали Вы? — Всем, по ощущениям. — Вы приехали сюда с сестрой. Она входит в число «всех»? — Конечно, — Какавача горько усмехается. У бесформенного клубка линий начинают появляться колючие очертания. — Как минимум она отбашляла неплохие деньги за то, чтобы мы с Вами сейчас говорили. А я не говорю. Ну и мудак же я, да? — Я не вижу в Вас мудака, — Мистер Янг мотает головой, — я вижу человека, которому нужна поддержка. К тому же, закрываться — абсолютно нормально. Даже у специалистов, вроде меня, порой бывают трудности с тем, чтобы выражать свои эмоции. Загляните в себя. Попробуйте найти причину, по которой Вам дискомфортно говорить со мной. Какую эмоцию Вы испытываете? Грусть? Страх? Раздражение, может быть? — М… Всего понемножку, наверное, — мямлит Какавача. Он выводит линию за линией, пусть на общую картину это мало влияет: рядом со зверушками Мистера Янга сидит нечто волосатое и уродливое, сплетенное из сотен разрозненных загогулин. Пара из них выбиваются из тела, напоминая когти, а крохотные пробелы ближе к середине можно принять за глаза. Отлично. Автопортрет шизофреника получается. Кто такой Роршах и почему он рисовал только голых мужчин? — Тогда начнем по порядку. Почему Вам грустно? — Потому что мой любимый человек, можно сказать, разрушил мою жизнь. — Почему Вам страшно? — Потому что, стоит мне сказать что-то лишнее, Вы тут же поставите мне какой-нибудь дикий диагноз, с которым я буду считаться опасным для общества. Я не могу позволить себе говорить конкретно о событиях в моей жизни, понимаете? Нет, Вы не понимаете. Вы можете там эмпатию свою включить, проанализировать, сопереживать… Но Вы не поймете. И я знаю, как это звучит. Вам небось каждый второй такое говорит. Разница только в том, что они преувеличивают, а я действительно никогда не расскажу, что меня довело до этого момента моей жизни. Но без этого Вы мне не поможете. И вот это, — он морщит нос и ставит последнюю, громкую точку на листе, — меня уже злит. Он отталкивает ручку от себя, и та укатывается дальше по столу, где ее подхватывает Мистер Янг. Пусть на его лице больше нет улыбки, он остается доброжелательно-нейтральным, и Какавачу, откровенно говоря, его профессионализм раздраздражает. Он кивает на листок: — Что Вы нарисовали в итоге? — Хуй его пойми. Хтонь какая-то. — Да? — он кажется искренне удивленным. — А с моего ракурса это выглядит, как котенок в клубке шерсти. — Пф! Как же… — Нет, правда, — Доктор берет лист и переворачивает. Какавача замирает с распахнутыми глазами и разинутым ртом: он не врет. Вернее, это все еще довольно уродливая кошечка, но она далека от того ночного кошмара, каким представлялась раньше. Теперь когтистые отростки кажутся ушками, а глазки выглядят не угрюмыми, а скорее любопытными. Мистер Янг тепло улыбается. — Видите? Забавно получилось, я ведь не планировал это превращать в урок… Но жизнь сама нам его подложила: наше восприятие и отношение формирует события вокруг нас. Вы смотрели «Кунг-Фу панду»? — Не полностью, — Какавача невольно хихикает. Этот мультфильм вместе с кучей других валялся у них дома перезаписанным на диск, который мама купила в переходе еще в подростковые годы. И как назло, именно на середине «Панды» диск был нечитаем. — Тогда, может быть, Вы помните фразу черепахи оттуда: «Нет такой вещи, как плохие или хорошие новости. Их таковыми делает наше отношение.» Какавача усмехается. Достаточно ли он сбредил, чтобы начать доверять советам черепахи из мультфильма, который сняли еще до его рождения? Мистер Янг же встает, чтобы недолго покопошиться в полках стеллажа за собой. — Вот что, Какавача. Я в первую очередь здесь ради того, чтобы помочь Вам, а не для того, чтобы выносить оценивающие суждения Вашим поступкам. Я не собираюсь ставить никаких серьезных диагнозов и тем более не хочу, чтобы у Вас были проблемы в будущем. Вы можете не делиться тем, что считаете неприемлемым, но мне очень важно понимать Ваши эмоции. Возьмите, — он протягивает Какаваче дневник. — Сегодня у Вас будет свободное время после обеда и ужина. Пожалуйста, используйте его для того, чтобы организовать свои мысли так, чтобы Вам было комфортно ими со мной делиться. Постарайтесь отметить рядом с каждым событием свои эмоции, — это может быть сложно, но хотя бы попробуйте — и завтра мы с Вами это обсудим. Договорились? — Д-договорились…

…

Остаток дня прошел… неожиданно спокойно. Какавача ходил на арт-терапию, где слепил из глины носатое нечто по образу Счетовода, затем смотрел кино, потом гулял вокруг центра, любуясь свежей листвой на деревьях. Попросить кексы он, правда, так и не решился: слишком неловко было бы заставлять поваров выполнять дополнительную работу для кого-то, кто не влился в коллектив, да еще и совсем скоро выпишется. Кстати, да… Медсестры сообщили ему, что Мира смогла оплатить всего три дня пребывания в центре. Так что ему нужно использовать данное ему время как можно продуктивнее, а это значит, что нужно хотя бы попытаться выполнить задание Мистера Янга. Он растирает свои пальцы, присаживаясь за стол, с которого на него смотрит безжизненно пустая страница. Что он может рассказать?.. Наверное, стоит пройтись по событиям последней недели. Просто… оставляя в стороне то, за что могут дать срок. То есть все. Так, нет. Отставить. Как Тува и сказала: ему никто не поможет, если он не поможет себе сам. Так что… Вдох-выдох. Была не была. Так он и сидит все два часа, почесывая репу и кусая ручку. Периодически даже что-то выписывает. И даже в какой-то мере верит в то, что у него удачно выходит копаться в своих мыслях, да только… Очевидно, его метафорическая лопата вместо выкапывания сокровищ пробила канализационную трубу. Воспоминания начинают лезть изо всех щелей, как муравьи из-под Сигонийского асфальта. И вот отбой, а он лежит, обняв свои колени и весь в слезах, будто никакого психиатра и прогулок не было. Блять, он же… Он же!.. Черт возьми, да он ведь просто урод! Он ведь буквально делает хуже всем! Абсолютно всем, без исключения! Мире, которая привезла его сюда, Туве, которая зазря поверила в него снова, как в наивные двадцать лет… Да даже Лене! Черт подери, как до него только сейчас доходит, насколько важно ей было абстрагироваться от пережитого опыта?! Он сегодня видел на арт-терапии девочку, которая плакала из-за того, что запах глины напоминал ей запах места, в котором ее изнасиловали… Страшно подумать, сколько таких эпизодов было у Лены, боже! А он… Мать его, он не просто игнорировал это, но активно сталкивал ее лбом с ее травмой раз за разом! По его коже бегут мурашки от воспоминаний о том, как она мялась и закрывалась во время первых встреч с Бутхиллом. И ведь даже Бутхилл это понял, а он… Господи, он сидит тут в комфорте на чужие деньги, пока все остальные вынуждены разгребать последствия его действий! Что будет с теми должниками, которых они продали Яшме?! Закончат ли они так же, как «Гончие», которых они пристрелили, потому что Какавача не справился с самым простым: стоять на стреме?! Что с Мелоди, которую они нашли в «Городе»?! Что с ними всеми и скольких еще людей погубила его тупая, эгоистичная, беспринципная погоня за адреналином?! Да что происходит в «Кандалах», в конце концов?! Он просто взял и сбежал! Сбежал от Обсидиан, сбежал от Галлахера! Что с ними сейчас, будут ли проблемы с Алмазом?! Господи, он невыносим… Он так жалок! Какого хуя он позволяет себе отлеживаться и вести дневнички, пока кто-то расхлебывает результаты его тупости, безответственности и наглости?! Вот он этот дневничок, лежит на тумбочке, глаза мозолит! Да хоть весь его и тысячу подобных испиши, такого кривого выродка, как он, не исправит ни один дневник и ни один психиатр! Почти в беспамятстве он вскакивает с кровати и принимается вырывать страницы. Одна за одной, одна за одной… Он рвет их пучками, даже не глядя, написано ли что-то, прежде чем начать рвать уже на части. Зачем все это, зачем?! Чтобы он опять сорвался?! Чтобы пошел играть, как только выпишется, потому что жизнь останется все тем же комом блевоты?! У него нет и шанса быть нормальным, он абсолютно пропащий, отвратительный, гнилой человечишка! Клочки бумаги летят в унитаз — беспорядочно, как пепел с сигареты. Давясь слезами, Какавача пытается смыть их, но какие-то из них всплывают и остаются на поверхности воды напоминанием о том, что все его усилия тщетны: он не сотрет своих грехов. Тогда он принимается пытаться утопить их руками, почти избивая воду параллельно с крышкой унитаза, как средневековый палач, пытающийся избавиться от ведьмы. Жестоко и беспощадно, пока от холодной воды не начнет жечь кулаки и костяшки не начнут кровить, оставляя жуткую бледно-красную мазню на унитазе. Просто… Просто пусть все это уйдет, пожалуйста! Пусть он уйдет, исчезнет, растворится, чтобы не было так невыносимо жить в этом теле! В этом блядском теле, которое чешется и умоляет все время заходить дальше, дальше, дальше… И в этой голове, которая продолжает искать этому телу оправдания! Господи, когда же это все закончится?! Он может тут утопиться? Над раковиной висит зеркало, может, разбить и вскрыться им? Ага, и чтобы последним, что он увидел, были его проклятые глаза! Ручкой?.. — Сэр! Сэр, пожалуйста, успокойтесь! — рука медсестры крепко хватает его за плечо, но Какавача извивается, словно в белой горячке. — Сэр! Пожалуйста, если Вы не придете в себя, мне придется насильно вкалывать Вам успокоительное! Он дергается еще пару раз и обмякает. Слезы текут по лицу вперемешку с соплями. К запястью предательски липнет кусок бумаги. У него нет… совершенно никаких сил. И никакой надежды. Лучше бы он задохнулся в той ебаной рубашке, в которой родился.

…

Медсестра заставила его принять успокоительное, помогла умыться. Затем уложила в кровать и продолжила сидеть рядом, пока Какавача не отрубился — сном дубовым, тяжелым, мертвым. Он спал настолько крепко, что еле-еле проснулся — в луже собственной слюны и с ужасной головной болью. Тело отказывалось его слушаться еще добрых полчаса. Из плюсов: все утро он провел в густой дымке, которая мешала накручивать себя дальше. Из минусов же то, что сейчас ему придется пытаться что-то объяснить Мистеру Янгу в таком состоянии. Тот встречает его с той же профессиональной улыбкой, но в этот раз специально держит дверь открытой: — Прошу, проходите. Какавача прошмыгивает внутрь, поджав губы. Он забивается в самый угол кресла и ждет, пока его начнут расстреливать вопросами. — Чай? Горячий шоколад? — предлагает Доктор, прежде чем кивнуть на немой ответ и сесть на свое место. — Тогда приступим. Вы очень зажаты, почему? — А то Вы не знаете, почему… — Вы о том, что произошло ночью? Да-а, я хотел как-то помягче к этому подвести, — он виновато усмехается. — Расскажете мне, что случилось? — То же, что и обычно, — бурчит Какавача в свои колени. — Вы хотите сказать, что подобные острые состояния бывают у Вас часто? — Нередко. — А в чем причина, можете хотя бы предположить? — Не все ли равно?! Расскажу я или нет, от этого нихуя не изменится. Я вот вчера к Вам пришел, а ночью все равно продолжил психозить! Нахер Вам на меня силы тратить? — Если ничего не изменится, почему бы не рассказать? Не переживайте. Что бы вы ни сказали, я не имею права разглашать этого ни-ко-му. Вы в безопасности. Какавача ерзает, и кресло под ним тошнотворно покачивается. Его руки растирают костяшки, которые и без того ноют. Наверное… в этом есть доля истины. Может быть, он сможет прореветься, если начнет говорить, и от этого станет легче?.. Он делает глубокий вдох, собирая обрывки воспоминаний о том, что выписывал вчера в злосчастный дневник. — Это… Это всегда так. Меня всегда корежит от сильных эмоций. Чаще всего в результате срывов я оказываюсь в казино, там… Там есть ощущение, что меня всегда ждут. Что мне будут рады и что меня примут. — Вам спокойно в атмосфере казино? — Нет… Нет, мне не спокойно, — он хмурится, подбирая правильное выражение. — Мне там именно что… здорово, знаете? Здорово. Там все такое яркое, и жизнь сразу вот… как будто на второй план уходит. Нет, не так. Жизнь встает на первый план, это проблемы уходят. Я там такой… такой настоящий. Меня не сковывает одиночество и страхи, я не чувствую вину… Я знаю, что я сам контролирую все происходящее. И мне так непередаваемо… — он прикусывает язык. Мистер Янг перестает чиркать в блокноте и поднимает на него взгляд. — Я слушаю, не останавливайтесь. — Я знаю, что Вы слушаете. Это меня и смущает. — Почему? — Вы… Вы подумаете, что я ебанутый. — Вы не можете знать, что я подумаю, за меня, — он многозначительно щелкает ручкой. — Пожалуйста, продолжайте. Я обещаю, что Ваше признание не изменит моего отношения к Вам. — Ну, — Какавача надувает щеки, прежде чем выпалить все на одном дыхании: — Мне там приятно. Очень приятно. Как ни от чего в жизни не бывает. И для Вас это наверняка покажется каким-то бредом, но я искренне считаю, что Удача, она… Что-то вроде покровительницы. Что она нечто большее, чем стечение обстоятельств, и ее можно предсказывать, управлять ею в какой-то мере. Выигрыши не раз приходили в самый удачный момент и спасали меня из ужасных передряг. До… недавнего времени, по крайней мере. — «До недавнего времени»? — Н-нда… До недавнего времени, — его голос понижается и поскрипывает, пока он растягивает слоги. — Раньше мне хватало простых игр на деньги. А потом… потом перестало, и я… И я оказался здесь. Блять… — он зарывается ногтями в свое лицо, прокручивая, как заевшую пленку, кадры позавчерашней ночи. — Вы просто… Вы представить себе не можете, насколько у меня была отвратительная ночь перед тем, как меня госпитализировали. Все было как-то иначе, будто во мне не осталось ничего, что делало меня мной. Это… Я не могу описать это словами, я не знаю… Если бы мне дали сейчас пианино и попросили сыграть, что я чувствую, я бы, наверное, расслабил половину струн, вырвал левую педаль и долбанул бы со всей силы по клавиатуре локтем. Потом кувалдой. Наверное, это самое близкое, как я могу описать тот опыт. — Очень интересная аналогия. Вы музыкант? — Был, — Какавача фыркает в свою ладонь. — Когда-то. А, забыл сказать, я бы потом это пианино еще и поджег. — Ох… — Мистер Янг поправляет свои очки. — Давайте тогда по порядку. Вы можете поделиться, что именно произошло той ночью? — Нет. — Понимаю, ничего страшного. Тогда я хочу Вас попросить попробовать ответить на вопрос: что именно Вам дают азартные игры? Вы говорите об удаче, как о «покровительнице». Вы ищете встречи с ней, потому что она может помочь решить Ваши проблемы? Почему-то эти слова звучат крайне резко, будто Доктор считает, что Какавача перекладывает ответственность за свои проблемы на Госпожу. Он складывает руки на груди и прикрывает глаза, констатируя разочаровывающее, но совершенно не удивленное: — Я так и знал. Вы мне не верите. — Я этого не говорил. — У Вас взгляд такой, будто Вы не верите. А это реально. — Хорошо, — Мистер Янг примирительно кивает. — А когда Вы впервые испытали это чувство? — Когда… Наверное, четыре года назад? Тогда один… Один человек заставил меня… На этих словах у него начинает заплетаться язык. Он столько раз переживал тот же самый момент, причем уже по своей воле. И тем не менее, признание стоит у него в горле раковой шишкой. Мистер Янг не задает вопросов, лишь молча достает откуда-то из-под стола мячик и двигает ближе к нему. Какавача вздыхает, принимая этот жест с какой-то невнятной детской обидой. Мячик оказывается слегка пупырчатым. Внутри него перекатывается густая жидкость вместе с мелкими шариками, и Какаваче приходится бороться с желанием натянуть его на палец, чтобы порвать и посмотреть, что же там внутри. — Он… Этот человек, он, ну… Он заставил меня играть в русскую рулетку. Буквально. — Это… Это ужасно, — выдыхает Мистер Янг. На мгновение маска профессионализма сползает с его лица, и по нему проносится тень искреннего ужаса. — Мне очень жаль, что Вам пришлось через такое пройти. Такого и врагу не пожелаешь. — Я пожелал. Тому человеку. — И Вас нельзя в этом винить. Я и представить себе не могу, насколько это страшно. — Все нормально, — он сдавливает массажер в кулаке и любуется его частями, надувшимися между пальцев. — Это было даже приятно в какой-то мере. — Правда? — Да. Это чувство, когда ты почти коснулся смерти, но выжил, оно… Оно непередаваемое. — Можете назвать его? — Облегчение. Эйфория, наверное, — он жует губы, поглаживая пальцем вздутые пупырышки, как перышки пойманного птенчика. — Теперь вся моя жизнь — это погоня за этим чувством. И порой она толкает меня на вещи… которыми я не горжусь. — Скажите, Вы бы хотели это изменить? — Наверное? Но что мне тогда останется? — он горько посмеивается. — Я в любом случае останусь заложником внешних факторов. Моя жизнь все равно будет дерьмом, просто с другого боку. Зачем мне отказываться от единственного, что приносит хоть какое-то удовольствие? — Вы хотите сказать, что Вас буквально ничего больше не радует? И тут он замолкает снова. Пальцы выцепляют из наполнителя один шарик, который теперь катают между собой. Нет, пожалуй… Пожалуй, сказать, что его не радует вообще ничего, было бы ложью. Ему как минимум… нравится бар. Только как работать в свое удовольствие под началом Алмаза? Еще ему нравится… музыка. Но к ней возвращаться уже как-то стыдно, неуместно и поздно. Ему нравится тусить с Леной, но он не знает, как взглянуть ей в глаза. Ему нравится… ему нравится… — Пожалуй, есть пара вещей… Но они никогда не позволяли мне достичь пика удовольствия. И не позволят, наверное. — А будут ли от них такие же разрушительные последствия, как от азартных игр? Чпок — мячик в руке лопается. Белый наполнитель, похожий на жидкий пенопласт, течет из него и липнет к пальцам. Какавача наблюдает за этим расширившимся глазами, совершенно остолбеневший. — Извините, — говорит он задушенным полушепотом. — Ничего страшного. Возьмите салфетки, остальное я уберу сам, — Мистер Янг двигает упаковку бумажных полотенец к нему и достает еще один массажер. Какавача принимается стирать массу с себя, медленно и полусонно, путаясь в своих пальцах. Доктор между тем продолжает: — Спасибо, что поделились. Это требует большой смелости. Теперь… Очень важная часть борьбы с любой зависимостью — это нормализация других сфер жизни. В нашей практике нередко возникают случаи, когда человек пытается заместить, скажем, алкоголизм трудоголизмом. Это кажется более продуктивным и «здоровым», да, но в реальности проблема никуда не исчезает: если человек не может больше работать, он все так же впадает в депрессивный эпизод. Именно поэтому необходим баланс, чтобы, если одна сфера жизни по какой-то причине проседает, — а это нормально, человеческий опыт полон хаоса извне — у Вас не возникало ощущения, что Вы «потеряли» всю свою жизнь. Но это долгий путь, я просто делюсь с Вами методиками, чтобы Вы понимали, к чему мы будем стремиться. Как это звучит для Вас? — Нормально… наверное, — мямлит Какавача, комкая в кулаке слипшиеся сальфетки. — Хорошо. Если в какой-то момент Вам покажется, что мы движемся в неподходящем для Вас направлении, пожалуйста, не стесняйтесь об этом сказать. Нет ничего зазорного в том, чтобы немного сменить вектор работы. — Угу… — Я вижу, Вам не по себе от этой беседы. Вы хотите меня где-то поправить? Может, Вам было неприятно от каких-то моих слов? — Нет. Нет, я просто… Я думаю. — Хорошо. Думайте столько, сколько Вам нужно. Я тут обычно до шести вечера, не стесняйтесь постучаться, если Вам нужно будет срочно чем-то поделиться. А до конца дня, пожалуйста, походите по центру. У нас тут много занятий, посмотрите, может быть, какие-то из них Вас заинтересуют. Также, если вам не сложно, подумайте, пожалуйста, насчет других сфер жизни. Оцените свою удовлетворенность ими по шкале, скажем, от одного до пяти. Я выпишу их, чтобы Вам было проще ориентироваться… Он принимается выписывать пункты в уже новом дневнике, а Какавача следит за этим стеклянными глазами. Почему-то… ему очень хочется поверить в то, что Мистер Янг действительно считает, что у него есть шанс.

…

Таким Какавача и вышел из кабинета: тихим, немного потерянным, но в то же время… обнадеженным? Наверное, так. Это слово звучало слишком громко, однако к нему по крайней мере хотелось тянуться. А еще у него появился новый антистресс, в этот раз пушистый — возможно, поэтому его не хотелось рвать. Какавача держал его в течение всей арт-терапии и выглядел, наверное, так, будто яйца через карман чешет, но по крайней мере это отвлекало его от мыслей о том, насколько он безнадежно плох в рисовании. Он отложил массажер лишь тогда, когда наткнулся на мастер-класс по выпечке в столовой. И не зря: он не может объяснить, как именно, но он единственный умудрился испечь идеальные печеньки, которые не развалились или не потеряли форму в процессе. Сейчас он сидит над своим дневником и думает о том, что… Ну… А он может написать, что ему было приятно? В смысле, быть лучше остальных. Гордость то есть, если говорить языком таблицы от Мистера Янга. Блять, он чувствует себя так, будто делает домашку. Это ощущение усиливаются оттого, что его записи кажутся по-детски неопрятными и неструктурированными рядом с почерком Доктора, который идеально вписывает каждую букву в отдельную клетку, будто в прописях. Так написать про гордость? Или не надо… Или быть честным все-таки? Или это странно… В пизду, напишет, потом в унитаз смоет, если что. Проблем-то. Теперь… Сферы жизни, да?.. Первая: здоровье. Наверное, с этим все окей? Какавача благодарен небесам за то, что никогда не страдал ипохондрией, а то со своим спектром бед с башкой уже бы в окно выпрыгнул. Было бы здорово не проваливаться в депрессию, конечно… Воспоминания об эпизодах без игр пробегают по его позвоночнику мурашками. Да, пожалуй, он выпишет это. Далее, карьера и финансы… Пф! Как будто о них нет смысла говорить, пока он жук-навозник, копошащийся в долгах. Но вот если представить… Нет, не представляется. А всплывшие в сознании слова Миры про мечту только все усугубляют. Пожалуй, он оставит это поле пустым, а пока… Отношения. Отношения… Будут ли от этого такие же разрушительные последствия? — в мозгу звучит бас Мистера Янга. Какавача пялится на это слово так, будто забыл, как читать. Ему бы… хотелось честности, наверное. Ему бы хотелось, чтобы ему не приходилось подозревать сестру и самому быть под ее подозрением. Ему бы хотелось извиниться перед Леной, она… Дурочка, она наверняка скажет, что все в порядке, всегда так говорит. Но Какаваче в первую очередь хотелось бы искупить свою вину, если это имеет смысл. Его рука сама собой тянется к одной из печенек, которые остались после мастер-класса. Темный шоколад слегка горчит на языке, имбирь терпко кусается. Этот вкус… так сильно напоминает ему последний коктейль, который он делал для Бутхилла. Для Бутхилла, с которым понятие честности кажется уже безусловным и которому можно рассказать самые страшные секреты. Для Бутхилла, который искренне радуется возможности разделить его увлечения и отдает всего себя, когда они проводят время вместе. Для Бутхилла, который рядом всегда — нежно и грубо, молча и громко, со слезами и со смехом, но всегда одинаково искренне. Для Бутхилла, на которого он ужасно обижен…

…и которого обидел больше всех в ответ.

Слова «отношения» на листе больше нет. Оно размылось и исказилось, залитое градом неконтролируемых слез. Какавача же… Он был невыносим по отношению к этому человеку. К человеку, который искренне заботился и любил. Какавача его оскорблял, мог ударить… А хуже всего то, что он, как никто другой, знает, куда именно бить, чтобы было больнее всего. Ему открылись. Впервые за столько лет. А он прошелся по доверию единственного человека, который по-настоящему понимает его опыт. Он давится этим несчастным печеньем и безжалостно тормошит свой антистресс, мех с которого летит на колени. Бутхилл принес ему больше всего боли, но и подарил самое искреннее счастье. Он не знает, что делать. Возможно, разберется, если взглянет в лицо, но это кажется еще более страшным. Все, что ему остается — это впиваться ногтями в стремительно лысеющий массажер и мысленно отговаривать себя от того, чтобы снова порвать тетрадь, пусть смысла в ней уже почти нет. «Гордость» была утеряна в вихре шипастых клякс.

…

— Мистер Янг, я!.. Распахнув дверь следующим утром, он застает Доктора с другим пациентом. Тот по-родительски тепло усмехается, пусть в его глазах отражается искорка удивления: — Вы сегодня внезапно рано. У нас еще пять минут, подождете снаружи? Какавача разражается приглушенными извинениями, закрывая дверь. Он опять еле-еле спал всю ночь, распираемый мыслями, и едва ли дождался рабочих часов Мистера Янга. Его нетерпение подстегнул еще и факт скорой выписки: уже завтра утром Мира будет ждать его под дверями, чтобы… Чтобы что? Она точно потребует ответов. И наверняка заберет его к себе домой, а Какавача… Какавача еще не решил, что хочет делать, если честно. Он очень надеется, что еще одна сессия терапии поможет ему расставить все точки над «и». — Не забывайте о благодарности, хорошо? — из-за приоткрывшейся двери доносится мягкий бас. — Да… Да, спасибо, — пациентка с болезненно худым лицом показывается изнутри и кивает Какаваче: — Ваша очередь. — Спасибо, — он делает последний глубокий вдох, а затем шаг вперед — до резкого уверенный, даже громкий. — Мистер Янг, я хочу обсудить с Вами графу «отношения». И… попросить еще один мячик, — добавляет он чуть тише. — Конечно, — Доктор кивает с плохо скрываемым воодушевлением на лице. — Садитесь, собирайтесь с мыслями. — А Вы… Вы не предложите чай или горячий шоколад?.. — Прошу прощения, — смеется Мистер Янг, поднимаясь с места, — я боялся сбить Ваш настрой. Можете начинать говорить, как только будете готовы, я все слушаю. Антистрессы лежат в корзинке под столом, выбирайте тот, который понравится. Что Вам сделать? — Чай, пожалуйста. Пока Доктор позвякивает посудой за его спиной и кипятит чайничек, Какавача впивается в очередной массажер. Кресло под ним баюкает своими покачиваниями, а от рваных дыханий начинает кружиться голова. Он был полон решимости еще минуту назад, но теперь не может выдавить из себя и первое слово. Он покусывает губу и прикрывает глаза, пока комната наполняется землистым запахом чайного пакетика. Надо просто начать, даже если издалека и медленно. — Завтра… приедет моя сестра. — Да, мне сказали, что она привезла Вас сюда. Это было ее решение? — Нет. Нет, это… Это я ее попросил. — Вы не перестаете меня удивлять, Какавача, — мелодичный бас кажется почти осязаемо бархатным. — Вы очень смелый человек. — Да где… — А разве нет? Такое решение кардинально поменять свою жизнь говорит о сильном характере. Постарайтесь признавать свои заслуги там, где они есть. Тот бурчит смятое «спасибо» в мех антистресса. Из кружки чая, которую Доктор ставит на стол, медитативно медленно поднимается пар, похожий на пышные кудри. Хотя кому Какавача врет? Разумеется, первой ассоциацией для него был сигаретный дым. — В общем… я думаю о том, что я не совсем, может быть, готов с ней разговаривать. — Почему? — Ну, для начала она не подчиняется той же этике, что Вы, — Какавача слегка закатывает глаза. — Она не позволит мне просто сказать «я не хочу говорить об этом», она будет требовать ответов. А я пока… не знаю, как их преподнести. Плюс, она скорее всего захочет увезти меня жить к себе. А мне очень нужно вернуться домой. Там остались… некоторые проблемы, которые мне нужно решить. — Вот оно как… Вы уверены, что она не будет уважать Ваши границы, если Вы об этом попросите? — Почти уверен, — он вздыхает. — Да и… у нее есть право знать, что со мной происходит. Но я пока не могу. Правда, не могу. — Я понимаю, — Доктор кивает и подносит свою чашку к губам. — Это одна из тех тем, на которые Вы не хотите распространяться? — Да. — Хорошо. Тогда можете ли Вы рассказать, что за проблемы ждут Вас дома? — Работа. Я сбежал, никому ничего не сказав. Я должен как минимум убедиться, что без меня не случилось ничего страшного. — Это ответственное решение. Думаете, Ваша сестра не поймет? — Это-то она поймет… Но вторую «проблему» — вряд ли. — Можете поделиться, в чем она заключается? — Могу, — Какавача выдерживает паузу, разглядывая отражение своих глаз в кружке. Они смотрят одновременно недобро и мотивирующе, подгоняя продолжать. — Понимаете… Мне нужно разобраться со своими отношениями. С моим молодым человеком, — боковым зрением он замечает крохотное изменение в мимике Мистера Янга и хмыкает. Что ж, этого следовало ожидать. — Мира что-то Вам сказала об этом, да? — Не мне, — Доктор виновато потирает висок под дужкой очков, — медсестрам. Они передали мне, что она считает его опасным и просит не сообщать ему, что Вы здесь, если он приедет. — А он приезжал? — Мне о таком не сообщали. — Ну вот, — он невольно смеется. Он столько накручивал себя по этому поводу, крыл Бутхилла таким матом в своей голове… Но тот в очередной раз доказал, что ему можно доверять, как никому больше. С глотком чая смех переходит в слезы. — Почему Вы плачете? — Он… Он несладкий, — всхлипывает Какавача с меланхоличной улыбкой. — Но сахар- — Да, он на столе, и это не Ваша ответственность. Но, понимаете, ему бы даже спрашивать не пришлось. Он все это знает. Знает, что я пью ужасно сладкий чай и что не ем соленые огурцы. Он знает, что я люблю засыпать под разговоры и что ненавижу готовить мохито, потому что нужно много меддлить. Он знает, что я снимаю носки вместе с ботинками и забываю их внутри, и он всегда забирает и кидает их в стирку сам, ни слова не говоря. Он… Он просто… — он громко всхлипывает и допивает уже соленый чай залпом. — Я очень обижен на него. Но в то же время… так сильно люблю. Я так скучаю, Вы не представляете, мне все напоминает о нем, я… Я должен встретиться с ним, чтобы понять, чего во мне больше. — Я понимаю, но Ваша сестра сказала, что он может причинить Вам вред. Я не могу- — Да потому что моя сестра не понимает, что происходит! — прикрикивает Какавача, стукнув кружкой об стол. — Простите… Как я и сказал, я много что утаил от нее, и она построила свои теории. Но мой парень… Он сделал мне больно, да. Но он же подарил самые яркие моменты за весь год. — Вы думаете, — Мистер Янг на мгновение тормозит, задумчиво нахмурившись, — он сделал это специально? — Н… Нет. Нет, я не думаю. И это был не физический вред. Он не тиран, прошу, поверьте мне. Доктор громко выдыхает, надув щеки, а его большие пальцы растирают ручку кружки. Наконец он садится покрепче и встречает направленный на него взгляд. — Хорошо, вот как мы поступим: я позвоню Вашей сестре и попрошу ее дать Вам время. Вы сможете выписаться завтра сами, но с одним условием, — он чуть наклоняет голову, подчеркивая серьезность своих слов, — до трех часов дня Вы позвоните мне, чтобы сообщить, что с Вами все в порядке. Если нет, я буду вынужден связаться с Вашей сестрой. Вас устраивает такой компромисс? — Почти. У меня, э… Знаете, у меня нет телефона. У меня есть компьютер дома, если у Вас есть почта… — Договорились, — Мистер Янг вырывает лист из своего блокнота и принимается поспешно писать. — Пожалуйста, не воспринимайте это, как попытку Вас контролировать. Просто это моя обязанность как врача, убедиться, что Вашему здоровью не представляют угрозу. — Все в порядке, я понимаю. — Хорошо. Тогда я заодно дам Вам распечатку с техниками для контроля эмоций, которые могут пригодиться Вам в повседневной жизни, а также… — он коротко зыркает на собеседника. — Как Вы относитесь к медикаментам? У Вас нет никаких аллергий? — Аллергий нет, к медикаментам… с опаской, если честно. Меня так вмазало, когда я пил их последний раз, весь мир был, как в тумане. — А что Вы пили? — Не помню. Хоть убейте, не помню. — Я Вас понял. Я постараюсь подобрать что-то помягче, вечером спуститесь на стойку администрации за рецептом. Вы не обязаны принимать эти препараты, но я бы очень рекомендовал, они помогут убрать скачки настроения. Далее… Если Вы захотите записаться на прием, можете позвонить в центр или написать лично мне на почту. Также напишите спустя две недели после начала приема лекарств, мне нужно наблюдать Ваше состояние. Если от них будут какие-то побочные эффекты, тоже, пожалуйста, пишите. Если же у Вас нет средств на регулярные сеансы терапии, можете попробовать посетить группы анонимной помощи, у нас в центре, например, бесплатная. Так… Вроде бы, я все сказал, — он ставит громкую точку на листе и протягивает его вперед с лицом родителя, который впервые отправляет ребенка одного до школы. Какавача берет лист и собирается выйти, но Мистер Янг окликает его: — Постойте. Нет, я сказал не все… Я верю в Вас, Какавача. Пожалуйста, верьте в себя тоже. — Спасибо, Мистер Янг… — сглотнув слезы, отвечает тот. — Большое Вам спасибо.

…

В Сигонии, как обычно, куда холоднее, чем в Миге. Утренний ветер пытается вырвать из рук хлипкий пакетик, который ему выдали под дневники, бумаги и что только не. Мистер Янг сдержал свое обещание: неизвестно каким образом, но ему удалось убедить Миру дать брату время. Какавача за это ему бесконечно благодарен. Теперь он идет до дома с ближайшей остановки, и трещины в асфальте будто бы указывают ему путь. На душе… беспокойно. Без безумия или тряски, просто… тревожно. Он не знает, к чему вернется. Может быть, его квартиры уже не будет — будут лишь руины дома, подожженного в порыве ярости Алмазом. Может быть, по дороге мимо «Кандалов» его будет поджидать свора его упырей-телохранителей, которые затащат в подвал и заставят работать так, как изначально планировалось. А может… пророчество Алмаза сбудется, и он уже не найдет Бутхилла. Об этом думать, если честно, страшнее всего, но Какавача решил: может быть, он не готов разбираться с последствиями своих решений, но как минимум он хочет на них взглянуть. Так он и доходит до бара. Всего через пару улиц вниз его квартира, и от осознания этого подпрыгивает сердце. Серые постройки, будто слепленные из пепла, пялятся на него и молчат. Если ему повезло, «Кандалы» сейчас заканчивают закрываться. И хотя бы одним глазком… он на них посмотрит. Жидкий лучик рассветного солнца будто бы перечеркивает надпись на двери, наполовину выползший из-за дома напротив. Надпись… «Открыто»? В смысле… Они с Галлахером всегда переворачивают ее еще до начала уборки, чтобы никакой случайный гуляка не удумал зайти. Его рука замирает у ручки и подрагивает, пока в голове мечутся предположения, одно хуже другого. И все же Какавача решается: мысленно перекрестившись, он толкает дверь и… — Ох!.. Коте… В смысла, Вача!.. В смысле… Его нос утыкается в чужую грудь, и все чувства тут же обостряются, перевозбужденные запахом кисловатой ели. Черные глазки смотрят на него блекло и потерянно, запавшие глубже в лицо, которое кажется бледнее и безжизненнее окруживших их многоэтажек. Какавача хочет что-то сказать, но вместо этого беспорядочно хватает губами воздух, как выброшенная на берег рыба. Он думал, что от взгляда на Бутхилла все сразу поймет или что у него будет побольше времени на то, чтобы сформулировать свои слова… Но жизнь играет с ним. Как всегда играет. Он отшатывается и выходит на улицу. Бутхилл следует за ним, молитвенно сведя брови и протянув вперед руку, которой не хватает решимости коснуться. А Какаваче не хватает решимости заговорить. Вся та боль и обида, ярость и вина, тоска и любовь бурлят внутри и закипают, паром вылетая изо рта. Бутхилл все еще стоит сзади. Какавача чувствует его присутствие кожей, пусть он не издает ни звука. Он подавляет всхлип и разворачивается, пусть глаза откровенно щиплет от одного взгляда на этого человека, а горло сжимается. — Черт тебя возьми… Встань на колени. Мать твою, я тебя ударю, — требует он, едва сдерживая не то слезы, не то крик. Помнится, в начале их отношений Бутхилл уже предлагал что-то подобное: «Мы выйдем на улицу, и ты выстрелишь в меня. Хоть в голову.» Что ж… Немного в другом порядке, но эта фраза воплотилась в жизнь. Какавача смотрит на то, как этот человек извиняется перед ним так, как жизнь научила его. Этот человек, который не видел в свою сторону ласки долгие годы, но отчаянно хотел дарить ее в ответ. Этот человек, с которым их связывает не только опыт, но прошлое от и до: по рукам и ногам, корабельными узлами и липкими вездесущими путами самой судьбы. Этот человек, который всегда ставит себя ниже него, потому что опустился с головой на самое дно жизни, которую Какавача только-только понюхал в той подворотне. Он заносит руку — далеко, с намерением выместить все свои эмоции. Почему-то нос улавливает в воздухе нотки гари. Он заносит руку, и она застревает на месте, как застревают в груди воющие рыдания. Какавача столько его винил. Столько издевался. А в итоге… он стоит на той же улице, в той же одежде, такой же бледный, потерянный и разбитый, такой же виноватый и сломленный. Потому что он… ничуть не лучше. Убийца, предатель, вор и идиот, который просто… научился выживать. Так, как того требовала злая мачеха Сигония. Так, как требовала скользкая, непостоянная судьба. Так, как распорядилось злосчастное прошлое, как ни желай его изменить. Рука вздрагивает последний раз… и опускается. Опускается и Какавача — в лужу после вчерашнего дождя, в грязь, в Сигонийскую пыль. Туда, где ему самое место. Он опускается и уже совершенно не пытается остановить рвущийся из него плач, пока руки сами собой цепляются за чужое пальто, а колени мажут водой по чужим брюкам. — Да как я… Как я могу, боже!.. Как я могу, — плачет он, зарываясь в плечо Бутхилла носом и притягивая его все ближе к себе, будто желая слиться в единое целое. — Прости… Прости меня, Кукушонок, прости, солнце, прости!.. Пакет шуршит об землю, чтобы не мешать пальцам зарываться в растрепанные, изорванные белые волосы. Какавача тычется в шею, собирает остатки тепла с нее губами, носом, лбом — всем, что ему дано, чтобы чувствовать. Он тычется в шею и ощущает, как заветные тяжелые руки приобнимают его в ответ — совсем слабо, будто боятся получить за это удар током. Мягкие солнечные зайчики играют в прятки между черно-белых прядей. Ветер пахнет солью, будто где-то совсем неподалеку раскинулось море. И Какавача вжимается в него — крепко, как никогда прежде. Как обещание им обоим больше никогда не выпускать. — Прости меня, пожалуйста, Вача, — полушепчет Бутхилл в его плечо. — Я правда… Я не знал. — Я верю тебе… Я верю тебе, все хорошо. Прости за то, что я устроил с пистолетом, прости, что сбежал, прости что я так необоснованно жесток к тебе, прости… У меня нет никого ближе тебя. Блять, я такой идиот!.. Им обоим требуется какое-то время, чтобы успокоиться. Чтобы вспомнить хоть какие-то слова, кроме «прости». К тому моменту, как это происходит, солнце уже вовсю жжет макушку и слепит Бутхиллу глаза. Только тогда он позволяет себе осторожно отцепить Какавачу от себя и кивнуть ему в сторону заднего дворика: — Поедешь со мной, пожалуйста? Я должен тебе кое-что показать.

…

Так они и оказались за городом, в сосновом бору. За время поездки ветер сдул с лиц остатки слез: с Какавачи его собственные, а с Бутхилла те, что Какавача оставил на его щеках, пока щупал их своими насквозь мокрыми руками. Он не думал, куда они едут. Просто цеплялся за его пальто, как боящийся потеряться без мамы ребенок. Они зашли довольно далеко: над головами гудел ветер и скрипели стволы деревьев, под ногами хрустели шишки. Бутхилл взял его за руку и повел куда-то вглубь, свернув с тропинки, по едва заметным насечкам на коре. Повел до тех пор, пока они не остановились у крупного колючего куста, нарядившегося, будто в жемчужные бусы, в бледно-розовые бутоны. А прямо под этим кустом… вкопан в землю небольшой, слегка замшелый крест. Бутхилл переминается с ноги на ногу: — Там… — Лесли?.. — Да. Лесли, — хриплым эхом отзывается он, прежде чем присесть на корточки и раскопать землю рядом. — У меня… не было ее тела, чтобы как следует попрощаться. Поэтому… — он вытаскивает небольшой деревянный ящичек, — …вот. Внутри оказывается несколько листов с рисунками и раскрасками, помявшихся от влаги. Поверх них — крохотная фанерная моделька паровозика без колеса и с отвалившейся трубой, закатившейся в самый угол шкатулки. А еще парочка плетеных браслетиков из резинок, слегка обугленная заколка и бутылочка лака для ногтей, расслоившегося от времени. Какавача поджимает губы, изучая это взглядом, а Бутхилл осторожно касается его локтя: — Прости, что я взял его без разрешения… Я просто подумал, что, может быть, м… Раз у тебя нет тела, может быть, ты захочешь… Он не заканчивает, вместо этого протягивая Какаваче ожерелье. Тот принимает его немеющими пальцами. Пожалуй… это лучшее решение. Так они смогут вместе навещать своих любимых. Он приподнимает ожерелье на уровень перекладины креста, будто примеряя на его плечи. Хотя бы так, но хочется, чтобы мама смогла надеть свое любимое украшение в последний раз. — Если хочешь, я могу сделать тебе отдельную шкатул- — Не нужно, — Какавача прерывает его новыми объятиями. — Не нужно… Так уже отлично. Спасибо, Кукушонок. Бутхилл закапывал шкатулку назад руками, поднося их опасно близко к шипастым ветвям в процессе. Какавача наблюдал за этим молча, пытаясь сообразить подходящие слова прощания. С отцом он прощался… грубее. Но он хотя бы нашел, что сказать. Для мамы же… отыскать подходящие слова оказалось невыносимо трудно. Время ли постаралось? Или, может быть, эмоциональная усталось за последнюю неделю наконец нагнала его? Трудно ответить. Все это время он боялся, что мама сбежала от них. Что бросила, потому что не вынесла нести их на себе. Теперь… он с уверенностью может сказать, что она любила их до самого конца. Их всех: и его, и Миру, и отца… И эта любовь погубила ее. И он не может решить, что из этого больнее. Наверное… это неважно. Этому прошлому уже четыре года, и оно поросло мхом, как этот самый крест. Нужно пытаться идти дальше. А мама… Стоит порадоваться, что она исполнила свое желание. Ведь в какой-то мере она нарядилась и ушла к цветам. — Бутхилл, я… — говорит Какавача спустя несколько минут тихой совместной скорби. — Я, м… Я телефон проебал. — Где? — пусто отзывается тот. — В Миге… В решетку сточную упал. Скажи честно, мы теперь в жопе, да? Бутхилл вздыхает и трет свою переносицу. — М… По идее, нет. Когда я приехал на место, они только закончили ставить палатку, а дождь уже шел. Скорее всего, ему кранты. Но ты, когда вернешься, сотри все с сервера на всякий случай, ладно? Потом на металлолом его сдадим. А, кстати… Обувь свою отложи куда-нибудь и больше не носи. Сожжем, как будет возможность. — Хорошо… То есть, обошлось? — Должно было, — он вяло пожимает плечами. — Из плюсов то, что я поговорил с Алмазом, и у него «очень удачно» сломалась камера, которая засняла вас в тот день. Из минусов то, что завтра, когда придешь в «Кандалы», будет ебейший разнос. — Нда-а… — Какавача шаркает носком ботинка, оставив борозду в грязи и бурой хвое. Он почти хочет лечь в дурку еще на денек. — А что ты делал там вообще? — Работал. — В смысле? — Ну, Алмаз сказал, что кто-то должен наливать за тебя. Я наливал. Не прошли твои уроки даром, одним словом… Сердце сжимается от укола вины. Он прикусывает губу и льнет к руке Бутхилла. — Прости, что бросил тебя разбираться со всем этим… — Да что уж, — хмыкает тот. — У меня была возможность изучить дела Обсидиан поближе. Ты в какой-то мере услугу мне оказал. — Такой ты у меня находчивый, — Какавача кисло усмехается, положив голову на его плечо.

…

Последней остановкой в их спонтанном паломничестве стал, естественно, подъезд Какавачи. И пусть у них оставалось совсем немного времени до трех дня, он не смог не закурить родную самокрутку, от которой мгновенно повело в сторону, а организм будто бы наполнился новыми силами. Впрочем, он почти уверен, что как только отпишется Доктору, сразу отрубится. Он гладит костяшки Бутхилла большим пальцем, наслаждаясь рельефом, по которому так скучал, когда тот тычет его в плечо второй рукой: — Вот еще, возьми. Какавача бездумно протягивает руку, в которую ложится что-то… металлическое и звонкое, с пластмассовой погремушкой-пикалкой. Что-то… что всегда застревает в замке, потому что ключник поленился лишний раз пройтись наждачкой. Одним словом, дубликат ключей от его квартиры. — Ты… Зачем? — он распахивает глаза. — Ну, я… подумал, что так будет лучше, — бубнит Бутхилл, уведя лицо. — Я уже все увез из своего, не переживай. — А куда ты?.. — Съемку нашел. Это не далеко, не переживай, если захочешь — за десять минут до меня дойдешь. Я тебе оставил бумажку с адресом в прихожей. — Ты же говорил, у тебя денег нет… — Ну я ж не совсем мышь церковная, — он фыркает. — Съем ведь, а не покупка. — Справедливо… Какавача замолкает, прокручивая в пальцах бычок. Ему даже как-то неловко просить дать ему курева с собой после такого признания, однако… Ему кажется, что это к лучшему. Им не помешает пожить отдельно друг от друга, по крайней мере на первое время. Он мягко улыбается и встает на цыпочки, чтобы чмокнуть Бутхилла в губы: — Спасибо. Правда, спасибо. Увидимся завтра в «Кандалах», выходит? — Угу, — сдавленно соглашается тот, взрогнув. Почему-то он не смотрит вслед, держа глаза закрытыми. Какавача останавливается на полпути к двери и возвращается. — Ты чего? — Да просто… — Бутхилл снова вздрагивает, будто сдерживая слезы. — Просто ты… Мы… Ты так поцеловал, как будто бы это, ну… На прощание. Последний поцелуй перед расставанием, знаешь? — Ох, сладкий… — Какавача прижимается к нему и гладит по голове, параллельно коротко расцеловывая подбородок. — Прости, я не думал, что для тебя это так выглядит… Мы все еще вместе, хорошо? — И даже перерыв не берем? Я не хочу тебя держать, я просто- — Нет. Не берем, — он чмокает его в губы снова, на этот раз звонко, почти на всю улицу. — Я люблю тебя. Завтра поцелую еще раз в баре, хорошо? — Да… Я тоже люблю тебя, малыш. На свой этаж Какавача поднимается уже совсем измотанным. На сон у него есть едва ли три часа, и он с трудом представляет себе, как будет функционировать вечером перед Алмазом. Но морально ему легче. Измазанный в грязи пакет ложится на тумбочку вместе с дубликатом ключей. Квартира кажется до неузнаваемого пустой. Он наверняка расплачется, когда организм восстановит запас слез, а пока он заходит в гостинную. И все же… он соврал. Он снова плачет. Может быть, они оба мудаки. Может быть, у них обоих тяжелое прошлое и проблемы с головой. Но, глядя в сторону противоположной стены, Какавача убеждается: он хочет попробовать стать лучше для них двоих. Потому что там, у противоположной стены, украшенный неаккуратным красненьким бантом, стоит синтезатор. Размашистые буквы на записке сверху гласят теплое:

«С днем рождения»