44 секунды до полуночи

Чай в чашке Гермионы, которую она слишком сильно сжимала в руках в отчаянной попытке успокоиться, уже давно остыл. Он больше не проходился по коже легкими, чуть горячими покалываниями и не приносил никакого дискомфорта. Но, скорее всего, даже если бы все было иначе, Гермиона не обратила бы на это внимания. Она все еще стояла у окна в спальне Малфоя, стиснув хрупкий и явно безумно дорогой фарфор ладонями так, словно это было единственное, за что можно уцепиться в таком зыбком, слишком изменившемся для нее мире. Гермиона наблюдала за тем, как серый туман снаружи тесно обволакивал цветы в саду Нарциссы. Под его молочной, почти прозрачной вуалью глубоко терялись очертания фамильного склепа Малфоев, что виднелся неподалеку, если присмотреться. Узкие дорожки из черного камня, мягко огороженные цветущими алыми розами, вели к поистине роскошному строению, крышу которого украшала статуя плачущего ангела. Гермиона шумно сглотнула. Интересно, почему все были так уверены в том, что с каждой случившейся на земле смертью небесные ангелы обязательно утопали в скорби? Эта мысль не успела задержаться у нее в голове, сменяясь какой-то совсем пугающей тишиной, когда на дорожке появилась темная фигура, заставившая сердце Гермионы бешено застучать за ребрами. Малфой. Он приходил к склепу каждое утро. И каждый вечер. Иногда даже посреди ночи. Вот уже долгих три недели Малфой — порой босиком и в расстегнутой рубашке — дрожащими пальцами поворачивал ручку и выходил в коридор. Гермиона слышала, как за ним захлопывалась дверь, как тихо отдавались легким стуком шаги по каменному полу и как тишина комнаты после этого становилась плотнее, будто густо пропитанная невыносимой болью. Именно это отражалось в воспаленных горем глазах Малфоя каждый раз, когда Гермиона смотрела на него. Смотрела и никак не могла собраться с мыслями, чтобы подобрать ключик к его истерзанной душе. Она видела Малфоя сидящим на коленях перед склепом, который три недели назад пополнился новым гробом. Видела, как он, склонив голову, подолгу не шевелился под порывами ветра или проливным дождем, молча смотря на таблички, где были выбиты имена. «Нарцисса Малфой и Люциус Малфой». Иногда Драко молчал по несколько часов кряду. Порой, напротив, что-то бормотал себе под нос. Его слова, конечно же, было невозможно услышать, стоя у открытого окна, но Гермионе хотелось думать, что Малфой просто молился. Конечно же, это было не так. Такой, как Малфой, не верил в молитву и искупление. Ровно так же, как и в прощение или утешение. Отныне его верными спутниками были лишь злость, безысходность, вина. За последние три недели Гермиона с каждым днем словно узнала Малфоя заново. Через груз его тяжелого молчания. Через пустые коридоры, что пахли табачным дымом и морской солью. Через осколки разбитых бокалов, что густо покрывали пол их спальни, и дым сожженных писем с соболезнованиями, которые Малфой остервенело рвал в клочья, не удосужившись даже открыть конверт. Малфой словно больше не был собой. Он оставил где-то далеко позади себя роль министра магии. Роль жестокого диктатора, который привык не считаться с чужим мнением. Роль сына, который был готов на все, чтобы помочь своей матери. Как только Нарциссы не стало, все отошло на второй план. Отныне он просто был пустой оболочкой самого себя. Сломанный, злой, разочарованный решением жизни. И Гермиона не могла на это не смотреть. Она видела все. Каждую секунду его отрицания. Гермиона отвела взгляд от окна. На мгновение ей показалось, что Малфой все еще был там, на коленях у мраморной плиты, но нет — дорожка опустела. Малфой ушел. С губ Гермионы помимо воли сорвался тягостный выдох. Она не знала, когда именно начались эти странные внутренние метаморфозы, которые ощущались все ярче с каждым днем. Когда Гермиона перестала ждать ответа и больше не задавала Малфою никаких вопросов. Перестала надеяться на ясность. Перестала бороться с собой. В какой момент она позволила себе сдаться. Когда Гермиона допустила мысль, что, возможно, она попросту больше не хотела сражаться. Первые дни после похорон Нарциссы были так густо пропитаны болью, что ее собственные мысли казались еле слышным фоном. Гермиона не думала, а лишь делала то, что, как ей хотелось верить, сейчас было верным. Она просто была рядом. Молча наблюдала за тем, как Малфой день за днем терял остатки того, что когда-то его держало на поверхности. Как стремительно он шел на самое дно. И Гермиона не уходила. Хотя легко могла это сделать в любой удобный момент. Дверей в его доме больше никто не запирал. Никто не следил за тем, чем она занималась. Не указывал ей, как стоит поступать, и не диктовал правил. Все молчало. Гермиона была предоставлена сама себе. Была свободна. Гермиона слабо усмехнулась, сделав глоток холодного чая. Горечь своих же мыслей застряла на языке, как уже почти надоевшее напоминание. Как противно мерцающие сломавшейся неоновой вывеской слова. Что свобода больше не была для нее чем-то про запертые замки. Теперь это было про выбор своей собственной реальности. А выбор Гермионы вдруг стал пугающе простым. Она осталась. Осталась с Малфоем. Каждый раз, когда он входил в комнату, убитый горем, с потухшими глазами и дрожью в пальцах, Гермиона ничего не говорила. Ничего не спрашивала. И каждый чертов раз, когда Малфой с силой притягивал ее к себе, вжимая лицо в сгиб шеи, словно отчаянно искал на ее коже свое спасение, Гермиона позволяла ему это делать. Хотя бы потому, что и сама нуждалась в этой их близости. Нуждалась в его запахе. В поцелуях, что были пропитаны солью. В шепоте, что посылал мурашки по обнаженной коже. В его руках на своем теле. В моменте, когда становилась с Малфоем единым целым. В спутанных простынях, что хранили в себе воспоминания о них обоих. Это не было любовью. Не было прощением. И не было попыткой спастись. Это было единственным понятным, что еще осталось у Гермионы. И она отчаянно цеплялась за это, до дрожи в пальцах боясь упустить. Она старалась не думать о том, насколько все изменилось. Пыталась не анализировать свое поведение. Но разум, привыкший существовать в хоть какой-то иллюзии порядка, продолжал искать причины и выстраивать логические цепочки. Подбирать название тому, что не имело обозначений. Было ли все это жалостью? Может быть, сочувствием? А может, Гермиона просто окончательно потерялась в лабиринтах собственной, явно в нескольких местах сломанной войной и Азкабаном психики? Нет. Тут явно было что-то еще. Нечто иное. Нечто безумно пугающее, но такое одновременно теплое, настоящее. Что-то, что вытекло из разорванных шрамов прожитой боли и глубоко въелось в кожу. Гермиона больше не могла даже наедине с собой называть это ошибкой. Отныне это стало частью ее. Гермиона поставила чашку на подоконник и зябко обняла себя за плечи, закрыв окно. В спальне было слишком холодно. Тихий щелчок входной двери заставил ее испуганно вздрогнуть, но Гермиона прекрасно знала, что это мог быть только один человек. Что это Драко. Он вошел практически бесшумно, как и всегда. Гермиона не обернулась на звук, но четко почувствовала, как в комнате моментально изменился воздух. Как он стал тяжелее и гуще, словно пропитанный смрадом смерти и потери. Как чужое горе начало медленно поглощать ее сознание, посылая мурашки по замерзшей коже. Малфой подошел к Гермионе сзади, решительно вторгаясь в ее личное пространство, и мягко притянул к себе за талию. Спустя мгновение объятия стали крепче, почти болезненными, но почти сразу все прекратилось. Малфой продолжил ее удерживать, словно только что пережил сам в себе очередную попытку не сойти с ума. Гермиона слабо выдохнула и просто опустила веки, откидываясь затылком на плечо Малфоя. Он не пошевелился, но Гермиона чувствовала, как его дыхание слегка защекотало ее шею. Выждав несколько секунд, она повернулась сама и посмотрела Малфою в глаза, гадая, что могла бы там увидеть сейчас. Но в его радужках царила пустота. Там не было абсолютно ничего. Ни единой эмоции или мысли. Там не было даже боли. Только какая-то тяжелая усталость, что скользила по телу Гермиону, утягивая вниз. — Кристиан приносил сыворотку полчаса назад, — сказала Гермиона тихо, решившись нарушить молчание. — Тебе нужно ее принять. Малфой ничего не ответил. Он даже не перевел на нее взгляд, продолжая смотреть куда-то прямо перед собой невидящим взором. Казалось, разумом он находился совсем далеко от реальности. — Драко, — добавила она тише. — Ты должен ее принять. Его пальцы сжались чуть крепче на ее талии, но за этим больше ничего не последовало. Сердце Гермионы с грохотом ударилось в ребра, принося какое-то болезненное ощущение в район желудка, что отозвалось тошнотой у самого корня языка. Внезапно Малфой, словно в какой-то момент вернувшийся из путешествия по собственным мыслям, опустил ладони на щеки Гермионы и заглянул в глаза. Он медленно приблизился к ней и поймал ее губы своими, втягивая в пропитанный холодом поцелуй. Гермиона осторожно переместила ладони на его грудную клетку и с готовностью ответила, ощущая, как по венам уже привычно потек расплавленный металл, обжигающий стенки. Поцелуй стал глубже. Более жадным и требовательным. Малфой явно не торопился, но в каждом его движении чувствовалась почти угрожающая настойчивость. Как будто он все это время сдерживал себя, а теперь свободно позволял своим желаниям вырваться наружу. Он прикусил ее нижнюю губу, и Гермиона тихо ахнула, вцепившись холодными пальцами в ткань его мантии. Он оторвался от Гермионы всего на секунду, чтобы встретиться с ней взглядом. Его зрачки были расширены, а дыхание сбивчивым. Гермиона четко видела в глубине его глаз потребность. Точно такая же цвела и внутри нее. И прежде чем Гермиона успела что-либо сказать, Малфой резко подхватил ее под бедра, заставив вскрикнуть от неожиданности, и посадил на подоконник. — Мерлин, — выдохнула Гермиона, прикрывая веки, и притянула Малфоя к себе за мантию, торопливо стаскивая ту с его плеч. Гермиона обхватила ногами его талию, прижимая ближе. Воздух между ними стал значительно тяжелее, и это лишь усугубляло ситуацию, посылая жар по позвоночнику Гермионы. Малфой снова накрыл ее губы своими, на этот раз грубо и почти болезненно. Его пальцы остервенело стискивали бедра Гермионы, вынуждая ее ощущать промежностью возбужденный член прямиком через тонкую ткань брюк. Из горла Гермионы сорвался протяжный стон, когда Малфой жадно задрал ее футболку и сжал грудь через лиф. Он спустился поцелуями ниже к шее и слегка оцарапал зубами кожу, заставив Гермиону вздрогнуть. Внутри нее разгорался самый настоящий пожар, и каждое действие Малфоя лишь подливало в пламя бензин. В какой-то момент она окончательно потерялась в его прикосновениях, как вдруг раздался громкий стук в дверь. Они замерли почти синхронно, останавливаясь. Гермиона тяжело дышала, все еще удерживая Драко за одежду, и уже было потянулась к его губам, как внезапно снаружи раздался приглушенный дверью голос Кристиана: — Драко, нам нужно поговорить. Открой. Малфой выдохнул сквозь зубы. Его руки все еще были на талии Гермионы, а лоб упирался в ее плечо. Словно каждая секунда могла принести с собой столь желанное для них обоих продолжение. Но этого не случилось. — Салазар, — прошептал он и нехотя отстранился, мягко, но настойчиво сняв ноги Гермионы со своей талии. Она спрыгнула с подоконника, поправляя кофту, пытаясь выровнять сбившееся дыхание. В груди было все еще горячо. Сердце стучало так бешено, что этот звук отражался гулом от барабанных перепонок. Между ног ощущалась неприятная болезненность. Почти пустота. Гермиона сморщила нос. Черт. Кристиан, как всегда, был не вовремя. Малфой подошел к двери и рывком распахнул ее. — Что ты хотел? — Сыворотка на следующий прием, — Кристиан передал склянку Малфою и посмотрел на Гермиону, вытащив из кармана еще один флакон с синеватой жидкостью. — Это тебе для восстановления. Ты жаловалась на слабость. Гермиона молча кивнула, все еще не в силах говорить, и с благодарностью улыбнулась. Мерлин, это было как нельзя кстати. — Принимай дважды в день, — Кристиан перевел на Малфоя полный недовольства взгляд. — И ты пока не берешь у нее кровь. Ни при каких обстоятельствах. Малфой молчал. Казалось, что все это время он лишь ждал, пока все вернется к тому моменту, на котором они с Гермионой остановились несколько минут назад. — Ты слышал меня, Драко? — настойчиво повторил Кристиан. — Если она не восстановится, последствия могут быть необратимыми. Мы уже и так взяли слишком много крови. Этого хватит для пополнения запасов сыворотки. Дай ей отдохнуть. Малфой коротко кивнул, все еще не говоря ни слова. Затем он многозначительно посмотрел на дверь. Кристиан закатил глаза, но все же безропотно вышел в коридор. Малфой тут же запер за ним спальню и повернулся к Гермионе. В комнате повисло молчание. Тяжелое, густое. Слишком явно ощущающееся с каждым вдохом, что мутно оседал на легких. — Прими зелье прямо сейчас, — хрипло произнес Малфой, не глядя на Гермиону, и направился в сторону ванной. Он скрылся за дверью, и через пару минут оттуда послышался шум льющейся воды. Гермиона глубоко вдохнула и послушно откупорила флакон с зельем. Она все еще чувствовала вкус поцелуев Малфоя на своих губах, и это отдавалось дрожью в каждой клеточке тела. Гермиона выпила зелье и, поймав горечь на языке, поморщилась. Она повернулась к зеркалу и, шумно сглотнув, провела кончиком пальца по шее. Еще ночью на коже в том месте были отметины от зубов Малфоя, что всякий раз появлялись после их близости. Это было безумно грязно и пошло, но Гермиона ничего не могла с собой поделать, разбиваясь на осколки, когда Малфой оставлял укусы на ее теле во время секса. Простыни на их постели были постоянно усеяны каплями крови, и Гермиона сжала ладони в кулаки, лишь подумав об этом. По коже тут же пробежала горячая волна, что прошлась прямиком к промежности. Кристиан даже не подозревал, сколько раз ее кровь оказывалась в организме Малфоя и каким образом это происходило. Немудрено, что она ощущала слабость, учитывая, что они занимались сексом каждый день. Иногда по нескольку раз. Естественно, подобная кровопотеря попросту не могла остаться без внимания. Гермиона почувствовала легкую тошноту после приема зелья и решила немного отдохнуть, чтобы прийти в себя. Она стянула с полки плитку шоколада и, оторвав фольгу, устроилась с лакомством на постели, принявшись откусывать его небольшими кусочками. Такой прием был знаком ей еще со времен войны — это сладкое раздавали всем раненым в полевом госпитале, и вот сейчас Гермиона решила применить метод на самой себе. Она закрыла глаза, откинувшись головой на подушку, и шумно выдохнула. Это снова происходило. Эти воспоминания. Они возникали словно ниоткуда, вынуждая Гермиону из раза в раз проходить все с самого начала. И теперь она просто позволяла это случиться. Ведь Гермиона прекрасно знала, что если сопротивляться, то будет еще больнее. Гермиона просыпается от странного шума откуда-то снизу. Кажется, хлопнула дверь. Она сделала это так громко, будто всему виной был самый настоящий ураган. Гермиона тут же напрягается всем телом. Это абсолютно точно плохой знак. Она боится этого еще с момента, когда им пришлось вернуться с Малфоем из Италии после того, как Нарциссе стало хуже. Тогда Кристиану с Драко каким-то чудом удалось стабилизировать Нарциссу, но это было лишь временным эффектом. И каждый день Гермиона внутренне готовила себя к чему-то подобного. Чувствовала, что это повторится. И сейчас, когда она выбегает в коридор, Гермиона не сомневается, что этот день настал. Следом за ней из комнаты выходит Драко. Он болезненно бледный, взъерошенный. Его глаза воспалены и кажутся слишком красными из-за долгого отсутствия нормального сна. Малфой подходит к Гермионе со спины, и она ощущает прикосновение его ладони к своей пояснице. Уже такое знакомое. В какой момент это становится таковым? В какой промежуток времени она настолько привыкает к взаимодействию с Малфоем, что считает это чем-то совершенно обыденным? У нее нет ответов. И не будет. Никогда. Это то, что она однажды заставила себя принять, потому что отчаянно нуждалась в гармонии с собственным разумом и голосом совести. Потому что ей был необходим мостик между реальностью и сном. — Что случилось? — выдыхает Гермиона, зябко обняв себя за плечи. — Кто-то проник в дом? Снова? Вместо ответа в коридоре появляется Кристиан, судорожно сжимающий в руках волшебную палочку. Он без слов быстро сокращает расстояние между собой и Малфоем и резко тянет того за рукав свитера, который Драко впопыхах надел задом наперед. — Идем, — коротко бросает Кристиан. Всего одно слово. Но Гермиона четко чувствует, как воздух после него становится тяжелее. Как начинает пахнуть страхом. Она не думая бросается за ними, босая, в длинной рубашке, совершенно не ощущая опоры под ногами. Все вокруг словно эффект от катания на карусели — кружится до тошноты, но Гермиона не останавливается, упрямо двигаясь вперед. Ей безумно страшно и холодно, но она упорно заталкивает все это на самый дальний план. Нарцисса лежит на кровати в своей комнате, и Гермиона несдержанно ахает, увидев ее землистый цвет лица. Она неподвижная, пугающе безжизненная. Ее сухие губы, покрытые кровавыми корками, чуть приоткрыты. Кажется, она не дышит, и от понимания этого Гермиона замирает. — Ее сердце не справляется, — бросает Кристиан, обходя постель к изголовью. — Зелье разрушает его. Малфой срывается вперед и хватает ладонь матери обеими руками, сжимая. На его лице нет ни единой эмоции. Нет ни ужаса, ни отчаяния. Гермиона видит в нем лишь понимание и пустоту. И от этого ей безумно хочется закричать. — Сделай что-нибудь! — хрипло кричит Малфой. — Ты же сказал, что зелье поможет! Кристиан не отвечает, сосредоточенно водя палочкой над грудной клеткой Нарциссы. Он вытаскивает из шкафа флакон за флаконом и вливает капли в насильно приоткрытый рот. Он пытается заставить ее глотать, но все тщетно. Зелье стекает по ее подбородку, пачкая постельное белье. Гермиона замирает, чувствуя, как ее собственное сердце бьется прямиком в горле. Она прекрасно понимает, что это конец. Все в воздухе буквально кричит об этом. Но, кажется, Малфой отказывается это признавать. Он нагибается к матери, прижимая лоб к ее ладони, и закрывает глаза. — Мама, — шепчет он сухо. — Прошу тебя. Рука Нарциссы чуть дергается. Почти незримо. Гермиона не дышит, когда губы Нарциссы слегка приоткрываются. — Я люблю тебя, — бормочет миссис Малфой едва слышно. — Я всегда буду рядом. А после остается только тишина. Тяжелая настолько, что Гермионе сложно стоять ровно. На плечах словно лежат невидимые валуны, вынуждающие ее согнуться. Утягивающие ее за собой на пол. Она вздрагивает, когда Малфой шумно выдыхает. Он медленно выпускает ладонь матери, которую еще секунду назад крепко сжимал в своей, и вдруг замирает. Малфой сидит так несколько самых долгих секунд в жизни Гермионы. Неподвижный. Почти как каменное изваяние. Кристиан опускает голову и медленно отходит от постели. На его лице нет эмоций. На нем нет ничего, кроме понимания проигрыша. Гермиона осторожно делает шаг вперед, но не решается подойти ближе. Ей хочется коснуться Малфоя. Хочется дать ему понять, что она здесь. Что этот момент все еще продолжается. Что это происходит. Ей хочется вернуть его из глубины собственных мыслей, потому что пустой взгляд безумно пугает Гермиону. Сильнее чем когда-либо. И тогда Малфой медленно поворачивается в ее сторону. Его глаза ничего не отображают. В них будто отражается сама смерть. — Уходите, — говорит он глухо. — Сейчас. Кристиан хочет что-то сказать, но Гермиона резко дергает его за рукав и тянет к двери. Она несмело оборачивается в самый последний момент и сдавленно выдыхает, увидев, как Малфой стоит на коленях возле кровати. Его плечи мелко дрожат, и это кажется Гермионе громче любого возможного крика. Она коротко стирает слезы с щек и выходит в коридор, закрывая за собой дверь.

***

Нарциссу Малфой хоронят на третий день после ее смерти. Драко довольно тверд в решении провести все без посторонних. Он не дает комментарии для прессы. Не выступает в Министерстве, чтобы официально сообщить о своем горе. Он не делает ровным счетом ничего, что обычно происходит в таких ситуациях. В эти дни Малфой попросту перестает быть министром магии. Он лишь сын, потерявший мать, который отказался от лишней публики. На похоронах нет никого, кроме самого Малфоя, Гермионы, Кристиана и парочки домовиков. В этот день небо слишком серое, почти черное от сгущающихся все теснее туч, и Гермиона невольно думает о том, что сегодня оно и правда могло оплакивать потери Малфоя. Она стоит рядом с Драко. Чуть позади него. Ветер нещадно хлещет ее по лицу, больно ударяя по щекам, и заставляет глаза слезиться еще больше. Гермиона чувствует, как за грудной клеткой все отчетливее расцветает пустота, но настойчиво уговаривает себя держаться. Ей сложно это дается — каждая секунда происходящего все больше возвращает Гермиону к мыслям о похоронах собственной мамы, которые она вынужденно пропустила, и Грейнджер против воли тихонько плачет, позволяя слезам обжигать кожу. Это почти больно на таком холоде, но Гермиона рада. Ей кажется, что это единственный способ поймать тепло, когда даже Согревающие чары не способны на подобное. Она смотрит на две одинаковые мраморные таблички с именами, практически идентичные, только цвет роз на плитах разный: черные у Люциуса Малфоя и белые у Нарциссы. Гермиона судорожно вздыхает. Нарциссе бы точно это понравилось — ее любимые цветы. Гермиона невольно переводит взгляд на Драко, поравнявшись с ним. Он стоит перед табличками, почти как каменное изваяние. В его глазах нет слез. Его лицо ничего собой не выражает. Но Гермиона кожей чувствует скорбь, что идет от его тела, и вздрагивает, когда Малфой вдруг резко кладет ладонь на одну из табличек. Костяшки его пальцев белеют, когда Драко сжимает ту слишком сильно, словно хочет сломать. Словно надеется, что таким образом все происходящее испарится, как дурной сон. Гермиона берет его за руку. Она испытывает в этом странную необходимость и выдыхает, когда Малфой касается ее ледяной ладонью. Как принимает ее скорбь в свою. После остается только завывание ветра, что пробирается прямиком под кожу, и Гермиона закрывает глаза. Под веками снова стоит придуманный ею образ мамы в гробу, и она помимо воли сжимает пальцы Малфоя крепче в своих. Чтобы заземлиться. Чтобы остаться в моменте. Становится легче. Дыхание восстанавливается. Но сердце все еще колотится как сумасшедшее, и Гермиона прижимается к Малфою плечом в поисках якоря. Она знает, что найдет его там. Всегда находит.

***

Гермиона не понаслышке знала, что такое стадии принятия горя. Она проживала каждую из них по отдельности, потеряв друзей и похоронив маму. Она сражалась с ними в Азкабане и после, когда пыталась вернуть себе власть над собственной жизнью. Но то, что происходило с Малфоем после похорон Нарциссы, каждый день пугало ее все больше и больше, и Гермиона не понимала, что может с этим сделать. Вспышки его гнева были такие же постоянные, как наступление дня и ночи. Малфой срывался по мелочам и после подолгу не мог прийти в себя, тяжело дыша и крепко сжимая волшебную палочку в ледяных пальцах. Гермиона видела, как он бездумно крушил вокруг себя все подряд. В их спальне с завидной регулярностью появлялись разбитые бокалы и разорванные книги. На полу лежали треснувшие от удара о стену статуэтки и клочья одежды. Один раз он сжег целую комнату, когда в порыве злости не смог удержать пламя в волшебной палочке — магия вырвалась из нее, почти как взрыв. Гермиона из раза в раз пыталась говорить с ним, но Малфой не слушал. Он бесконечно ходил по дому, словно загнанный зверь, и выражение его лица попросту невозможно было прочитать. Невозможно было понять, о чем он думает. Или чего хочет. Весь Малфой теперь был целиком синоним невозможного, и Гермиона не знала, как могла бы к нему подступиться. Иногда он просто подходил к ней. Молча. Без предупреждений. Малфой болезненно стискивал ее запястья, прижимая к себе, и отчаянно искал в Гермионе что-то такое, что не поддавалось логическому объяснению. Гермиона чувствовала в каждом его поцелуе боль утраты. Чувствовала скорбь в каждом его прикосновении и позволяла ему найти в ней свое утешение. Даже несмотря на то, что теперь это прожигало обоих. Порой, когда его губы касались ее шеи, Гермиона ощущала легкие укусы. Малфой начал оставлять на ней свои следы во время их близости. Словно метку, которая была видна только ему. После он водил по ним волшебной палочкой, залечивая, и Гермиона пыталась понять по его взгляду, что он мог испытывать в этот момент. Она знала, что это стало его привычкой. Почти зависимостью, с которой он не боролся. Но она принимала это. Она снова и снова позволяла Малфою делать это с собой, потому что боялась признаться даже самой себе, что ей нравится. Что ей хочется большего. Это так извращенно и дико, что Гермиона отказывалась об этом думать. Малфой стал другим. Жестче. Но вместе с тем каким-то удивительным образом ближе к ней. Между ними установилось странное подобие соглашения, будто смерть Нарциссы соединила их, сделала частицами одного целого. Она не понимала, когда перестала злиться. Когда начала ему сочувствовать. Когда уже не могла видеть в Малфое врага. В какой момент она разглядела в нем маяк, на свет которого шла изо дня в день в отчаянных попытках не потерять саму себя. Они могли не говорить часами, но в какой-то момент Малфой все равно появлялся рядом с Гермионой. Они продолжали безмолвно играть в горячо-холодно, оказываясь то слишком близко к друг другу, то слишком далеко. И Гермиона предпочитала больше не задавать вопросов. Ведь уже не могла от этого отказаться. Эти мысли просто жили в ней вместе с ощущениями где-то глубоко под кожей, и порой, в разгар ночи, Гермиона вспоминала, каким образом вообще очутилась рядом с Малфоем. Вспоминала и тут же старалась как можно скорее забыть. Будто это была не она. Будто этого неправильно вовсе не существовало. Может быть, только если в другой жизни? Может быть, если она придумает им обоим новые имена и фамилии, они смогли бы стать совсем иными людьми? Без этого темного прошлого, пропитанного страхом и смертью. Где Малфой не уничтожал в Гермионе все живое лишь только взглядом. Где она не боялась находиться с ним в одной комнате, гадая, убьет ли Малфой ее сегодня. Может быть, ей удастся об этом однажды забыть? Или хотя бы больше никогда не вспоминать. Потому что отныне без него Гермионе было куда сложнее, чем рядом с ним. И это уже не пугало. Это было необходимо. Иногда Малфой приходил к ней только глубокой ночью. Просто ложился рядом, прижимаясь лбом к плечу Гермионы, и не говорил ни единого слова, засыпая с рассветом. Иногда он целовал Гермиону так жадно, как будто пытался уничтожить собственную боль ее телом, вытеснить ее изнутри. А иногда исчезал на целые сутки, и Гермиона не знала, где он, с кем и жив ли вообще. Сначала она на повторе говорила сама себе, что должна уйти. Сейчас. Пока у нее была такая возможность. Пока Малфой максимально уязвим. Пока не сможет ответить на ее удар. Что все это глупая ошибка и еще не поздно все исправить. Что это все совсем не про нее. Не о ней. Не та история. Но вопреки всему Гермиона оставалась. Ее рука каждый раз замирала на дверной ручке, а затем безвольно падала вниз. Малфой тянулся к ней, сцеловывая сомнения с губ, и Гермиона принимала его. Он шептал ей на ухо что-то бессвязное, пока был глубоко внутри нее, и Гермиона отчаянно хотела большего. Желала, чтобы он не останавливался. И даже когда ее пальцы дрожали от чего-то непонятного, пока Гермиона скользила ладонями по его спине, она все равно тянулась к Малфою. Хотела быть ближе. Между ними расцвело нечто совсем необъяснимое. Связь, которую нельзя было разорвать. Как будто кто-то урвал у Гермионы ее прошлое, предоставив ей совершенно новое будущее взамен, а затем поступил с Малфоем ровно точно так же. И Гермиона уже не понимала, что будет дальше.

***

Гостиная казалась Гермионе слишком тихой. Почти пугающе тихой. Грейнджер перевела взгляд на камин, где едва слышно трещали в огне поленья, разгоняя мягкий свет по помещению, и ощущала некое подобие умиротворения. За окном утопал в ранней темноте осенний вечер, опуская вокруг себя какое-то ленивое настроение. Где-то снаружи шумел дождь, но его почти не было слышно. Казалось, что весь дом будто замер, погружаясь в атмосферу покоя. Гермиона сидела на диване, поджав под себя ноги, с раскрытой книгой на коленях. Она читала уже, наверное, час, но едва ли могла вспомнить хотя бы одну строчку из того, что предлагали ей шуршащие страницы. Буквы словно расплывались, исчезая под ее рассеянным взором. Неподалеку в кресле, рядом с которым стоял торшер с приглушенным светом, устроился Малфой. Он внимательно изучал бумаги, что крепко стискивал в пальцах, и Гермиона обратила внимание на небольшую морщинку между его бровей, которая появлялась, когда он хмурился. Он выглядел гораздо более собранным и спокойным, если сравнивать с теми ужасными днями, которые случились после похорон Нарциссы. Сейчас, спустя пару недель, Малфой казался ей почти таким, каким Гермиона привыкла его видеть. Но чем дольше она смотрела на него, тем больше убеждалась, что это было совсем не так. В его спокойствии было что-то пугающее. Как медленно настигающий одинокого путника в море шторм. Гермиона старалась обращать на него взор как можно меньше, но это было практически невозможно. Ее взгляд невольно то и дело устремлялся к нему, и она замирала, всматриваясь в его силуэт, будто пытаясь обнаружить больше ответов на стучащие в ее висках вопросы. Ее затягивало в него, словно в омут, и оттуда попросту не было выхода. Малфой хмыкнул, видимо обнаружив в документах нечто такое, что ему совсем не понравилось, а затем провел ногтями по предплечью в том месте, где пряталась под рубашкой Темная метка. Гермиона медленно выдохнула через нос. Во время их близости у нее была отличная возможность хорошенько рассмотреть слегка поблекший от времени череп, сквозь который проходила змея. Рассмотреть. Прикоснуться. Оставить на коже в этом месте быстрые влажные поцелуи, пока Малфой брал ее сзади. Гермиона сухо сглотнула, отталкивая от себя ненужные сейчас образы. Она вновь опустила взгляд в книгу и попыталась сосредоточиться на чтении, но уже через минуту поняла, что этого не произойдет. Мыслями Гермиона была слишком далека от страниц, на которых герои старались найти свое «долго и счастливо». Интересно, а сама Гермиона однажды сумеет его отыскать? Она снова посмотрела на Малфоя и вдруг поймала себя на мысли, что им обоим будто стало привычно. Сидеть вот так, в полной тишине и легком полумраке. Что Гермиона знала, что может немного почитать вечером, пока Малфой работал. Как будто не было всех этих дней до, наполненных ужасом и его угрозами. Не было ритуала и закона о крови. Не было ничего, что Гермиона еще совсем недавно считала неправильным. Ее разум сумел стереть эти границы между добром и злом и насильно поместил Гермиону в серую зону ее сознания. Не позволял увидеть все под точным углом, размывая ту жирную полосу, которой она все это время разделяла правильное и неправильное. И если раньше Малфой являлся для нее синонимом ожившего ночного кошмара, то сейчас Гермиона и сама не понимала, каким образом все так изменилось. Они просто будто жили вместе. Как будто это все было нормально. Но именно это и пугало. Так не должно быть. Не должно. Гермиона знала, что не должна чувствовать себя спокойно рядом с ним. Не должна ловить себя на том, что его шаги в коридоре, приближающиеся к спальне, успокаивали. Что звук его голоса, даже когда он холоден и резок, возвращает ощущение реальности. Не должна была привыкать. Не должна была пытаться это оправдать. Но Гермиона сделала это. Сделала себе же вопреки и сейчас не могла найти дорогу обратно. А искала ли вообще? Гермиона хорошо помнила, как Малфой порой старался оттолкнуть ее. Как в порыве собственного отчаяния, что уже так четко читалось Гермионой на его лице, снова говорил с ней жестко, с привычной колючей усмешкой. Снова заставлял ее сжиматься от злости, боли и унижения. Но уже в следующую минуту прижимал к себе так крепко, будто хотел стереть из нее весь остаток здравого смысла. Будто молча просил прощения, никогда не произнося этого вслух. Малфой из раза в раз пытался сломать между ними все возможные мосты, и Гермиона никогда ему в этом не препятствовала, отвечая тем же. В глубине души она порой даже надеялась, что этот раз действительно последний. Но после помогала Малфою собрать все обратно из пепла. Малфой не лгал ей о том, что чувствовал. Он честно ненавидел и так же правдиво тянулся к ней всем телом. Даже когда он молчал — это молчание было правдой. Они оба не понимали, что между ними, но Гермиона прекрасно осознавала, что выхода не было. Все закручивалось снова и снова, как уроброс. Как петля времени, которую попросту невозможно разорвать. И Гермиона предпочитала принимать это. Внезапно Малфой оторвался от бумаг и посмотрел Гермионе прямо в глаза. От неожиданности она судорожно сделала вид, что читает, но уже через секунду снова повернулась к нему. Какой был смысл что-то изображать, верно? — Уизли копает под меня, — произнес Малфой. — И он весьма настойчив. Гермиона моргнула, не сразу поняв смысл сказанного. Ее сердце забилось в груди так быстро, что ощущалось прямиком в горле. Виски тут же завибрировали от волнения, которое она и не пыталась хоть как-то скрыть. — Что? — ее голос прозвучал предательски хрипло. — Что ты сказал? Гермиона резко выпрямилась, и книга с шорохом съехала на пол. Гермиона даже не подумала о том, чтобы ее поднять. Она напряженно смотрела в сторону Малфоя, ожидая, что он прямо сейчас убедит ее, что она не так его поняла. Что она совершала ошибку. — Твой Уизли, — сухо усмехнулся Малфой. — Мои люди выяснили, что это именно он послал в мой дом человека тогда. Статьи, смута в Министерстве — это все он. Рон Уизли. Оказалось, что у героя войны осталось много преданных друзей, которых я упустил. Гермиона почувствовала, как в желудке все сжалось, отдаваясь тошнотой на корне языка. Ее замутило, и Гермиона с трудом протолкнула слюну по горлу, шумно сглотнув. Страх сковал каждую клеточку ее тела, и шевелиться было практически невозможно. — Он… — Гермиона прочистила горло. — Он что-то знает? — Пока нет. Но если продолжит, узнает. — Ты не можешь быть в этом уверен. Гермиона крепко стиснула в пальцах тонкий шерстяной плед, лежащий на коленях. Мысль о Роне ударила слишком неожиданно, спирая дыхание и переворачивая вверх дном все то, что едва устоялось в разуме Гермионы. Где-то глубоко, под слоями всего, что произошло, в ней снова отозвалось то прошлое, что было у них с Роном и Гарри: война, боль, дружба, их ссоры, клятвы, вера в справедливость. И теперь Гермиона здесь. С Малфоем. Напрочь забывшая о том, за что они все сражались. — А Гарри? — тихо спросила она. — Он что-нибудь спрашивал обо мне? — У него сейчас нет на это времени. Он очень занят. — Чем? — Сыном. Гермиона почувствовала, как воздух в одно мгновение словно напрочь испарился из комнаты. Мерлин, как она могла забыть: Джинни говорила ей, что роды должны начаться уже совсем скоро. — Когда это случилось? — прошептала она, ощутив влагу в уголках глаз. — Не помню точно, — Малфой покачал головой, снова возвращаясь к документам. — Но об этом уже отгремели все газеты. — Ясно. Гермиона вцепилась в плед. Понимание того, что она даже не знала дату рождения ребенка ее лучших друзей, больно било наотмашь, вынуждая мелко дрожать всем телом. Такая хрупкая грань принятия внутри Гермионы сейчас шла трещинами, что все росли с каждой секундой, пока Грейнджер судорожно гоняла в мыслях происходящее. Это неправильно. Все это было неправильно. — Не причиняй ему вреда, — шепотом попросила она. — Пожалуйста. — Младенцу? — Малфой усмехнулся, даже не поднимая взгляда от бумаг. — Ты что-то путаешь. Ублюдка, что практиковал подобное, Поттер убил с помощью заклинания для первого курса. — Нет, — Гермиона скользнула языком по сухим губам. — Рон. Не причиняй ему вреда. Я прошу тебя. — Ты правда думаешь, что он в опасности? — Малфой посмотрел на нее, слегка склонив голову набок. — Думаешь, я могу убить его? Гермиона молчала. Слишком долго. На самом кончике языка крутился самый очевидный в этой ситуации ответ, но она никак не могла заставить себя его произнести. Позволить словам и мыслям, что пробивали стены внутри нее, получить физическую оболочку. Стать реальностью. Да. Гермиона на самом деле боялась, что Малфой мог убить Рона. — Просто… — она глубоко вдохнула, как перед прыжком на большую глубину. — Просто пообещай мне. Я прошу тебя. Гермиона вздрогнула, когда кресло под Малфоем слегка скрипнуло, оповещая, что он поднялся на ноги. Она проследила за неторопливым приближением Драко с замиранием сердца, отчаянно пытаясь сосредоточиться на происходящем. Но все было тщетно. Звуки его шагов напрочь заглушали даже бешеный пульс Гермионы за ребрами. Малфой сел рядом с ней, касаясь бедром ее тела через покрывало, и взял Гермиону за подбородок, заставляя посмотреть на него. Она смело заглянула ему в глаза, ощутив странную нервозность, снова отметив, насколько уставшими и воспаленными те были. Он опять почти не спал, и Гермиона все же смогла себе признаться, что непонятное чувство, шевельнувшееся в груди, было волнением. Она переживала за Малфоя. Еще одна невозможность. — А ты не хочешь пойти к нему сама? — тихо спросил он, и Гермиона удивленно нахмурилась, поняв, что в его голосе не было и намека на издевку. — Рассказать, что происходит? Что ты здесь. Со мной. Она опустила голову, а затем снова перевела на Малфоя взгляд. Их глаза встретились. И в этот миг Гермиона вдруг поняла, что он на самом деле ей не угрожал. Он просто из раза в раз бил своей прямотой туда, где Гермиона меньше всего ожидала. Как и всегда. — Я не могу, — наконец прошептала она. — Я не знаю, что ему сказать. Малфой сидел вплотную к ней. Так близко, что Гермиона отчетливо чувствовала тепло его дыхания на своем лице. Это слегка спутывало мысли и мешало уловить суть их диалога. Все происходило словно под толщей воды, и с каждой секундой Гермиона все отчетливее ощущала, как уменьшались запасы оставшегося у нее кислорода. Она жадно вдохнула и буквальной силой заставила себя сдавленно прошептать: — Просто пообещай мне. Повисла долгая пауза, что скользнула холодком по позвоночнику. Молчание между ними будто сгустилось, стало осязаемым. Гермиона напряглась всем телом, подсознательно почувствовав странную угрозу, что каким-то образом возникла глубоко за грудной клеткой. Она смотрела Малфою прямо в глаза в ожидании его ответа и затаила дыхание, когда Драко чуть склонил голову набок и внезапно взял Гермиону за руку. Его взгляд стал значительно мягче, но от этого отчего-то не было легче. Напротив, Гермиона ощущала себя ходящей по самому лезвию остро наточенного кинжала. — Обещаю, — сказал он наконец. — Обещаю, Грейнджер. Эти два слова прозвучали тихо, но в них было что-то большее, чем обещание. Может быть, Гермиона привычно хотела вытащить из них намек на угрозу, но этого не случилось. Малфой на самом деле сказал то, что думал. Он намеревался исполнить это — Гермиона ни капли не сомневалась. Он сделает это. Для нее. Гермиона едва заметно кивнула, чувствуя, как облегчение накрыло с головой, принося с собой столь необходимое сейчас расслабление. Она мягко сжала его ладонь в своей и, опустив взгляд, посмотрела на их переплетенные пальцы. На фамильное кольцо Малфоев, контрастирующее с бледной кожей Драко. Это было еще одной странностью. Несовершенством, которое ей вдруг не хотелось менять. — Спасибо, — выдохнула Гермиона наконец, вновь посмотрев в глаза Малфою. — Спасибо, Драко. Он ничего не ответил. Лишь молча вернулся обратно в кресло, взял в руки документы и снова углубился в чтение, словно этого разговора никогда не было. Гермиона тихо прочистила пересохшее от волнения горла, глядя на языки пламени в камине, и противно четко ощущала, как внутри все густо смешивалось между собой. Она легко могла выделить вину, страх, странное облегчение. Что-то отдаленно напоминающее боль. Гермиона прекрасно понимала, что давно переступила ту грань, где каждый ее выбор делался исключительно разумом. Холодным рассудком, смешанным с обостренным чувством справедливости. Именно так она организовывала митинги и вязала шапочки домикам в Хогвартсе, чтобы освободить их. Именно так Гермиона решилась пойти против Малфоя и свергнуть действующего министра с его поста. Именно так она присоединилась к Гарри и Рону и отправилась на поиски крестражей во время войны. Но теперь все было совсем иначе. Теперь каждое ее решение было результатом зова истерзанного сердца. Сломленной души. Покинутой надежды. И это было страшнее, чем все, что Гермиона когда-либо переживала.

***

В кабинете Малфоя было темно, несмотря на дневной свет, упрямо пробивающийся сквозь плотно задернутые шторы. Воздух внутри казался мучительно тяжелым, густо пропитанным горечью, что оседала на коже каждый раз, когда Драко предпринимал попытку пошевелиться. Малфой сидел в своем кресле, почти не двигаясь, и смотрел невидящим взором в лежащие перед ним на столе документы, стараясь хоть немного уловить смысл написанного. Тщетно. Его мысли были слишком далеко от привычных рабочих дел, и Драко устало прикрыл глаза, откидываясь на спинку кресла. Он взмахнул волшебной палочкой, призывая к себе бутылку виски, и, откупорив ее, сделал пару глотков прямиком из горлышка. В последнее время это было практически единственным способом хоть немного успокоиться и расслабиться. Унять дрожь в пальцах, что стала его бессменной спутницей уже мучительно долго. Сразу после того, как умерла мама. Иногда Малфою даже казалось, что с того дня прошло не меньше вечности. А порой он ловил себя на мысли, что рана за ребрами все еще кровоточила так сильно, будто это случилось буквально вчера. С того самого момента все в жизни Драко стало делиться на пресловутые до и после. До у него были борьба, цель, смысл жизни. После была лишь тягучая пустота, остающаяся холодом в сердце. Он похоронил мать и теперь каждый свой день начинал с того, что ходил к ее могиле. Драко приближался к склепу, чувствуя, как внутренности сплетались в плотный узел, и касался мраморной таблички с ее именем, замирая в таком положении на несколько минут. Чтобы позволить себе осознать происходящее. Дать себе вырваться из омута, в который его утянуло в день смерти матери. Потому что Драко не знал, что еще делать. Он был так зол. Он был опустошен. И больше всего Малфой ощущал себя потерянным. Зачем все это было? Для чего? Кресло министра. Законы. Власть. Океан чужой крови, из которой Драко так надеялся добыть хотя бы каплю нужной. Подходящей. Все задумывалось ради одной цели, и Малфой был готов идти по черепам для ее осуществления. Ради нее. Ради матери. Но теперь ее не стало, и мир будто рухнул на плечи Драко, с силой придавив его лицом в землю. Каждый день, что он жил без нее, лишал Малфоя его цели. Лишал оправданий для ее достижения. Все рассыпалось в пыль, оставаясь бесцветным прахом в его руках. Драко прижал пальцы к переносице, пытаясь заглушить боль в висках. Его мучали ночные кошмары. В них Малфой каждый раз видел бледное лицо мамы за секунду до ее смерти и на повторе наблюдал, как она умирала. Драко хотел помочь ей. Кричал до хрипоты. До звона в ушах от собственного голоса. Но все было тщетно. Всякий раз он оставался с одним и тем же итогом. Отсутствие нормального сна, конечно же, никак не способствовало приемлемому состоянию, и Драко чувствовал, как с каждым днем ему становилось все хуже. Силы исчезали, а злость на самого себя буквально сжирала изнутри, не позволяя сосредоточиться на чем-то еще. Драко ощущал, как от усталости ломило все тело, как магия гудела за грудной клеткой, пытаясь уцепиться хоть за что-то. Но больше ничего не было. Ресурсы Малфоя были истощены до предела, но он отказывался от помощи Кристиана. Драко хотел страдать. Хотел чувствовать боль, чтобы та напомнила ему о том, что он все еще жив. Хотя бы так. В груди внезапно защемило, и он выпрямился в кресле. Драко вновь потянулся за бутылкой виски, но рука дрогнула, и янтарная жидкость пролилась на бумаги. Драко устало закрыл глаза. Все это ломало его. Выбивало из колеи. И он решительно не понимал, в каком направлении стоит двигаться, чтобы снова обрести себя. В какой-то степени ему было даже комфортно в своей тьме. Ему нравилось выпускать внутренних демонов на свободу и наблюдать со стороны за их игрой. Под закрытыми веками возникло лицо Грейнджер, и Драко с шумом втянул носом воздух. Теперь только она знала каждого из его демонов по именам. И что самое удивительное — она их не боялась. Драко вслепую отпил виски. Он безумно хотел, чтобы это лицо исчезло. Чтобы Грейнджер исчезла. Ежедневно он говорил сам себе, что все это между ними лишь ошибка. Какая-то странная зависимость, как остатки магической связи. Но из раза в раз Кристиан разбивал его надежды, припечатывая фактом о том, что побочные действия от ритуала больше не действовали. Отныне все внутри Драко было его собственным. Мысли о ней. Его желания. Его слабость. Малфой со злостью сжал кулаки. Он вдруг понял, что даже это раздражение тоже было о ней. О Грейнджер. Потому что с ней все иначе. Когда она была рядом с ним, его боль утихала. Казалось, что даже воздух становился свободнее. Драко слишком четко чувствовал, как в груди что-то замирало. Будто легкие за ребрами расширялись, жадно принимая в себя кислород. Малфой ненавидел это ощущение, но ничего не мог с собой поделать. Он все равно тянулся к ней. Тянулся к Грейнджер. Может, потому что с ней он испытывал не страх, не долг, не вину, а что-то настоящее. Что-то такое, чего ему сейчас так сильно не хватало. Драко чувствовал в этом самую настоящую потребность и окончательно терял себя, прикасаясь к ее коже. Скользя по ней руками и губами. Глотая ее дыхание и мольбы. Мольбы не о том, чтобы не причинять ей вред. Теперь Грейнджер умоляюще шептала ему на ухо не останавливаться. И Драко делал это для нее. Для себя. Он ненавидел себя за это. За эту слабость. За то, что не мог отказаться от нее. Салазар. Драко резко поднялся на ноги, толкая спинку кресла назад, и оно с грохотом влетело в стену. Крепко сжав челюсти, Драко принялся ходить взад и вперед по кабинету в жалкой попытке успокоиться, но лишь сильнее ощущал себя запертым в клетке зверем. Руки снова задрожали от злости, а мысли начали путаться. С каждой секундой ему было все сложнее себя контролировать. Почему она ушла? Почему он не смог ей помочь? Нужно дышать. Вдох. Выдох. Драко буквально заставил себя остановиться у окна. Он раздраженно раздвинул шторы и посмотрел в сад. Снаружи снова висела серость. Мелкие капли дождя струились вниз по стеклу, отбивая в самом низу мелкую дробь по подоконнику. И этот звук окончательно сводил с ума. Малфой вздрогнул от неожиданности, услышав быстрый стук в дверь, и магией пригласил незваного гостя войти в кабинет. Драко медленно развернулся и нахмурился, увидев стоящего на пороге Чарли. Это было не к добру. — Что-то случилось? — спросил Малфой, прекрасно зная ответ. Чарли выглядел безумно встревоженным, что лишь усилило опасения Драко. Блядь, кажется, стряслось нечто из ряда вон выходящее. — Это… — голос Чарли сорвался. — Это… Он попытался взять паузу, чтобы отдышаться. Драко нетерпеливо постучал ладонью по подоконнику. Внутри уже бушевал самый настоящий шторм из эмоций, и ему было все сложнее контролировать их. — Что там уже? — бросил Драко. — Говори. — Мисс Паркинсон… — выдохнул Чарли. — Она задержана маггловской полицией на окраине Лондона. Ее поймали в одном из районов, когда она напала на прохожего и попыталась перерезать ему горло. Видимо, хотела добыть кровь. Драко медленно втянул носом воздух. Ее не стоило выпускать из лазарета. — Она использовала магию? — голос Малфоя сорвался. — Она в порядке? — Простите, сэр, — опустил взгляд Чарли. — Мне не удалось узнать больше. Тед работает над этим. — Где она? — В камере временного содержания, — с готовностью ответил Чарли. — Ее пытался вытащить мистер Нотт, но в процессе он напал на полицейских, и теперь его держат вместе с мисс Паркинсон. Драко стоял, практически не двигаясь. Внутри него все гулко, почти болезненно сжималось, раздаваясь неровной пульсацией в висках. Вся магия, до сих пор будто неторопливо тлеющая где-то глубоко, внезапно сорвалась. Все вокруг задрожало, поддаваясь потоку энергии, что выплеснулась через край магического ядра Драко, и он даже не попытался это контролировать, с головой утонув во всплеске собственной ярости. Она была яркой. Такой привлекательной на вкус. Он не хотел от нее отказываться, лелея ту внутри себя, как мурчащую кошку. Все освещение в кабинете в моменте вспыхнуло алым пламенем и тут же погасло, погружая помещение в полумрак. — Я… — Малфой шумно сглотнул. — Я сам с этим разберусь. Он крепко обхватил палочку и в два быстрых шага сократил расстояние между ними. Малфой буквально вдавил наконечник древка Чарли в висок и за секунду очутился в его разуме, начав стремительно перебирать воспоминания. И как только Драко добрался до нужного, где увидел расположения полицейского участка, он щелкнул пальцами, аппарируя. Спустя мгновение Драко появился на маггловской улице под мелко моросящим дождем. Воздух вокруг пах мокрым асфальтом и чем-то отвратительно тухлым. Малфой брезгливо поморщился и тут же перевел взгляд перед собой. Он смотрел на серое здание с решетками на окнах и тонкой полосой света под дверью и чувствовал, как все тело буквально притягивалось туда, словно магнитом. Ему нужно быть там. Прямо сейчас. Та энергия, что пылала внутри Малфоя, будто жила своей собственной жизнью, принимая за него все важные решения. И Драко даже не думал этому сопротивляться. Он стоял неподвижно, позволяя дождю свободно капать на свой костюм. Все вокруг казалось пресным и бесцветным в сравнении с громко вибрирующей магией внутри, и Малфой почти наслаждался каждой секундой происходящего, позволяя своему гневу, словно отравленным спорам, заполонить все вокруг. Он вытащил палочку, и его пальцы мелко затряслись в предвкушении. Магия под кожей дрожала вместе с ними. Ярость текла по венам, такая горячая и яркая, как пожар, что разгорался лишь ярче в ожидании хоть капли бензина. Драко поднял древко и практически лениво направил его на здание. Мир вокруг замер. Драко почти не дышал. Его глаза горели, зрачки расширились, а магия вибрировала в каждой клетке, готовая вырваться наружу. Осталось только одно движение. Два слова. Малфой чуть склонил голову набок и с ухмылкой произнес: — Конфринго максима. И воздух вокруг тут же разорвался глухим взрывом. Пламя, вырвавшееся из наконечника палочки, вспыхнуло, будто удар молнии, и бетонная стена пошла трещинами. Драко улыбнулся, услышав крики ужаса, что раздавались из полицейского участка, и сделал решительный шаг вперед. Демоны внутри него плясали в предвкушении веселья, и разве мог Малфой лишить их этого? Конечно же, нет.