В доме с битыми окнами

И правда в том, что Джасту Алфёдов не нужен. Вот так вот, просто и больно. Не нужен, на самом деле не нужен, потому что так, как Джаст делает — так не поступают с нужными людьми. Так себя не ведут. Не давят на больное постоянно, не расковыривают из раза в раз едва начавшую заживать рану, не лезут к сердцу пальцами, разворошив грудную клетку и выломав рёбра, не делают больно-больно-больно из раза в раз.  Не изменяют, в конце-концов. Джаст. Джаст не то чтобы прям изменяет. Но флирт — это для каждого встречного. Это для кого угодно: ну-ка, парень, хочешь глянуть, что под одеждой? А потрогать хочешь? Хочешь смять грубым поцелуем губы, хочешь кусать шею и плечи, оставлять тёмные пятна, хочешь меня в руках сжать и больше не отпускать, уместить в ладонях, и я буду покорный-покорный, даже если ты меня ударишь. Даже если ты меня убьёшь. И Алфёдов знает, всегда знал, что Джаст не будет против. Джаст вылизывает с пальцев собственную кровь. Джаст сам кладёт руку на горло и почти хнычет. Умоляет — сильнее. Сожми. Задуши меня. Джаст, побитый и со страхом в глазах, рыдает по-настоящему в постели, прямо взахлёб рыдает, но подставляется, скрещивает ноги за спиной и хвостом обвивает бедро. Джаст рвано дышит, когда к виску приставляют револьвер. Джаст стонет в голос, когда жмут на спусковой крючок, и его бьёт судорогой. Алфёдов отбрасывает револьвер в сторону. Смотрит на зарёванное лицо и на размазанную кровь. На шрамы от магических ожогов. Смотрит — и такой сволочью себя чувствует. Как будто обидеть Джаста страшнее любого его преступления по отдельности и всех вместе взятых. Правда в том, что Джасту Алфёдов не нужен. И Алфёдов чувствует себя чудовищем из шкафа. Злобной цепной псиной — ни себе, ни людям, ни Джасту. Не находить себе места, не подпускать близко, кусать протянутую руку — и не давать другим приблизиться, на каждого пришлого скалиться, ненавидеть до дрожи, до того, что дыхание перехватывает. Ревновать так сильно, что если бы ревность превращалась в тепло, он бы смог собой город обогреть на сотню лет и не кончиться. Алфёдов ненавидит Зака так сильно, что сам этого боится. Этой злости. Того, что хочется шею этой птахе свернуть. Как воробушку. Потому что Зак — общее прошлое и поцелуи в подворотнях, Зак — тёплые ладони под одеждой Джаста, Зак — поцелуи пьяные и злые, Зак — измена, Зак — смешливое «Алф просто мой муж, не переживай», сказанное игриво и почти ласково. Алфёдову передали. Алфёдов думает, что сошёл с ума, когда услышал.  Может быть, правда сошёл. Может быть, ему в жёлтый дом дорога. Потому что правда в том, что Джасту Алфёдов не нужен. Но отпустить — выше его сил. Он не сможет. Джаст в чужих руках — самый страшный кошмар. Картинка поцелуев с чужим человеком. Боль совсем-совсем физическая и такая острая, свербящая под лопатками, что впору задуматься о проблемах с сердцем. Ничего удивительного, если они есть.  Потому что Джаста любить всё равно, что любить природную катастрофу. Любить наводнение, засуху, оползень, пожар. Любить эпидемию. Любить чуму, холеру, чахотку, оспу. Любить конец света, неудержимую стихию, которую простые человеческие переживания и страсти не волнуют. И волновать не могут. Не могут жалеть одного-единственного человека чума, война, голод и смерть. Потому что в этом-то их суть. Не жалеть. Не любить. Не целовать там, где болит, и Алфёдов, наверное, правда идиот, если ему всё хочется и хочется. Холодных касаний на коже, сметённых со стола кружек и бумаг, влажных губ, громких, несдержанных стонов. Чужой любви.  Правда в том, что Джасту Алфёдов не нужен. Не будет у них ни книжной любви, возвышенно-острой, ни тихой, привычной и тёплой, по-обычному сладкой. Не будет дома, в котором ждут. Не будет поцелуев без злости и крови. Не будет ласки. Ничего не будет. Только трясина — оступишься и утонешь. Только больное и злое, только страшная, уродливая ревность к каждой стенке, только сжирающие изнутри мысли. Ведь уже было. Ведь, конечно же, будет. И иногда хочется ранить в ответ. Хочется сделать Джасту больно, как сделал он, хочется даже больнее сделать, так ударить, чтобы не оправился. И Алфёдов бьёт. Отвешивает такую пощёчину, что Джаста с ног сбивает, таскает за волосы, ударяет по лицу револьвером, умудряется содрать кожу на переносице, заламывает руки, душит и бьёт, бьёт, бьёт. И потом каждый раз чувствует себя сволочью и мразью. Проигравшей сволочью и мразью. Потому что он никогда, ни за что не сможет укусить так же больно, как сделали с ним. Он никогда не сможет вскрыть Джасту грудную клетку и дотянуться до сердца, и любить Джаста — себя ненавидеть и сжигать заживо. И Алфёдову остаётся только руками бить, физически, а тронуть душу — не сметь. Не уметь. Правда в том, что Джасту Алфёдов не нужен. И это — ситуация патовая. Потому что Алфёдов ни за что, никогда Джаста не отпустит, не уйдёт, даже если прогонять будут. Останется рядом и вынесет всё, любое безумие стерпит. И то, как крышу Джасту рвёт, и блажь его — чары, перемешанные с дурной кровью. Стерпит инфантильность и детскую жестокость, самоуверенность его, непонятные игры в шахматы с Альцестом, ученицу-малолетку, с которой так бы не делать, которую бы не заставлять чаровать руками. Стерпит флирт, пьянство, даже Зака и перья на одежде Джаста стерпит. Только и простить Алфёдов не сможет. Понять, оправдать — нет, никогда. Потому что не было больнее и не будет, чем в момент, когда Джаста за подбородок к себе притягивают и целуют. Не Алфёдов целует. Чужой человек. Правда в том, что Джасту Алфёдов не нужен. И иногда хочется ответить тем же. Иногда Джаста хочется проиграть в карты, другому отдать, а потом сердце сжимается и больше не бьётся, а в лёгких не остаётся места для воздуха. Потому что чужая рука, крепко схватившая запястье — всё равно, что голодной собаке бросить кусок мяса и ждать, что она не кинется его жрать. Кинется. И Алфёдов тоже вскакивает, словно марионетка на ниточках, и его швыряет к столу, где Джаст выпивает с какими-то людьми. Хохочет. А потом в руках — лезвие складного ножа, оно врезается в столешницу крепко-накрепко. Аккурат между чужими пальцами, почти задев кожу. Смех стихает. Кажется, что весь кабак молчит теперь, и только какая-то певичка затягивает новый пошлый романс. А Джаст смотрит Алфёдову в глаза и скалится.  — Ещё раз ко мне потянешься, я руку к столу прибью. И жалко мне тебя не будет, — наклоняется ближе, а голос ниже, глуше и опаснее. — И я-то по-доброму с тобой. Я — по-доброму. Джаст скалится, бьёт хвостом, злющий, взбешённый. Алфёдов хлопает мужика, которому руку чуть не проткнули, по плечу, хотя по-честному — ударить хочется и лицо разбить в мясо. — Ты бы в бордель заглянул, — советует Алфёдов, и от него шарахаются откровенно. Он знает, какое впечатление производит. И упивается этим, по-злому упивается. — Тут недалеко, — ему тяжело дышать. — Съебись-ка.  Джаст хохочет, когда стол остаётся пустым, заскакивает Алфу на колени. Жмётся ближе. Хвостом обвивает щиколотку. От него пахнет алкоголем, лекарствами и немного гарью, а рука снова вся в бинтах. Джаст тычется ему губами под ухо и шепчет:  — Хочу к тебе. Тебя хочу, — смеётся, и чужое дыхание по коже пускает мурашки. — Люблю. — Как шлюха себя ведёшь. Джаст ёрзает у него на коленях, мажет губами по щеке и ладонь себе на бедро кладёт. И Алфёдов убрать не сможет, даже если от злости всё внутри кипит. Если ревность страшна и уродлива. Если ему больно-больно-больно — не сможет. — Алф, Алф, — бормочут в шею дрожащим и радостным голосом. — Я так соскучился.  И иногда Алфёдову кажется, что Джасту он всё-таки нужен. Правда в том, что бешеной и несчастной собаке совсем немного ласки нужно, чтобы снова и снова влюбляться.  Правда в том, что совсем неважно, нужен ли Джасту Алфёдов.