Башня из слоновой кости

      Мир по ту сторону окна пролетал мимо пёстрой кинолентой. В салоне сгущалась колючая тишина. Её висок холодило боковое стекло. Из-за того, кто вёл машину, Минни могла забыться, зная, что ни одна выбоина на дороге её не потревожит. Сынмин придерживался правил дорожного движения, даже если съезжал с главной трассы: он не совершал опасных манёвров и не превышал допустимую скорость. Ни разу за то время, что они оставались наедине.       Она давно оставила попытки зацепиться взглядом хоть за что-то. Концентрация неизбежно терялась в расфокусе из петляющих лабиринтов улиц и теснящих друг друга стеклянных небоскрёбов. Царящий снаружи калейдоскоп из вывесок с искусственным светом и изредка встречающихся зелёных насаждений не успокаивал. Где-то в глубине души трепещала никогда не проходящая нервозность, которая коротила током на кончиках пальцев. Минни нервно крутила тонкое кольцо на указательном пальце в тысячный раз за этот бесконечный день.       Мероприятие, на котором она выступала с парой композиций, отчаянно утомило её так, что слипались глаза. Но больше всего ей хотелось поскорее залезть под душ и простоять под кипятком до тех пор, пока кожа на пальцах не сморщится.       Ничего примечательного не случилось, кроме разве что полсотни взглядов, под градом которых ей пришлось выступать. Они свербели на коже как чесотка. Минни слышала шёпот, преследующий её, и насмехающиеся сплетни, оплетающие липкой паутиной, которые могли позволить себе богатые кеконские кости. Куда уж ей, шотарскому пеплу, до них.       Всё, что удерживало её от акта самосожжения на глазах жадной до зрелищ публики чисто забавы ради, это прохладная гладь клавиш под пальцами. Музыка как всегда утешала её израненное сердце лучше любого лекарства.       Когда она соглашалась подыграть Минхо, Минни даже не догадывалась, с какой лавиной ненависти и предвзятости столкнётся. Всё, за что бы она не взялась, оценивалось малознакомыми или вовсе неизвестными ей людьми сквозь призму её отношений со Штырём Равнинных. Они считали, что всё, что Минни имела, включая неплохие музыкальные навыки, было сугубо заслугой Ли Минхо, его статуса и ресурсов.       Сынмин, уверенно ведущий машину по одному из стандартных маршрутов, хранил упрямое молчание. Она сидела по диагонали от него, поэтому ей открывался хороший вид на половину его лица. Там то и дело свое пристанище находили мигающие светотени.       Прямой нос, сжатая линия челюсти, заострённая на кончике бровь, выбритая посередине. Его сосредоточенный взгляд был устремлён на дорогу, а губы – плотно сжаты. Минни вдруг стало противно от самой себя. Она подалась вперёд, чтобы развеять напряжение, лишь бы заглушить жужжащий рой в голове, набирающий силу, с которой не совладать.       — Господин Ким, — начала Минни неуверенно, сжав сидение пальцами, — вы случайно не знаете, что сегодня произошло у Равнинного клана? Какая-то стычка с контрабандистами?       Тема была щепетильной, неспособной вызвать положительные эмоции, но способной задать диалогу хоть какое-то течение. Как она и предполагала, лицо Сынмина сохранило контур глиняной маски. Всего лишь на секунду мелькнула какая-то непонятная ей эмоция, но быстро и умело стёрлась.       — Штырь, — а вот здесь уже проявилась вполне очевидная презрительная усмешка, когда Сынмин снова свернул направо, — и его Кулаки поймали двух воров, которые пытались украсть нефрит у когда-то уважаемого человека. Никто по-настоящему не пострадал, госпожа Ким. Разве что гордость последнего.       Мурашки обсыпали спину холодной волной, но не от подробностей задержавшей Минхо проблемы, о которой он умолчал. Он и не должен был ставить её в известность, так как дела клана Минни не касались. Мурашки вызвало другое. Ким Сынмин всегда называл её «Госпожа Ким». Безлико и беспристрастно, но вместе с тем уважительно.       Там, где одни видели её испорченной куклой, подходящей лишь для удовлетворения чужих потребностей, потому что клеймо, оставленное отношениями со Штырём Равнинных, её не покидало, он оставался непредвзятым. И Минни была уверена, что причина заключалась не в том, что он был осведомлён, что они с Минхо не больше, чем продукт имитации. Именно впечатление такого человека Сынмин и производил: рассудительного, внимательного, свободного от гнусных стереотипов. Он предпочитал открывать ей дверь, пропускать вперёд или подавать руку, чтобы помочь выбраться из салона.       Он видел в ней человека, а не её разрез глаз, цвет кожи или проскальзывающий в тревожные моменты шотарский акцент. И уж тем более никак не комментировал их фальшивые отношения с Минхо, хотя по какой-то причине и недолюбливал Штыря Равнинных при условии, что Хёнджин, его друг, был настоящим парнем Минхо. Минни не знала тонкостей чужих взаимоотношений и не старалась в них погрязть.       Ким Сынмин — самый молодой Штырь за всю историю не только Горного клана, но и всего нефритового города — был пошит из вежливости и порядочности. Врагов и конкурентов его добродетель не касалась, разумеется. Наверное, у него были причины поддерживать с Минхо неприветливую отстранённость. Зная не самый сносный характер последнего, это было не так удивительно.       — Может, — Сынмин показался недовольным сверхмеры всего на миг, но затем снова перевёл взгляд на уходящую вдаль трассу и сухо спросил, плохо скрыв раздражение, — открыть окно? Вам не душно?       — Хорошая идея. Откройте, пожалуйста.       Минни откинулась обратно на спинку, постаравшись собрать мысли в кучу. Прохладный ветерок проникал в тёмный салон, быстро разгоняя спёртый воздух, и в голове понемногу прояснялось. Разговор у них не клеился, и это отдавалось гулкой болью в груди. Минни с язвительной и абсолютно бесцеременной подачи Минхо была осведомлена о том, как Сынмин к ней относится.       Информация об этом ужасно её смутила, потому что Минни была уверена, что в ней нет ничего особенного. То есть да, она красива, глупо отрицать, но в остальном?.. Их с Сынмином диалоги никогда не заходили за рамки дежурных слов, вызванных общей тайной, причём не ими созданной. Их взаимодействия, за исключением нескольких, ограничивались этой поездкой, всегда занимающей двадцать две минуты и тридцать одну секунду (всего лишь раз Минни решила из любопытства засечь время, потому что об этом как-то обмолвился Минхо, дополнив это грязной шуткой). Сынмин в этом плане чётко следовал инструкциям и расписанному графику. Но разве для симпатии не нужно было большего? Настоящего взаимодействия. Долгих разговоров. Желания узнать друг друга.       Она не раз задавалась закономерным вопросом, насколько на самом деле его хватит? Минни сохраняла дистанцию не для того, чтобы это проверить, а потому что всё было сложно. В первую очередь, с её собственными чувствами, долгое время казавшимися ей не то что атрофированными, а вырезанными из тела и разума с корнем, как злокачественная опухоль.       Сколько продлится заинтересованность Сынмина ею как девушкой? Никто ведь вечно не может довольствоваться только визуальной составляющей, особенно мужчины. И хотя она в какой-то степени ему доверяла, Сынмин оставался мужчиной. Всегда существовала вероятность, что этот факт обернётся чем-то чудовищным, несмотря на отсутствие тревожных звонков или неукоснительных доказательств.        Минни была уверена, что никогда не сможет ничего предложить ему взамен: ни тепла, ни поддержки, ни — уж тем более — любви.       И для этого существовали как минимум две причины.       И, тем не менее, половина знойного августа оставалась позади, а они всё ещё стояли у этой мёртвой точки. Минни продолжала дописывать ещё две, упрямо выводя туманное многоточие, потому что не находила в себе храбрости обсудить это с ним, Сынмин не решался превратить её в запятую.       — Господин Ким...       — Прошу, — несмотря на просьбу, прозвучали его слова как требование. В очередной раз. Кажется, он просил ей об этом уже трижды ранее. Сынмин привык отдавать команды, а не просить их исполнить. Люди, которые подчинялись Штырю, не имели права ставить под сомнение его приказы, — зовите меня просто Сынмин.       Минни, выросшая в семье генерала, почти всю сознательную жизнь провела в смиренном подчинении, будто сама была солдатом. Но эта жизнь была закончена, погребена где-то в Шотаре, в десятке помещений, которые назывались её домом, но никогда им по-настоящему не являлись. В Жанлуне Минни создала себе новую жизнь, и первым её новым принципом в ней стала свобода от навязанного мнения.       Больше никакого беспрекословного исполнения чужой воли. Даже в таких мелочах, как эта. Но такая мелочь болезненно оттягивала карманы.       Минхо как-то в шутку назвал её человеком вне политики, но они быстро уверились, что это — непреложная истина, позже ставшая одним из пунктов заключенного между ними контракта. Уж его-то она заблаговременно хорошо изучила, подкорректировала сомнительные пункты и согласовала с Минхо. Это был её выбор, основанный на довольно корыстном, но очень человеческом желании — выжить.       — При всём уважении к вам я не могу позволить себе такую фамильярность. Я не отношусь к вашему клану.       Конечно, Минни ничего не мешало перейти на «ты», кроме того, что это бы заставило исчезнуть одну из стен, которую она по кирпичикам выстраивала вокруг себя. Будучи иностранкой, застрявшей на Кеконе в силу непредвиденных обстоятельств, Минни пришлось обзавестись новым гражданством во избежании департации и сменить фамилию и имя, на более привычные для Жанлуна. Второе не было обязательным условием, скорее таким же вынужденным, безвольным — из-за потери первого паспорта и ужаса, скручивающего ей нутро, от одной лишь мысли, при каких обстоятельствах он был утерян.       Благодаря Минхо, уж тут его заслуги отрицать было бессмысленно, Минни стала гражданкой Кекона в считанные дни. Без него и связей она бы провозилась с документами гораздо дольше, а ещё с поиском квартиры и места работы. Что ж, может, отчасти все эти сплетники и были правы. Минхо действительно её поддерживал. Не на безвозмездной основе. Она выполняла свою часть сделки, а так же сама оплачивала аренду и прочие нужды. Она служила ему в какой-то мере верой и правдой. Это было странное и абсурдное сотрудничество, больше похожее на сюжет бульварного романа, которыми она зачитывалась в подростковые годы. Вот только, если там от взаимодействия главных героев в её животе трепетали бабочки, Минхо периодически хотелось прибить. За его развязную натуру и за язвительный тон, в особенности если это касалось их с Сынмином неразрешенного вопроса. Но её действия ранили бы Хёнджина, а она не хотела его ранить.       Она им восхищалась. Его силой духа и силой доверия. В конце концов, это именно Хёнджин отпускал своего парня, чтобы они сделали кучу нелепых фотографий вместе, засветились в компании друг друга на каком-то мероприятии и сыграли влюблённых. Минни понимала нюансы положения, которое подталкивало их, но... Когда она попыталась поставить себя на место Хёнджина, то испытывала смятение. Она бы не смогла, пусть даже не по-настоящему, отпустить человека, которого любила.       Причина же, по которой Минни сохраняла границы между ней и Сынмином, крылась несколько в ином. Имена создавали связь.       — Вы и частью Равнинного не являетесь, — плохо отыгрывая беспечность, напомнил Сынмин, когда завернул в спальный район. Тёмные нефритовые кольца на пальцах его левой руки сверкнули, и он убавил и так еле звучащее радио до минимума. — И, тем не менее, зовёте их Штыря по имени.       — Минхо — мой друг, — со сталью в голосе отозвалась уязвлённая Минни. — Вы лучше меня знаете нюансы этого союза, потому что Хёнджин — ваш друг. Не поэтому ли вы периодически сопровождаете меня до дома, хотя это не входит в ваши обязанности?       — Вы правы. Прошу простить мне мою резкость.       Минни поджала губы.       Что было бы, если бы они встретились раньше? До всех этих событий? Сынмин понравился бы ей? Иногда она позволяла себе над этим размышлять, не понимающая, откуда берутся истоки подобных мыслей.       Он ассоциировался у неё с соседским мальчишкой, который вечно спешил куда-то по своим делам, чем невольно и цеплял взгляд. Он не прилагал никаких усилий понравиться, просто был собой. Замкнутым, немногословным, но безмерно внимательным и поддерживающим, особенно в отношении тех, кто был ему дорог. Она видела это несколько раз, когда они вчетвером пересекались в одной из нескольких квартир, чтобы обсудить план. Сынмин заботился о Хёнджине так, словно они были братьями. Он позволял ему выдёргивать себя с патрулей, по-доброму пререкаться по мелочам и терпел присутствие затихающего в такие моменты Минхо.       Парадоксально, но Минхо, окруженный семейным теплом, не мог доверить свой главный секрет никому из родственников, в то время как Хёнджин, застрявший во враждебной среде собственного дома, нашёл человека, который был готов ради него обмануть каждого встречного. Сынмин, как и она, покрывал их отношения, прекрасно зная, что двое наследников непримиримо враждующих кланов никогда не разделяли эту ненависть касаемо друг друга.       Минни находила всё это глубоко печальным.       Каждый из них был по-своему несчастен.       Расстались они и вовсе на скомканной ноте. Сынмин мягко притормозил на полупустой парковке, стремительно вышел под накрапывающий дождь и распахнул дверь с её стороны. Пока Минни возилась с растрепавшимся букетом, Сынмин ещё и пиджак снял, оставшись в одной белой рубашке с застёгнутым под горло галстуком, и поспешно поднял его над её головой. Минни, прижимающая к себе сладко пахнущие ирисы, отчего-то позабыла как правильно дышать.       Взгляд его тёмных глаз казался куда более глубоким в обхватившей их ночи. Сынмин промокнет до нитки, но продолжит стоять изваянием. Холод волшебным образом её не достигал. Может, дело было в приятной температуре салона, сейчас обжигающего ей спину. Может, в человеке напротив, укрывающим её от дождя. Наверное, именно поэтому Минни решилась задать животрепещущий вопрос, прокрутившийся в её животе как кухонный нож. Её окутало теплом, исходящим от Сынмина.       — Я разбиваю вам сердце своим равнодушием, господин Ким?       Он растерялся. Рот Сынмина беспомощно приоткрылся, но слова не сорвались с губ, а глаза пару раз бессмысленно моргнули. Но он быстро взял себя в руки и вернул на лицо каменное выражение, не позволяющее пролить свет на его мысли. Минни терпеливо ждала ответа, пока сердце в груди грохотало в такт непогоде. Она бы не хотела задеть его чувств, но и молчать больше не могла. Им обоим нужно было двигаться дальше или хотя бы прилагать к этому усилия.       — Если это цена того, чтобы вы позволяли продолжать мне оставаться поблизости с вами, госпожа Ким, — он выдохнул пар изо рта, и у неё холодок прокрался меж лопаток, а кожа покрылась мурашками. Температура между ними упала ниже нуля, но ни одна дождевая капля так и не коснулась её головы, — то я охотно её заплачу.       Ранее Минни не приходилось сомневаться в искренности этого человека, не нашлось веской причины и сейчас. Они бы продолжили так стоять, парализованные оцепенением собственных слов, но телефон Сынмина, оставленный в салоне, коротко пиликнул, уведомляя о новом сообщении. И хрупкая недомолвка, натянутая между ними струной, разрушилась. Уйма новых заняли её место. Сынмин проводил Минни до подъезда и, развернувшись на пятках, потому что она попросила его не провожать её до двери квартиры, ушёл к машине.       Она знала, что Сынмин, несмотря на то, что его ждут где-то ещё, простоит на парковке, пока не увидит зажёгшийся в её квартире свет. Даже если это означало выбиться из расписания. Пока не удостоверится, что его подшефная в безопасности добралась до дома, он не сдвинется с места.       Ким Сынмин ломал её так же, как делал всё в своей жизни — особо не прилагая усилий. Единственное, что отличало его от других мужчин, это отсутствие желания причинить ей этим боль.

° ° ° °

      Когда Минни пересекла просторное фойе подъезда, то едва не вздрогнула, уловив боковым зрением фигуру мужчины в чёрном пальто. Он стоял к ней спиной, прислонив лоб к двери, и бормотал что-то себе под нос. Слова не достигали её слуха, но мотив угадывался: кажется, он что-то лихорадочно репетировал.       — Кхм, — несмотря на подскачивший пульс, Минни нашла в себе силы покашлять, чтобы привлечь чужое внимание.       Он перестал биться лбом о дверь и замер истуканом, а затем, скривив лицо в смущённой собственным поведением гримасе, медленно повернулся. Чан встретил её мягкой улыбкой с ямочками на щеках, и её спину опалило жаром.       — А я тут... — он развёл руками, — тебя жду, Нича.       Собственное имя, оставшееся тайной для всех в этой стране, кольнуло иголкой, но отдалось теплом за рёбрами.       — Привет, Чан, — она улыбнулась в ответ, не могла не, когда он смотрел на неё вот так, до вспархивающих внутри, уже давно мёртвых бабочек, и медленно прошла к двери. Ключи лежали в сумочке, а достать их, удерживая огромный букет, она не могла, поэтому замешкалась, не оставляя попытки.       — Могу я помочь?       Его дыхание коснулось щёки Минни, но не заставило отпрянуть. Чан сам соблюдал дистанцию и никогда не касался её, позволяя привыкнуть. И за время, что они общались, у неё потихоньку получалось.       Она услышала несильный запах алкоголя, знакомый парфюм, идентичный её, смешавшийся с запахом его кожи, и вручила букет ему. Осветлённые кудри Колосса Равнинного клана придавали ему слишком юношеский вид, несмотря на то, что Чан потихоньку подбирался к отметке в тридцать лет. Если бы сейчас он уткнулся в лепестки цветов носом, то сошёл бы за очаровательного в своей нелепости щенка золотистого ретривера. Когда Минни вставила ключ в дверной замок, он именно это и сделал, поглубже вдохнув, и выдал:       — У моего брата много недостатков, но цветы он подбирает великолепно. Никогда не понимал, как у него это получается... Но, видимо, это у нас семейное, что... Люди, которые нам нравятся, оказывают на нас хорошее влияние.       Щёки предательски зарделись. Чан мастерски сделал вид, что не заметил этого, продолжая изучать цветы. Лёгкий градус алкоголя в его крови развязывал ему язык, а ещё делал его тон нежным и смеющимся.       — Почему ты выпил?       — Для храбрости, — виновато признался Чан.       — Колосс Равнинного клана в ней нуждается? Я думала, она у вас — Зелёных Костей — по венам вместо крови циркулирует.       Первым делом Минни щёлкнула выключателем, чтобы зажечь свет во всех комнатах разом, а затем стянула туфли с ног лёгким движением руки и едва не оступилась, лишившись равновесия, но Чан успел подхватить её раньше. Минни замерла, внимательно изучая их сцепившиеся руки: его пальцы мягко обхватывали её локоть, а её собственные лежали поверх его предплечья. Чан, расценив её заминку по-своему, отпрянул, прежде убедившись, что она устойчиво стоит на ногах. И, отходя назад спиной, неосторожно задел локтем полку, а затем бесшумно взвыл, бурча целую тираду едва смыкающимися сухими губами. Неважно, был ли ты нефритовой костью, если заденешь локтевой нерв, познаешь боль сотни мучеников, как обычный смертный. Минни, безуспешно пряча растягивающуюся по губам улыбку, коснулась его руки в порыве утешить.       — Видели бы тебя сейчас твои люди. Деревянная полка — один, — сощурив глаза, с пафосом произнесла Минни, растирая ушибленное место, пока Чан растерянно наблюдал за её движениями, — грозный Колосс Ли Чан — ноль.       Он хмыкнул, довольный бесхитростной шуткой, и посмотрел ей прямо в глаза.       — Вообще-то я пришёл, чтобы... сказать тебе кое-что.       Его лицо изменилось: он свёл брови к переносице, сосредоточившись на чём-то определённом, пока что известном только ему.       — Что же? — серьёзная интонация в голосе Чана её напрягла, заставив сердце зайтись в гулком темпе.       — Я хочу сказать, что ты мне нравишься, Нича.       Минни вздрогнула. Она всегда знала, что это опрометчиво — давать людям причину остаться. В конце концов, некоторые из них прорастают под кожу и остаются там уже безо всяких причин.       Пирамида из камней, представшая перед ней, казалась куда устойчивее, чем почва под ногами. Каблук ощутимо проседал в мягкой почве. Бутылка ужасно дорогого вина, которое выдерживали дольше, чем она жила, оттягивала руку, креня и без того шатающееся тело в сторону. Минни, уставшая бороться с гравитацией, осторожно присела на корточки, боясь замертво упасть, и уставилась на каменную груду. Несколько камней разной формы и разного окраса были стопкой уложены друг на друга. Ну просто пытка для перфекциониста. Тем не менее, камни продолжали стоять друг на друге, неидеальные в своём вынужденном соседстве, но образующие одно целое. У подножия она только сейчас рассмотрела белые лепестки, разбросаные вокруг, но самих цветов, от которых они оторвались, не обнаружила. Тошнота подступила к горлу, Минни втянула летний воздух через нос и подавила её.       — Вот вы где. Я вас обыскался.       Мужской голос, несмотря на его приглушённый тон, заставил её вздрогнуть. Минни медленно перевела на старшего сына семьи Ли свой плывущий от выпитого взгляд. В расфокусе он предстал чёрно-белым пятном, на деле же состоял из распахнутого пиджака, идеально выглаженной белой рубашки, блестящих запонок и слегка растрепавшихся из-за налетающего ветра кудрявых волос.       В груди инстинктивно вспыхнула колкая обида, искрящая, как неисправная проводка. Первым её порывом было встать, преодолеть расстояние, разделяющее их, и дать ему затрещину. Ну или хотя бы толкнуть в грудь. И плевать, что вины Чана в её паршивом настроении не было. Соён сделала всё идеально, учуяв болевую точку, как акула каплю крови в океане. И, конечно, она туда ударила. Отгрызла от неё часть, пережевала и мило улыбнулась ей окровавленными зубами. Чан, вставший из-за стола, осадил сестру одним крепким ударом ладонью по столу (не треснувшему только благодаря воле случая), но что это в сущности могло изменить? Урон был нанесён, и Минни, теряющая самообладание от подкатывающих к глазам слёз, выбежала из особняка. Уже по пути она прихватила бутылку в качестве утешительного приза.       Её трясло. Ей было тесно и мерзко в собственном теле. Ей хотелось содрать с себя кожу, лишь бы освободиться от гнетущего стыда, никогда её не покидающего.       «По-моему, госпожа Ким позабылась. Блестящие вещи могут сколько угодно набивать себе цену, но внутри они всегда полые, как новогодние игрушки»       — Уходите, — огрызнулась Минни, приложив титанические усилия, чтобы не выронить из руки наполовину опустошённую бутылку из зелёного стекла. — Уходите, мистер Ли.       — Я не могу, — Чан всунул руки в карманы брюк, напомнив ей своего среднего брата идиота, который оставил её на растерзание семье, а сам уехал. Да, это был вызов, в Штыре нуждались где-то в Доках, но Минни тоже в нём нуждалась, хотя и старалась храбриться, следуя выделенному красным в контракте: играть по уши влюблённую в Минхо девушку. Чан пожал плечами и расплылся в довольной собой улыбке. Даже отсюда она рассмотрела ямочки на его щеках. — Это вроде как моя резиденция.       Подобное самодовольство воззвало к тому, чтобы закатить глаза, но Минни, усмехнувшись, этого не сделала. Она пригубила терпкое вино, сделав пару медленных глотков, с одной единственной целью — притупить внутреннюю горечь. Затем поставила бутылку в траву, медленно поднялась и двинулась к нему навстречу. Благодаря её туфлям на каблуке они находились на одном уровне. Только в физическом плане.       — И я ненавижу всё в ней, — выплюнула Минни едко, пошатнувшись. Грудь распирала горячая боль, рвущая все внутренности на уродливые куски. Она набухла, достигнув невероятных размеров, и требовала выхода. — Всё в этой идиотской стране. Людей, кухню, неудобную обувь!       В подтверждение своих слов Минни остревенело стянула с ног босоножки, натёршие ей пальцы до мозолей, и откинула на брусчатку. Чан, сохраняя глухую невозмутимость, внимательно и терпеливо наблюдал за её действиями. Он не предпринимал ни одной попытки поспорить, позволяя выговориться обо всём, что накипело и разъедало её изнутри.       Он позволил ей быть услышанной (Минни осознала это многим позднее, когда анализировала их первое настоящее взаимодействие). Минхо же, в противовес, предпочитал с ней спорить.       — И твою семью я тоже ненавижу. Вашего деда, который одним взглядом дал мне понять, что думает о моём происхождении. Минхо — этого заносчивого засранца — с которым на свою голову согласилась играть пару.       Глаза Чана сверкнули острым блеском. Минни даже не поняла, что нарушила одно из главных правил их с Минхо сделки: никому не говорить о том, что их отношения это фикция.       — Чанбина, который не затыкается ни на секунду. Соён... Эту... Эту...       Воздух в лёгких клокотал, походя на готовую извергнуться лаву. Он опалял, заставлял задыхаться. Слова, поначалу лившиеся из неё как из рога изобилия, постепенно иссякали. Грудь часто вздымалась, пальцы сжимались в кулаки, а сухие раздражённые глаза невыносимо пекло.       — На самом деле, — Чан посерьёзнел, когда не получил желаемого потепления, угодив в самое жерло женского гнева, но остался на месте, — я хотел принести извинения за мою семью. Мой дед – человек своей страны до мозга костей, сопротивляющийся переменам и политике открытых дверей. Он видит Кекон изолированным, самодостаточным. Но это не отменяет того факт, что он националист. Чанбина заткнуть не могу даже я, он полностью человек моего брата. Минхо действительно заносчив, тут соглашусь, но это не исключает его природного очарования. Соён же бывает резкой, но она не жестока.       — То, что она кинула мне в лицо, было довольно жестоким, — из глаз прыснули слёзы, Минни поспешно стёрла их, размазав тушь. Прятаться не стала. Пусть видит. Пусть смотрит. Пусть наслаждается, если захочет. Игрушки тоже имеют свойство ломаться и переставать выглядеть презентабельными.       — Это моя вина, — сухо проговорил он, бросив мимолетный взгляд в сторону дома, сияющего в свете уличных фонарей, расставленных по периметру. — Мне стоило уделять её воспитанию больше времени. Я...       — Тебе? — переспросила Минни. – Ты сам был ребёнком. Дети не должны воспитывать детей. Для этого существуют родители.       — Соён рано лишилась своих, — пояснил Чан, нервно сглотнув.       — Ты тоже. Ты потерял свою маму, не так ли?       Минни не имела никакой тяги к причинению осознанной боли другим, но ошмётки гордости, перемолотые безжалостностью Соён, собирались во что-то уродливое — во что-то, жаждущее возмездия. Но даже тогда, когда слова были сказаны, когда они приобрели форму пули и нашли свою цель в замершем на полуслове Чане, сердце Минни сжалось.       Это не то, чем она являлась.       — Извини, я не хотела причинить тебе этим боль.       Минни отшатнулась, словно это её только что ударили наотмашь, вернулась обратно и обессиленно рухнула на колени у той самой каменной башни. Она обняла себя руками, дрожа и всхлипывая. Все стежки, которые она с таким трудом затягивала вокруг своих ран, расползлись. Алкоголь вскрыл в ней все нарывы, выпустил из них гной, опустошил. От гордости уже не осталось ничего. Когда Минни придёт в себя и встретится с Чаном в трезвом состоянии, то умрёт от степени испытываемой неловкости, потому что вспомнит всё то, что здесь произошло.       — Я злилась. И я злюсь. Но не на тебя. На твою сестру. На других... людей, которые позволяют себе оскорбления, грязные шутки... Я вообще-то, — мысли скакали внутри головы, усиливая головокружение, поэтому речь путалась, — я хотела уйти, но заблудилась. Здесь столько троп. Минхо показал мне всего лишь одну.       Чан не ответил. Минни на него не смотрела, гипнотизируя трещину, пересекающую один из камней. В такие моменты в голове становилось пусто. Но эта пустота не пугала. Она ощущалась как спокойствие. Когда ничего не беспокоит, словно весь мир исчез. Словно ничего нет.       Когда она вынырнула из этого парализующего ощущения, то подумала, что Колосс ушёл, а затем на её продрогшие плечи опустился пиджак. Великоватый ей в плечах, тёплый и... пронзивший её запахом белого чая.       В её доме всегда им пахло, потому что мама заваривала его по утрам.       Минни содрогнулась, раздрыдавшись. Слёзы стекали по её раскрасневшимся щекам. В груди снова полыхнула боль, которую, сколько бы она не старалась, не получалось потушить. Эта боль разрасталась, как пожар, и не знала пощады, сжигая всё на своём пути.       Нича так по ней скучала. По всем ним.       — Госпожа Ким... — тихо позвал её Чан. Расстерянность звенела в каждой букве. Минни подняла на него заплаканные распухшие глаза: он не мог ни уйти, ни остаться. И это разрывало его на части. Он шарил по ней беспокойными глазами, отстранившись на пару шагов.       — Меня зовут Нича, — вместо того, чтобы прояснить ситуацию и позволить ему уйти, именно тогда Минни дала ему причину остаться. — Я не кеконка, хотя вы, наверное, в курсе. Как много времени вам понадобилось, чтобы найти информацию обо мне?       Чан был ошарашен: то ли резкой сменой и темы, и настроения, то ли всем сразу. Он приоткрыл рот, но, промолчав, закрыл его. Ей стало смешно: стало быть это первые его переговоры, когда он — Колосс Равнинного клана — не знал, как нейтрализовать оппонента. Ревущего навзрыд, пьяного вдрызг, с размазавшимся макияжем, но оппонента.       — Я не искал, — он уселся неподалёку, не заботясь о том, что мог испачкаться. — Мне было достаточного того, что сказал мне мой брат.       — Что же он сказал? — шмыгнув носом, Минни отзеркалила его позу. Значит, оставались Соён и Чонин. Последний отнёсся к ней нейтрально, больше увлечённый ужином и беседами с братьями, чем ей непосредственно.       — Что начал встречаться. Что его избранница, — здесь Минни поморщилась, — стойкая и милая одновременно.       В стиле Минхо. Кратко.       — Как видишь, он соврал. Я злая и плаксивая.       — Не соглашусь. Что он сказал тебе обо мне? Каким представил?       — Проверяешь границы его фантазии? — постепенно слова начинали звучать обычным образом, а шторм в груди затихал. Вокруг на мили были разбросаны обломки из упущенных возможностей, стирающихся со временем воспоминаний и осколков уродливой боли, вывернувшей её наизнанку. Но, тем не менее, грудная клетка продолжала вздыматься: Минни всё ещё была жива. И сейчас куталась в пиджак, сохранивший тепло чужого тела.       Чан заливисто рассмеялся: с таким треском шумели ветви деревьев. Почти убаюкивающе.       — Что-то вроде этого.       Ему не всё равно, что думает о нём семья. В этом они были похожи.       — Он сказал, что ты заботливый и ответственный, но мало заботишься о себе самом.       Его лицо исказила гримаса недовольства, но у того было много слоёв, и под одним из них крылась робкая улыбка, довольная ответом. Чан прикрыл глаза и потёр переносицу пальцами, а потом поморщился.       — Мы действительно потеряли маму. Это было давно. Много лет назад. И потом, когда подрос Чонин, — он тяжело вздохнул, открыв слегка помутневшие глаза, — втроём собрали эту башню из камней для неё.       — Прости ещё раз за те слова, — Минни впилась ногтями в колени, скрытые тканью длинного платья.       — Ты была на эмоциях, а я заслуживал хорошей оплеухи. Пусть даже на словах. Соён порой не ведает, что творит, но она неплохая. Ей нужно больше времени, чтобы привыкнуть к новому человеку в семье.       Минни не желала становиться частью этой семьи. Их с Минхо контракт не заходил настолько далеко. В любой момент они могли его разорвать. С определенными последствиями для обеих сторон, но могли. Она занимала чужое место.       — Она. Ваша мама. Она любила цветы?       — Да, — Чан нахмурился, будто она призналась ему, что умеет читать мысли, — как ты поняла?       — Здесь много лепестков, — Минни указала на землю у подножия. — Но цветов я не увидела. И в этой части сада они не растут.       — Мы давно здесь не были. Старые повяли, и Мисок убрала их.       Повисла тишина, прерываемая лишь стрёкотом цикад в траве. Минни вытерла щеки и, поднявшись на ноги и даже умудрившись устоять на них, тихо сказала:       — Я думаю, мне пора.       — Могу я тебя проводить?       Её лихорадочно работающий мозг повторно воспроизводил это воспоминание по замкнутому кругу. Оно было похоже на обоюдоострый нож, зажатый подрагивающими пальцами. Минни не была уверена, кого в итоге ранит им сильнее — себя, неспособную собраться по кускам, или Чана, такого заботливого и открытого.       Она многих потеряла. Что, если она потеряет и его?       Признание Чана не обрушилось снежной лавиной на голову. В конце концов, после того провального семейного ужина и её драматичного монолога пополам со слёзной истерикой он отвёз её домой. Нёс её на руках, потому что Минни, находящаяся в полном эмоциональном раздрае, выключилась в машине. Придерживал её волосы, когда её рвало над унитазом. Подготовил всё, чтобы унять взбунтовавшийся желудок, раздражённый лёгкой алкогольной интоксикацией, а затем они много говорили до самого утра — и о их с Минхо сделке, и о Хёнджине, и о ней самой.       Они с удивлением обнаружили, что на многие вещи смотрели похожим взглядом, и начали невольное сближение. Минни немного напрягала ситуация, которая вырисовывалась, всё-таки она нарушила договор с Минхо. Но больший стыд вызывал тот факт, что она растрепала тайну её близкого друга его старшему брату в пьяном запале. Ей хотелось тотчас всё рассказать Минхо, но Чан уверил её, что не станет препятствовать отношениям брата с Хёнджином, хотя и не дал ей никаких гарантий, что не использует это против Минхо однажды. Всё-таки он оставался и Колоссом клана, а подобная вещь грозила не только их репутации, но и хрупкому состоянию нейтральности между ними и Горными.       Позднее Чан стал приходить к ней в театр, когда пустел зал, и приносить ей сладости или другие небольшие вещицы, потому что знал, как она ненавидит заставленную цветами гостиную.       Они вроде как стали хорошими друзьями с проскакивающими в самые неожиданные моменты искрами чего-то, что дружбой в корне не являлось. Ещё у них были парные духи со вкусом белого чая, нелепые и весёлые танцы на её затемнённой кухне и одна совместная поездка на частный полуостров его семьи в середине июля, где она только сильнее утонула в новых для себя чувствах. Они не делали ничего из ряда вон выходящего, просто отдыхали в компании друг друга: поедали фрукты и морские деликатесы, она играла на пианино, пока Чан завораживающе распевался, ходя по коридору и решая какие-то дела клана находу. Они разговаривали часами напролёт. Этого всего было одновременно так много и так мало.       Существовали вещи, которые заставляли Минни колебаться, и в противовес им ещё тысяча вещей, которая делала их с Чаном близкими друг другу людьми, вынуждающими её думать, что однажды она сумеет преодолеть саму себя.       Наконец, станет большим, чем её травма.       — Нича?..       Было что-то такое в том, как он звал её по имени, что стирало ей кости в пыль. Мягкость. Забота. Нежность. Причастность. Чан знал её настоящую — прячащуюся там, под слоями кожи, которой ей пришлось обзавестись, чтобы выжить.       — Скажи это ещё раз, — попросила Минни сбивчиво, судорожно, на одном вдохе. Переступая с ноги на ногу. — Назови меня моим настоящим именем ещё раз.       — Нича...       Она подалась вперёд, не оставляя лишнего времени на раздумия, таранящие рассудок. Минни сделала робкий шаг ему навстречу и уткнулась губами в чужие — тёплые, принимающие её со всеми изъянами, с изъеденной тревогами душой. Чан прислонился спиной к стене, невесомо поддерживая её под локти, и судорожно выдохнул.       — Не могу перестать о тебе думать.       Он не хватал её за запастья, не сжимал их в стальной хватке — Чан вообще её не касался. И, зажмуривая глаза до брызнувших из них слёз, Минни сделала ещё несколько шагов в слепую, на ощупь, дрожа и боясь, потому что мысли заполняли пространство вокруг — они оживали, возвращая её во времени в первые дни в Жанлуне. Смутные и тёмные, полные скручивающего желудок льдистого страха. Ей чудился дым ванильных благовоний, и тугой ком желчи оцарапывал гортань. Минни тяжёло сглотнула. Чан, ощутив перемену всем телом, мягко отстранил её от себя.       — Мы можем остановиться, — прошептал он, ободряюще улыбаясь, и Минни захотелось позорно разреветься. Снова, снова и снова находя пристанище у него в объятьях. Однако она была не в силах сделать ни одного решительного и реального действия. — Слышишь? Ты не обяз...       — Но я хочу, — оборвала его Минни на полуслове, подняв разбитый, но осмелевший взгляд. — Я действительно этого хочу.       И теперь следовала напролом. Минни целовала его ещё раз и ещё, пока не позабыла все свои имена, пока плещущийся за грудной клеткой страх не вытеснил жаркий голод, стекающий к низу живота, пока Чан не сдался сам. Он отвечал ей с не меньшим жаром, но его руки всё ещё свисали по обе стороны от неё, и это было пыткой — Минни ощущала, как он сдерживается. Он часто сглатывал, загнанно дышал и ёрзал. И это вдруг показалось забавным. Неужели она могла довести кого-то до подобного состояния?       Это придало Минни крупицу смелости.       Ей пришлось приложить много усилий прежде, чем она положила пальцы на его щёки, продолжая мысленно напоминать себе, что это Чан, который никогда ей не навредит, который разговорит её, утешит и поймёт. Чан, который её защитит.       Чан.       Всё ведь просто.       — Ты можешь, — она отпрянула, щёки залил густой жар, потому что Чан встретил её голодным и интенсивным взглядом, но в то же время тёплым и успокаивающим. Как он сочетал в себе такие противоречивые черты всё ещё оставалось загадкой для неё, — можешь обнять меня?..       Сердце сжалось до боли.       Чан осторожно положил ладони на её спину и вместо того, чтобы притянуть к себе, растёр её круговыми движениями. Минни расслабилась, вдохнув побольше воздуха, и склонила голову к его открытой шее. Чан запрокинул голову вверх и дышал так громко, что её оглушило, а может, всё дело заключалось в её непрестанно стучащем пульсе. Минни не решилась прикусить кожу, она провела рваную дорожку из коротких поцелуев над его нефритовым ожерельем, и боковым зрением отслеживала реакции. Его длинные ресницы трепетали, полные губы приоткрывались, а в груди рождался горловой звук, резонирующий в её костях.       — Так хорошо... — его руки всё ещё кружили по её лопаткам, покрывшимся мурашками, вдоль позвоночника и плечам, осторожно притягивая к себе. Как и разговоров с ним, Минни всё ещё было чудовищно мало. Хотелось больше.       — Чан, — позвала его Минни надрывно, с восхитительным волнением, в котором теперь оказалось больше любопытства от неизведанности, чем ужаса от воспоминаний о прошлом, — Чан, я...        Он отступил неожиданно для них обоих и сбил злосчастную полку согнутым локтём. Та потеряла часть крепления, повиснув на оставшемся. Декоративные украшения в виде мифических существ из дейтистских легенд с глухим стуком попадали на пол, но, к счастью, не разбились. Пару секунд они осоловело смотрели друг на друга, а потом рассмеялись — и последнее напряжение покинуло скованное тело Минни.       — Ты хорошо справляешься, — кончики его пальцев всё-таки коснулись её поясницы, и Минни прерывисто вздохнула. Это... было приятно, а ещё это будоражило. Но она уверенно отрекалась от страха. Больше нет. Больше никогда Минни не позволит ему собой руководить. — Ты большая молодец, Нича.       — Впервые чувствую землю под ногами, — признание вышло почти неслышным, но очень трепетным. — Хотя коленки и дрожат.       Чан издал позабавленный звук. Его шея пылала жаром. И Минни вдруг поняла, как двусмысленно это прозвучало.       — Ненавижу кеконский, — фыркнула она, спрятав опьянённый взгляд за чёлкой, — он звучит как одна сплошная непристойная песня.       — Смелое заявление! Но ты прекрасно на нём говоришь, — улыбнулся он, бесконечно всматриваясь в её лицо, а затем Чан провёл по щеке Минни большим пальцем руки, нежно огладив её. — Сколько лет ты его изучала в Шотаре?       — Года три. Всё-таки обещенный мне муж был кеконцем.       — Ты никогда не искала его?       — Нет. Я даже не знаю его имени. Отец никогда не говорил, — отмахнулась Минни. — Это всё дела давно минувших дней. Тем более, здесь и сейчас есть один важный для меня кеконец...       Её пальцы запутались в волосах Чана.       — ... и это всё, что имеет значение. Ты имеешь значение для меня, Чан.       Он снова поцеловал её.