Постоянный клиент

Проснуться оказалось более трудной задачей, чем собрать ракету. Какавача, конечно, ракет никогда не строил, но теорию музыки зубрил, а потому готов поспорить, что по количеству клеток мозга, убитых изучением таблиц и латинских обозначений, он может посоревноваться с математиками. Он продрал глаза на диване под истошные вопли будильника на компе. Посмотрел на время. Понял, что будильник заливался на протяжении двадцати минут, и что он опаздывает на работу. А потом потратил драгоценное время на то, чтобы шариться по всем ящикам в доме, кряхтя с ними в унисон, будто за три часа сна успел стать многодетным разочарованным отцом. Свой старый телефон он в них, к сожалению, так и не нашел, а потому поплелся на работу кряхтя уже не как отец, а как самый настоящий дед. И он чувствует себя этим самым дедом, смотрит на «Кандалы» — взглядом усталым и ностальгирующим, пусть почти ничего не успело поменяться за время его отсутствия. Каким-то образом эти стены, все так же увешанные черно-белыми фотками звезд ушедших столетий, и эта стойка с ее неизменно покоцанными краями кажутся ему… одновременно знакомыми и отстраненными, словно сбежавшими из чьих-то еще воспоминаний. Желтое освещение барных ламп кажется зернистым, будто он застрял в кадре обожженной временем пленки. Какавача проводит пальцами по бутылкам, выставленным на стеллаже за стойкой — так же, как делал это в свой первый день. И точно так же он делает вид, что двери в «подсобку» не существует. Софт на ноутбуке мешает ему: возле имен нескольких Самоцветов горят индикаторы. Подумать только… Совсем недавно эти сраные огоньки его не волновали. Они были частью работы точно так же, как был пистолет за поясом. Он встряхивает челкой и отворачивается. Кипит чайник. Ложечка звякает об дно бокала, высыпая быстрорастворимый кофе. На улице уже достаточно тепло, чтобы пить его холодным. Помешивая жидкость одной рукой, Какавача присаживается на корточки, чтобы оценить объем подготовки к сегодняшней смене. Ох… Он и не знал, что эти полки сделаны из другого дерева. Сегодня первый раз, когда он видит их без толстенного слоя пыли сверху. Из губ вырывается меланхоличный вздох. Какавача мог бы подумать на Галлахера, но, пусть пыль и протерта, никаких заготовок, продиктованных негласными барменскими правилами, сделано не было. Все улики налицо: Галлахер рядом с этой пылью даже не дышал. Вина колет сердце настолько сильно, что Какавача физически вздрагивает. А затем вздрагивает еще раз, от звука открывшейся двери. Он выглядывает из-под стойки пугливо и даже не показывая полностью лицо. Бутхилл встречает его взгляд с лестницы. И Какавача шмыгает носом, молча таращась на него в ответ. Он выглядит… откровенно плохо. Даже хуже, чем утром. Пусть его волосы причесаны, а ворот рубашки аккуратно разглажен, Какавача наконец полноценно видит, какой след оставила на нем прошедшая неделя. Его кожа кажется зеленоватой в теплом свете, как одна большая старая гематома, на которой особенно ярко выделяются свежие болячки на губах. Его плечи устало сутулятся, а синяки под глазами выглядят едва ли не темнее его зрачков. — Привет, прелесть, — он выдавливает из себя мимолетную улыбку. — Привет, кукушонок, — Какавача выделяет последнее слово особой нежностью, пытаясь выровнять настроение. Он выныривает из-за стойки и делает пару шатких шагов вперед, чтобы упереться носом в чужую грудь. Пусть она вздымается немного неравномерно, ее тепло успокаивает. Какавача соскучился по этому чувству даже больше, чем думал. Он вслепую выискивает ладонь Бутхилла, чтобы заключить ее в замочке из своих. — Как ты? — спрашивает он, поглаживая костяшки. — Нормально. Просто немного устал. И он вздыхает снова, прежде чем потянуть любовника за собой к стойке: — Понимаю. Иди сюда, я тебе кофу сделаю. Будешь кофу? Холодненькую. С сиропчиком можно, м? — Давай, — тот вяло усмехается, присаживаясь напротив. Какавача ставит перед ним пепельницу — не столько по долгу службы, сколько из личного ощущения, что ему это необходимо. И он оказывается прав. Сигарета тут же появляется в точеных пальцах, поджигаемая настолько быстро, словно так в кармане и лежала. Его собственная ждет его на столе, но Какавача предпочитает для начала разобраться с напитками. Бутхилл обычно пьет темный кофе, но исключительно ради эффекта. Какавача уверен, он не будет против, если он немного пошаманит со вкусом. Он выжимает в стакан апельсин, добавляет кленового сиропа… и все это время не может перестать таращиться на Бутхилла. Его вид одновременно греет и мучает. Он молчит, подперев лицо растопыренной ладонью, и стряхивает пепел с сигареты каждые пару секунд. Все в нем бесконечно любимое и знакомое, но иссохшееся, как изюм. Какавача, признаться, изюм не сильно любит. И он отказывается верить, что от его любимого винограда выжимать больше нечего, кроме вины. — Спасибо, что убрался, — говорит он. — Где? — Бутхилл вздергивает лицо и принимается потерянно моргать, будто только что очнулся ото сна. — Тут. — А, это… Да не за что. Мне просто надо было занять чем-то руки, — бормочет он, прежде чем принять из рук любовника кофе и выпить весь парой больших глотков. Затем он ставит пустой бокал на стойку и потирает свои виски: — О чем мы говорили? — Да ни о чем особом, — вздыхает Какавача, поджигая свою сигарету. — Я хотел спросить, как тебе кофе, но… — он цокает языком с наигранным осуждением. — Да, точно. Кофе, да, — Бутхилл заглядывает в бокал, будто позабыв, что вообще что-то пил. — Да, надеюсь, скоро возьмет… — он несколько раз щелкает пальцами, и этот жест отзывается в голове Какавачи глухой мигренью. — Что ж я говорил… Нихера не держится в голове последнее время… — Ты ничего не говорил, успокойся. Все нормально, вдохни и выдохни. — Нет, я… Я точно что-то хотел сказать, когда зашел. А, господи! Алмаз уже приходил? — Нет. — А Обсидиан? Какаваче приходится пересилить себя, чтобы взглянуть на экран. Его взгляд моментально находит нужную ячейку и, естественно, подмечает стоящую рядом с ней: «Свинка-копилка». Он дергает плечами. Поскорее бы убрали ее из системы. — Она тут. — Хуево, — хмыкает Бутхилл, прежде чем приняться растирать свои виски с удвоенной скоростью. — Не помню, сказал тебе или нет, но я наблюдал за ней, пока тут работал. — Выяснил что-то? — Нет. Но знаешь, она намного чаще начала приходить. Как будто вот… деньги копит. Или нет, нет… Как будто ей сказали залечь на дно, понимаешь, да? Сделать вид, что она ничего не планирует. Но я-то ее знаю, не в ее духе каждый день работать. Может… — Бутхилл. — Еще Галлахер этот!.. Я ее клиентов вдоль и поперек всех обнюхал, чуть ли не с биноклем тут сидел за стойкой, смотрел, кто есть кто и зачем пришел… А они все!.. — Бутхилл, солнце… — Галлахер, бля… продолжает пробивать ее в свои сце… смены. Я клянусь, это специально. Если бы он ее не пробивал, делая вид, что они не пересекаются, появились бы подозрения. Но они мимикрируют под историю посещений с прошлых дней! Надо прийти в выходные как-нибудь и- — Бутхилл! — Какавача прикрикивает, наклоняясь к нему вплотную. Бутхилл затихает лишь тогда, когда он касается его губ своими. — Успокойся. Пожалуйста. Тот прикрывает глаза и сводит брови к переносице. — Прости… Я схожу с ума, да? — Ну не прямо- — У меня просто одни и те же мысли в голове крутятся. Одни и те же, одни и те же, пока слова смысл не потеряют… — он крутит пальцем в воздухе. — По кругу все… Я реально уже ебанулся. Прости, я, наверное, тебя ужасно бешу… И Какавача целует его снова, заставляя замолчать. Он тянет его лицо на себя, параллельно массируя ушки и поглаживая шею, которая наощупь оказывается каменно напряженной. Даже разорвав поцелуй, он продолжает разминать ее. — Не бесишь. Все в порядке, тебе просто нужен отдых. Посидишь со мной, поболтаем, я тебе сделаю твое «обычное», — увещевает он. Чтобы Бутхилл не сбегал от зрительного контакта, ему приходится насильно удерживать его лицо напротив себя. — Хорошо же звучит, правда? — Звучит чудесно, только, — Бутхилл прикусывает губу и постукивает пальцами по стойке, — я тут ненадолго. Я пришел ради того, чтобы проконтролировать ситуацию с Алмазом. Потом надо будет поехать по делам. — По каким делам? — Да там- — О-о-о! Явле-ение христа наро-оду! — вслед за хлопком двери раздается гнусавый фальцет. Алмаз стоит на лестнице, раскинув руки с гостеприимством старомодного Айка. — Явился не запылился, а, родненький? Какавача может сказать о нем то же. Он выпрямляет спину, готовясь к неизбежному. Однако Алмаз не спешит бросаться на него с оружием и даже не натравливает на него своего охранника. Он идет к стойке показательно медленно и будто бы гарцуя, при этом задерживая взгляд на каждой черте лица подчиненного по очереди. Затем он переводит взгляд на Бутхилла и ухмыляется: — Че вы оба, в чане с ртутью выкупались, что ли? Выглядите омерзительно. Ты-то ладно, на тебя похую, — он машет рукой на Бутхилла и облокачивается на стойку, заигрывающе наклонившись к баремену, — но ты, тск… Давай завязывай, че б ты там ни долбил, ага? Приведи товар в презентабельный видок. — Ты че несешь? — рявкает Бутхилл. — Ну а что? Он набедокурил, надо как-то отрабатывать. — Что тебе отрабатывать? Всего день бар закрыт был! — А за день простоя казино, пока его легавые шмонали, кто будет платить, м? — мурчит Алмаз. На Бутхилла он даже не смотрит, вместо этого протягивая руку к Какаваче. Его пальцы ложатся на шею и давят, проводя по рельефу клейма. — Вот так ты и влетел еще на тридцатку… Впору новую насечку добавлять. Традиция у нас будет — каждый год по одной, как кольца на дереве. — Да я тебе сам насечку сделаю, говна мешок, — Бутхилл подскакивает с места и дергает его за руку, уже готовясь заломать, однако оказывается заломан сам. «Шкет» скручивает его, укладывая на стойку, на что Алмаз заливисто хохочет. — Боже ж ты мой! Правду говорят, короток собачий век, но чтоб настолько! Показывай зубки осторожнее, старичок, того и гляди выпадут! — Я посмотрю, как ты их будешь показывать, когда я их об стойку эту сраную сломаю, — фырчит тот, безрезультатно извиваясь в чужой хватке. — Я тебе подгоню эти тридцать лямов на неделе, отъебись от него! — Ты сначала спину разогни, рыцарь! Или посвящения ждешь? Авантюрин, подай-ка мне какой-нибудь нож! — Я тебя щас в евнухи посвящу этим ножом! — Да завалитесь оба! — прикрикивает Какавача, наконец выйдя из своего ступора. Он хватает из-под стойки горелку, которую использует для подачи некоторых напитков, и вскидывает ее с хватом, каким держит пистолет. Этого оказывается достаточно, чтобы «шкет» опешил и подрасслабил руки, а Бутхилл рванулся на Алмаза, но Какавача кричит снова: — Угомонись, кому сказал! И комната замирает. Мужчины таращатся на него, каждый по-своему обескураженный. Какавача жмурится и делает глубокий вдох, мысленно считая до десяти по методичке Мистера Янга. Он не хочет признаваться себе в том, что они все его сейчас до одури бесят, однако это определенно так. Выдохнув, он показательно опускает горилку на стойку: — Я сам все выплачу. — Солнце, как- — И как ты это себе предста- — Сказал, выплачу! — рявкает он, перебивая заговоривших в унисон мужчин. — Не вашего ума дело, как! Ты можешь дорисовать мне еще десять лет, или сколько ты там насчитал, а ты!.. — он встречает обиженный взгляд Бутхилла и выдыхает еще раз, уже через физическую боль. — С тобой мы позже поговорим. Алмаз самодовольно подбочинивается, бормоча очередной подкол. Что-то, что-то авгины, что-то, что-то рабы, что-то, что-то на судьбе написано — и по кругу. Какавача не вслушивается. Эти оскорбления, по крайней мере из уст Алмаза, в сути своей однообразны и шаблонны, будто вырваны из какого-нибудь сборника анекдотов. Три слова, иногда замененных синонимами и с разной расстановкой внутри предложения. Лингвистическая камасутра для расистов. — Как хочешь, — в итоге Алмаз пожимает плечами. — Шанс выплатить поскорее я тебе дал. Смотри, как бы поздно не стало, когда захочешь им воспользоваться, — с этими словами он кивает «пиздюку» на его место у двери, а сам направляется к подсобке. — Я к Обсидиан, пробить не забудь! Вот так все и заканчивается. Признаться, Какавача удивлен. Он ждал «ебейший» разнос, но тот вышел жидковатым, если разносом вовсе. Стоит ли благодарить за это их договор с Бутхиллом? Или, может быть, случай в «подземке»? Неважно. Он провожает глазами охранника, который как ни в чем не бывало переворачивает табличку и подпирает стену, а затем переводит взгляд на Бутхилла. Тот переминается с ноги на ногу и не может определиться, хочет он поджать губы или надуть щеки, а потому выглядит так, будто откусил себе язык. Какавача манит его пальцем за стойку. — Что «я»?.. — робко спрашивает Бутхилл, пока он усаживает его на свой стул. — Ты… — Какавача медлит. Под руками снова гремит посуда, пока он подбирает верное описание для эмоций, которые еще не приняли четкой формы в голове. — Ты извини, что я на тебя наорал. Я психанул. — А… И все?.. — Почти, — он приобнимает его со спины и целует в щеку. — Еще скажи мне, сколько займут твои дела. — Да какие дела… Куда я поеду, пока Алмаз здесь? — Бутхилл, — он прикусывает любовника за ухо, — завязывай. Он ничего не сделает, я могу за себя постоять. Лучше съезди, куда хотел, а потом возвращайся. Проводишь меня домой, поужинаем… И обсудим все в спокойной обстановке. Хорошо? — Х-хорошо… — Умничка. Куда ты едешь, кстати? — Да мы в последней фазе того дела с Лакруа… Надо инфу передать, указания получить, может, еще что-то… Короче, все та же хуйня по кругу… — Бутхилл трет лицо руками. — Ничего, уже финишная прямая. Я тебе сейчас еще кофеечку сделаю, а когда вернешься, будешь отдыхать. — С-спасибо… Какавача отлипает от него и оборачивается к чайнику. В воздухе висит какая-то недосказанность, но он предпочтет не концентрировать на ней внимание. Они в порядке, просто вымотались. Это можно спокойно исправить парочкой тихих вечеров и качественным сексом. Может быть, ему даже не понадобится пить колеса, которые он, кстати, так и не купил. Для этого придется ехать в Миг… Ай, потом. Никаких планов на сегодня, кроме отдыха. Разберется с проблемами по мере их поступления. А пока он проделывает с кофе те же махинации, что и прежде, чтобы поставить его перед Бутхиллом: — Только в этот раз нормально попробуй! — Ладно, ладно… — тот хрипло посмеивается. Он принюхивается к напитку и хмурится, явно напрягаясь. Затем делает глоток. Какавача обожает следить за тем, как он вдумчиво смакует его напитки. А еще больше он любит пробовать потом сам с его губ, на которых любой вкус кажется в тысячу раз сильнее. — Слушай, а ведь отлично. Мне нравится, что ты мякоть оставил. А еще… там имбирь где-то заныкался, что ли? — Ага. Ты ж у нас любишь всякие извращения, — он самодовольно улыбается, прежде чем провести языком по губам Бутхилла, как того и хотел. — Только я переборщил, по-моему… — Мне в самый раз. Моя мама выращивала имбирь на грядках, так что он у нас почти в каждом блюде был, — он делает еще глоток и оживляется. — Нет, это правда суперски! Боже, ты кудесник. Я каждый раз удивляюсь. — Ну-ну, не перехваливай, — Какавача блаженно вздыхает, наваливаясь на него грудью. Первые гости начинают подтягиваться в бар, и он следит за ними с непонятно откуда взявшейся теплотой. Щека Бутхилла греет его собственную, а от запаха его духов приятно пощипывает в носу. Мысль о том, что Какавача мог искренне на него обижаться, кажется абсурдной — даже потешной, словно рожденной кистью карикатуриста, который немного зашел за границу дозволенного. Он делает еще один глубокий вдох… и распрямляется: — Добрый вечер! Что Вам налить?

…

Разумеется, Какавача соврал, когда сказал, что сам со всем разберется. Хотя можно ли назвать это ложью, если никто с самого начала ему не верил? Алмазу по-любому должно быть выгоднее оставить его в баре, чем отправлять в подвал. Какавача понятия не имеет, какие там проценты капают на его долг, но он почти уверен, что «восемнадцать лет» — цифра щедрая на грани благотворительности. Она наверняка была названа, чтобы он не влез в петлю сразу за отцом и еще успел наделать детей, которые будут платить после него. Зная Алмаза, это вполне могло быть настоящим планом. И смешно об этом думать при учете, что Какавача в итоге замутил с мужиком. В пизду его план и его детей. В смысле… Нет, чтобы «в пизду», надо… В общем, без детей как-нибудь пока. Какавача поджигает Б-52 той самой горилкой, которой в начале ночи угрожал всем присутствующим, и прикусывает губу. Бледно-синее пламя наталкивает на невеселые аллегории. В голове всплывают слова Алмаза о том, что все некрещеные попадают в ад. Хотя он таких делов натворил, что ему и глаза к небу задирать должно быть стыдно. Получается, придется жить дальше. Только как?.. Бутхилл подарил ему синтезатор. Думает ли он, что Какавача вернется в оркестр?.. Какавача хотел бы воспринимать это как индикатор его веры в себя. Однако на следующий же день его действия заставили усомниться в этой вере. Как воспринимать эту двойственность? И куда важнее, какой Какавача хотел бы видеть его реакцию на подобные инциденты? Он не может ответить. Он может только встряхивать свой шейкер, который звучит, как набитый костями маракас. Сука, опять мысли о музыке… Он не может сбежать от них, куда бы ни пошел. У него есть все шансы начать играть снова, и он даже как будто бы не против попробовать совмещать две работы… Да только музыка редко приносит хорошие деньги, особенно если в нее не вкладываться по полной. А он банально не сможет. Есть ли смысл тогда вообще начинать?.. Он сказал, что разберется. Что сам все заплатит. Но правда в том, из-за этой самой стойки будущее выглядит так, будто будет бить его по ебалу. И единственный выход, который он видит из этой ситуации, — это терпеливо подставить вторую щеку. Парад меланхоличных мыслей прерывает скрип входной двери. Бутхилл смотрит на него с той же усталой улыбкой, с какой ушел семь часов назад. — Какой же ты красивый все-таки… — вздыхает он, следя за выполняющими уборку руками партнера. — Спасибо, — Какавача возвращает эту улыбку краешком губ. Он почти уверен, что Бутхилл лукавит. Еще вечером он хотел уточнить, действительно ли все настолько плохо, насколько описывал Алмаз, но теперь думает, что это бессмысленно. И это, наверное, к лучшему. — Как все прошло? — Нормально, — Бутхилл ставит на стойку вспотевший пакет и отправляется в зал. — Через пару дней надо будет поехать в качестве прикрытия, помочь ее за- — Э, куда! Ну-ка поставь на место! — Какавача вклинивается в монолог, заметив, что он тянет руки к стулу. — Почему?.. — Потому что ты отдыхаешь сегодня! Поставь, сказал! Во-от, молодец. Сядь. Да сядь, мозги не делай. Все. Теперь можешь продолжать. — Да все, все… — Бутхилл капризно фыркает, однако тихий стон, срывающийся с его губ, когда он расслабляет ноги, выдает его искренние эмоции. — Короче, уже почти закончили. Осталось последний раз с ними скататься, получить на лапу, если все удачно пройдет, а потом быть свободным, как сопля в полете. От этой работы, по крайней мере, уф… — он откидывает затылок на стену и прикрывает ладонью лицо. — Потом еще… надо что-то думать со Сварогом… Его эта обида мне сейчас вот вообще некстати. Только вот мириться с ним куда сложнее, чем с Яшмой. Я понятия не имею, что буду делать. — Может, и не надо оно тогда? — Да щас! — хмыкает он. — Руку мне вместо него никто не починит. Да и внутряк, который он время от времени сливает, полезен. Работу у него можно искать… Короче, переплет. Пиздец какой переплет. — Н-да… Погоди, а почему вы поссорились? — А я тебе не рассказывал? Какавача пожимает плечами. Им с их провалами в памяти впору какого-нибудь стенографиста нанимать, чтобы не теряли нить собственных жизней. Хотя… их приключениям лучше остаться незадокументированными. Для всеобщего блага. Он выходит из-за стойки и принимается переворачивать стулья, пока Бутхилл объясняет: — Я ездил с Бессой- — С Бессой?! — Да, с Бессой, не перебивай, — вздыхает он. — Я ездил с ней забирать Мелоди из дома тех мужиков, которых ты… С которыми ты познакомился в «Городе». Естественно, были жертвы. И естественно, Сварогу не понравились жертвы среди его постоянной клиентуры. Так что теперь ты смотришь на персону нон грата в «Городе», — он театрально раскидывает руки в стороны. — Ну и сам таковой являешься по ассоциации. Надеюсь, тебе не сильно там понравилось. — Н-нет… Не сильно, — икает Какавача. Он определенно помнит что-то такое. Или как минимум то, какой леденящей виной его окатило после. Вряд ли он когда-либо сможет романтизировать неон и искусственный дым после произошедшего. Они ведь… так и не обсудили это как следует. Но надо ли?.. Он кидает робкий взгляд на Бутхилла, который выглядит измученно спокойным. Наверное, сейчас рано. Может быть, время само сгладит острые грани этому осколку. — А Мелоди в итоге как?.. — спрашивает он, переворачивая последний стул и уводя взгляд от дыры в одной из его ножек. — Была жива, когда мы ее нашли. Дальше — одному богу известно, — Бутхилл кряхтит и поднимается со своего места. — Ты закончил? — Агась. Пойдем, пока ужин не остыл, — Какавача подхватывает пакет с едой и гасит свет в баре. Они выходят на улицу. Рассвет мажет нежно-желтым по небу, бриз спихивает челку с висков в глаза. Постричься бы… Какавача приспускает пальто с плеч, чтобы ветер мог хлаждать распаренную шею и ключицы. — Жарковато в нем? — любовник протягивает ему самокрутку. — Угу-м, — Какавача позволяет ему вложить ее в его губы самому, прежде чем накинуть пальто обратно и затянуться. — Хочешь кожанку? — Не надо, у меня дофига худаков. — Предложение на столе, — Бутхилл пожимает плечами и подхватывает его под локоть, прежде чем продолжить рассказ: — Короче, я думаю, с возможностями «Гончих» она будет в порядке. Бесса предлагала мне какую-то помощь, — он сплевывает на асфальт, — после дела. Я отказался. Однако возле моей старой квартиры стало подозрительно тихо. Бдительность пытаются усыпить, что ли… Какавача дергает плечом. Как только он услышал про «помощь», он навострил уши, но тут же отмахнулся от этой мысли. Разумеется, Бутхилл не стал бы спрашивать ее о Мире. А если бы и стал, то не поверил бы ни единому слову. Да и… они и без того сами разнюхали все «зачем» и «почему». Дальше ответственность лежит исключительно на них самих. Или скорее… на нем. Но у него нет ни сил, ни желания разбираться в этом прямо сейчас. — Думаешь? — Хуй его знает, честно. — Ну и ладно. Потом как-нибудь подумаем. Он поднимает взгляд. Дым упархивает в светлеющее небо. Лучики солнца гладят крыши пятиэтажек, выглядящие, как белобрысые макушки. Как белобрысые макушки десятков его сестер, которые смотрят одинаково вопросительно, исполненные отчаяния и надежды в равном объеме. Да-а… Не затягивать бы с этим. Как проспится, обязательно придумает какую-нибудь ложь поубедительнее, чтобы объяснить ей смерть матери. Не хочется… Но а какой выбор?! Любая версия разобьет ей сердце. Но ложь по крайней мере поможет ему уберечь собственное. — Хей, — Бутхилл легонько пихает его локтем, — а ты… Что ты имел в виду, когда сказал, что мы с тобой поговорим позже? — Да я просто… Я взбесился на фоне всей этой хуйни с долгом. Я ведь… Я понятия не имею, что буду с ним делать. — Так я же говорю, мне придет тридцатка с- — Ну и останется еще сто сорок! — Какавача громко шаркает ногой. — Ну, я могу попробовать- — Да не надо ничего! Все равно же нихуя не изменится! — он дергает за руку с неожиданной для себя силой и тут же осекается. Глаза Бутхилла обиженно поблескивают тусклыми рассветными бликами. — Прости… опять я… — Я просто пытаюсь помочь, — затравленно тянет тот. — Я знаю, я знаю… — Какавача льнет к его руке, пихает в плечо лбом, успокаивая то ли его, то ли себя. — Я знаю, прости… Мне просто… Я не знаю, мне не по себе от мысли, что ты будешь отрабатывать мой долг. — Но как- — Потом, ладно? — он встряхивается, поспешно набирая код на домофоне. — Но я же… — Я знаю, малыш, я знаю, — Какавача встает на цыпочки, чтобы чмокнуть его в подбородок и коротко улыбнуться. — Пока ты можешь помочь тем, что оплатишь мне пару сессий у психиатра, хорошо? Пока они поднимались по лестнице, настроение немного устаканилось. Какавача вкратце поведал о своих деньках в рехабе, рассказал подробнее о случившемся в подворотне. Бутхилл заверил, что все должно быть в порядке, учитывая отсутствие свидетелей. И снова все выглядело так, будто они в полном порядке, просто вымотались. Просто Бутхилл не шагал через ступеньку на лестнице, потому что весь день был на ногах, и просто поколебался перед тем как зайти в квартиру, потому что у него были грязные ботинки. А может, Какаваче и вовсе все это почудилось. Все-таки он сам еле-еле стоит, и в сознании его держат лишь два желания: поесть и… — Куда! — он тянет Бутхилла на себя, когда тот скидывает обувь в прихожей и разворачивается в сторону кухни. — А куда надо? — Сюда, разумеется. Пальцы тут же цепляют за ворот, притягивая к себе. Какавача вжимается в стену по привычке, движимый энерцией, сохранившейся со всех прошлых раз, когда они лапали друг друга в этом самом коридоре. В коридоре, который вовсе не кажется больнично пустым, когда Бутхилл греет его своим теплом и мажет языком по губам. — Я думал, ты был голодный, — подмечает он. — Да, очень, — усмехается Какавача, переключая внимание на его шею. — Мне не хватает белка в диете. Исправишь это? — Я специально для этого купил тебе большую порцию. — Котенок, — он шумно выдыхает носом и подбочинивается, — как ты собираешься ебаться на полный желудок? Бутхилл бурчит что-то неразборчивое — то ли ртом, то ли тем самым желудком, и Какавача смеется, пока тянет его за собой в спальню: — Вот именно. Давай, коротенький перепихончик на полчасика — просто сбросить напряжение. Ты разве совсем по мне не соскучился? Крохотная ухмылка мелькает на губах Бутхилла, пока он забирается сверху него на кровать. — Ладно. Я ужасно скучал, — признается он, окинув любовника чувственным взглядом. И Какаваче искренне кажется, что он заметил в темных глазках проблески страсти в этот момент. Он хихикает, стягивая одежду с них обоих, а затем пригласительно выгибает спину, выставляя себя на обозрение. Ему очень этого не хватало. Как и всего, что связано с Бутхиллом. Словами не передать, каким экстазом отдается в его теле каждый поцелуй и засос, какими живыми кажутся мурашки на коже, будто своевольно тянущейся к касаниям его пламенно горячего языка. Какавача поскуливает — жалко и зазывающе, умоляя без слов, — и топит лицо любовника в своей шее уже с другой стороны. Там, где язык начинает спотыкаться об шрамы и чувствует солоноватость старых ран. Бутхилл почти сразу переключается на его грудь, и он потворствует этой нетерпеливости: гнет талию глубоким полумесяцем, играет с белоснежными прядями, поблескивающими в темноте, как соединяющие созвездия нити. Он почти полностью растворяется в удовольствии. Ласки одновременно заводят и мучают, дразнят обещаниями разрядки. Какавача почти забыл, как она ощущается, и от этого только приятнее. Бутхилл между тем опускается все ниже, заныривает между ног, саднящих от того, насколько гостеприимно они раскинуты в его ожидании. Однако… почему-то он не торопится стягивать с Какавачи белье. Он лишь выправляет его член из трусов и касается его языком. — Котик, — скулит Какавача, виляя бедрами, — а как же?.. — Ты сильно хочешь анал? — легкий вздох слетает с его губ, органично вплетающийся в сбитое дыхание Какавачи. — Угу, — и Какавача виляет снова, при этом соблазнительно покусывая свои пальцы. Бутхилл что-то бормочет в его колено, пока стягивает с него одежду. Какавача не упускает возможности погладить его ляжку ступней: та ныряет между его ног, ползет выше, выше… Пока не упирается в пах, где ее встречает неожиданный холод. На мгновение он замирает. Ему даже кажется, что он внезапно забыл анатомию человеческого тела и ткнулся куда-то не туда, однако Бутхилл развенчивает эту иллюзию смущенным смешком. — Ты… — Какавача изучает потерянным взглядом его лицо, которое растрепанная челка, будто нарочно, прячет почти полностью. — Прости… Мне просто нужно немного больше времени, чем обычно. — Ты не хочешь?.. — Я просто устал. Ничего серьезного, — в голосе Бутхилла проскакивает нотка резкости. — Хорошо, хорошо, — Какавача старается замаскировать свое смущение смехом. Он выползает из-под любовника и легонько толкает его в грудь: — Давай вот так. И правда, чего это он валяется без дела? Секс — это про наслаждение двоих людей друг другом, и у Бутхилла в теле еще много местечек, по которым он соскучился. Он рассыпает звонкие поцелуи по ключицам и груди, делает остановку у очаровательного свежего шрамика в виде сердечка, который остался после ночи в баре. Затем спускается ниже, где рельефная кожа обтягивает бугорки пресса, между которых он гуляет языком. Он не видит лицо Бутхилла в этот момент. Тот прячется то за своими ладонями, то за подушкой… А когда Какавача отнимает ее, он и вовсе натягивает на себя простыню. В какой-то мере это мило — будто им нельзя видеть друг друга до свадьбы. И Какавача подыгрывает, хихикая и постанывая в его ляжки, пока стягивает с них одежду, под которой… — Бля, — вздыхает Бутхилл. Он дергает ногами в попытке свести их, но вместо этого только сжимает голову партнера, который утыкается носом в непривычно мягкую промежность. — Я не знаю, что со мной не так сегодня, правда… — Да все с тобой так… — бормочет Какавача, расталкивая его колени в стороны. — Давай-ка вот так попробуем… Смазав палец, он осторожно проталкивает его внутрь любовника. Нужное место оказывается найти довольно трудно: без эрекции оно прячется среди одинаково нежных, расслабленных мышц. Он выискивает его исключительно по памяти и принимается мягко массировать, расцеловывая при этом длину. И сначала это действительно дает результаты: Бутхилл как будто бы разогревается, его задушенное дыхание начинает походить на стоны… Но уже спустя пару минут его член падает снова, так и не затвердев полностью. — Слушай, может… Может, сегодня просто не мой день, — бурчит он в попытках отпихнуть Какавачу от себя. — Давай я просто сделаю тебе минетик, ладно? — Нет, погоди. Тот делает еще одно усилие, в этот раз рукой. И еще, еще — едва ли не агрессивно. Атмосфера в комнате трансформируется из томной в душную, полную густого непонимания. — Да просто… Просто укуси меня, или ударь или еще что-нибудь! Эти слова окончательно разбивают и без того шаткую надежду. Они отталкивают Какавачу лучше, чем у Бутхилла получалось руками и ногами, да даже всем телом. Он отдергивается и замирает, таращаясь на дрожащее, будто в истерике, тело перед собой. Тело, которое отчаянно пытается спрятать лицо, пах, грудь — все самые уязвимые места. Восшедшее солнце подгадывает самый неудачный момент, чтобы заглянуть в окно: под его теплым светом Бутхилл выглядит почти прозрачным, рассыпчатым, бесконечно хрупким. Рваные лучики привлекают внимание к свежим порезам и сигаретным ожогам на его руке. И Какавача… молчит. Наверное, молчит слишком громко — настолько громко, что слышно глухое завывание ветра в его голове. Бутхилл вскакивает с кровати и поспешно собирает в охапку свою одежду. Он уходит одеваться в гостинную, параллельно рассыпаясь то в извинениях, то в ругани, то в самоуничижениях… А Какавача остается сидеть на простынях, с которых его тепло испаряется неестественно быстро, будто размытые дождем меловые очертания тела. Он сидит и искренне хочет заплакать. Не от обиды или злости, скорее… от разочарования в самом себе. Пока он был в рехабе, он не раз прокручивал в голове мысль о том, что все происходящее для Бутхилла нормально, буднично. Что он забудет обо всех произошедших кошмарах, как о брошенной вскользь любезности. А в итоге… В итоге Какавача тот, кто делает вид, будто ничего не произошло. Будто он не выламывал этому человеку кости и не натягивал струной его нервы день за днем. У него было время подумать и отдохнуть. У него был психиатр, который слушал его и давал антистрессы, чтобы ему было легче выговариваться. А у Бутхилла не было ничего этого. И не будет, если Какавача не соберет свои ебаные яйца в кулак. — Стой! Нет-нет, куда! — он вскакивает с кровати и бежит в прихожую, где его партнер уже натягивает обувь. — Я не могу сегодня, — полушепчет тот. В его голосе угадываются те же эмоции, что Какавача испытывает сам: разочарование, вина, обида, фрустрация… — Правда, не могу. Прости. Попробуем еще разочек завтра. Нет, не завтра… Не знаю, мне нужно время, из- — Да насрать мне на эту еблю! Ты не уходи от меня! Последняя нота повисает в воздухе, будто свист автомобильной шины, лопнувшей на полном ходу. Бутхилл стоит неподвижно и почти не дыша, пока Какавача вжимается в его грудь лицом и хватается за него руками и ногами, вплетаясь в его силуэт, как один ствол дерева в другой. — Не уходи… Пожалуйста, прости, останься со мной… — молит он шепотом, пока пальцы забираются под воротник и вцепляются уже в него. — Я просто… Я не!.. Извини, — Бутхилл сдувается, почти повисая на его плечах. — Я хочу остаться. Но я не хочу тебя подводить. — Все нормально. Все нормально, кукушонок, ты меня совсем не подводишь… Иди ко мне, — Какавача тянет его в гостинную — прямо так, в одном ботинке. — Мы со всем разберемся. Мы. Сразу после того, как ты отдохнешь, — он утешительно улыбается, указывая на стул перед синтезатором. Затем он притаскивает еще один для себя, параллельно натягивая первую попавшуюся футболку. Она лежала на диване со вчерашнего дня и выглядела на жалкую капельку презентабельнее пакета из супермаркета, но это лучше, чем ничего. Он присаживается рядом с Бутхиллом и легонько двигает его локтем: — Помнишь то, что в прошлый раз учили? — Вроде бы… — тот растопыривает пальцы и примеривается к клавиатуре. — Вот так? Нет, погоди… Там какая-то другая клавиатура была, нет? — Немного. Эта покороче, меньше октав захватывает. Но это неважно. Тебя интересует во-от эта, — Какавача выставляет его пальцы в до мажор. — А! А потом вот это, да? — мягкое трезвучие вырывается из-под пальцев Бутхилла, преследуемое еще одним. — А потом… потом еще вот это, — он промахивается по клавише, и его ля минор неприятно рубит по ушам. — Почти. Ты нажимаешь на ре, а тебе нужна ми. Трезвучия строятся по терциям, то есть через один звук. И там… еще есть кое-какая лабуда для задротов, тебе оно сейчас не надо. Найди мне просто ми. Через один звук от твоей до. — Вот так? — Да! Да, ты просто умничка, — Какавача прижимается к его плечу щекой в порыве нежности. — Д-да ладно тебе… — мямлит Бутхилл, однако уголок его губ трепещет, готовый вот-вот сорваться на улыбку. — Не ладно! Ты с одного раза это все запомнил, это многого стоит! — Это потому что время с тобой много стоит для меня. Он говорит это совсем тихо, будто стесняясь своих слов, и Какавача тает. Он вжимается в чужую руку, трется об плечо щекой и будто бы мысленно возвращается в ту самую ночь в театре. Мелодия сама расцветает на кончиках его пальцев — уже немного иная, но ничуть не уступающая в чувственности предыдущей. Бутхилл позволяет себе немного экспериментировать с трезвучиями, и у Какавачи каждый раз подпрыгивает сердце, когда он ловит новое. Эта неопытная импровизация кажется внезапно свежей и искренней, лишенная оков теории. Эта мелодия звучит в первую очередь так, как просит сердце. И его сердце просит быть рядом с Бутхиллом. Нет, даже не так. Сердце просит помогать ему. Заботиться о нем. Вместе становиться лучше друг для друга. Глядя на его впалые щеки и свежие порезы, Какавача наконец отчетливо понимает: он не может надеяться на целебные свойства времени. И снова — нет, не совсем то… Он не может позволить себе прятаться за надеждой на эти целебные свойства. В конце концов, лекарство может обратиться ядом с разницей в одну каплю. Он, может быть, и эксперт в каплях. Он отмеряет миллилитры на глаз с хирургической точностью. Но он не может позволить себе экспериментировать с такой конечной субстанцией как время. Он вскидывает взгляд — на Бутхилла и на его блестящие глаза, следящие за движениями их рук. На выпавшую ресничку, отдыхающую на его щеке. И чувствует, как по телу прокатывается волна обожания — такого же интенсивного, как в день, когда он позволил себе сказать слова признания. Много что изменилось с того дня, и вряд ли он может надеяться, что у него получится вернуть все как прежде. А нужно ли им — им новым — как прежде? — Чего ты так смотришь? — Бутхилл наконец обращает на него внимание. На его лице красуется абсолютно чудесная, волшебная, сказочная улыбка. — Ты очень красивый, когда улыбаешься, — Какавача дублирует свои мысли вслух и протягивает руку, чтобы смахнуть ресничку с его щеки. Затем он убирает прядку белых волос за ухо. — Послушай, котенок… Я знаю, что уже извинялся перед тобой… поэтому в этот раз я лучше дам обещание: я буду рядом. И мы вместе со всем разберемся. И я… Я больше не позволю себе делать тебе больно. Ты веришь мне? — Все нормально, ты- — Да или нет? — Д-да… — Бутхилл уводит взгляд, слегка краснея. — Да, я верю, а ты… позволишь мне помочь тебе? — Мы это обсудим, когда ты отдохнешь, — Какавача ободрительно кивает, прежде чем вытянуть шею и поцеловать его. — Я люблю тебя. — И я тебя, малыш, — вся поза Бутхилла расслабляется на этих словах. Его улыбка становится тоньше, но куда более естественной. Несколько мгновений он смотрит в глаза любовника, а затем встает со своего места: — Так что, ужин? Или завтрак, че у нас там… — Своевременное набивание пуза, — резюмирует Какавача, хотя слово «своевременное» здесь стоит максимально фривольно — у него от голода буквально сводит живот. Он встает следом за Бутхиллом, который уже поджигает плиту — параллельно с сигаретой — чтобы как следует разогреть еду. — Слушай, я спросить тебя хотел, — смазанно начинает он, поместив самокрутку между губ, — ты телефон мой старый не видел? — Видел. Виде-ел… — повторяет Бутхилл, задумчиво закатив глаза. — Только не помню, куда положил. Я поищу, как покушаем. — Добро. — Кстати, раз заговорили… Ты можешь мне в прихожую поставить те ботинки? И сервер заодно. Заберу, как уезжать буду. — Бутхилл… Ну мы же только что- — Мне так будет спокойнее, ладно? — он одаривает любовника серьезным взглядом. — Я не смогу отдыхать, пока у тебя дома лежат вещдоки. — Как скажешь… — вздыхает Какавача, с тоской взглянув на нагромождение проводов, над которыми так пыхтел. — То есть никаких больше переписок и обменов нюдсами?.. — Они с самого начала были огромной ошибкой. В смысле!.. Не в смысле, что я не хотел тебе писать, я имею в виду- — Я понимаю, что ты имеешь в виду, расслабься, — Какавача ерошит его волосы, а затем уходит к компьютеру. — Будем постаринке в баре встречаться. Ну или ждать друг друга под окнами. Хорошо, хоть тепло стало… — Да уж, — усмехается Бутхилл. Он отворачивается, а Какавача еще несколько секунд любуется его статной фигурой у плиты и пушистыми волосами. Тем, как он по нескольку раз потерянно прибавляет и убавляет огонь у конфорки. Как вьется кривая струйка дыма у его лица, прежде чем упорхнуть в вытяжку. Он бы с радостью наблюдал за этим каждый день или даже несколько раз на дню, и наверное… ему все же стоит попробовать лекарства, которые советовал Мистер Янг. Если они помогут сохранить эти моменты тихой красоты в жизни. Насмотревшись, он отворачивается к компьютеру, в процессе неаккуратно задевая бедром угол стола: — С-сука!.. — Ты в порядке? — Да, просто ударился, — отмахивается Какавача, переводя взгляд на загоревшийся экран. На этом компьютере у него нет никаких соцсетей, нет игр. Только почта, которую он не закрыл со вчера. Почта, на которую не пишет никто, кроме спамеров и магазинов с их бесконечными рассылками… И почему-то Мистера Янга. Какавача хмурится, открывая письмо. Он думал, что в следующий раз они спишутся, когда он сядет на таблетки или решит записаться на сессию, но… письмо здесь. И его содержание заставляет волосы на всем теле встать дыбом. — Б-бутхилл… — зовет он, не в силах отвести взгляд от монитора. — Что такое? Он молча тычет в экран пальцем. Бутхилл замирает рядом, вчитывающийся в написанное.

«Какавача, здравствуйте. Это Доктор Янг.

Только что мне звонила Ваша сестра. Она говорила, что никак не может связаться с Вами, и звучала очень взволнованно. Я не хочу влезать в Вашу личную жизнь, но мне показалось важным сообщить Вам об этом.

С наилучшими пожеланиями,

Вельт Янг»