Золотой цветок

*＊✿❀ ★ ❀✿＊*

      Он искренне не понимал, для чего родился. Каждый его день начинался с одних и тех же вопросов, которые как тягостный груз давили на его сознание, заставляя чувствовать себя потерянным в этом мире.        Для чего появился на этот свет? Зачем всё это вокруг? Почему большинство голодает, а остальные пьют в хлевах?        У него не было даже прозвища. Отец не удосужился дать ребенку имя, после чего ушел в очередной запой, а мама... просто назвала его Хуном.        И Хун часто задавался вопросом, какой смысл в его существовании, какой смысл в жизни, полной страданий и неразберихи. Он смотрел вокруг и не мог не заметить, как одни люди голодают, отчаянно пытаясь выжить на скудные крохи, в то время как другие, тщеславные и бездушные, пируют в роскоши, словно не замечая страданий тех, кто оказывается в нищете.       Утро в этом мире начиналось с просыпающихся надежд, которые в большинстве случаев обрывались в тот же миг, как солнечные лучи касались обнажённой земли. Холод пронизывал его до костей, и живот сводило от голода. Хун часто думал, как же так получилось, что он оказался здесь — в этом жгучем противоречии существования. Свет, звучавший в молитвах, считал его дьяволом, и с этим беспокойством он отступал в тень, укрываясь под тяжестью своих мыслей.        Однако мир (или бог) не решился закончить на этом.       Он родился с уродством, которое был бы не прочь выдрать собственными руками. Останавливали лишь нежные слова матери, изредка слетавшие с её языка, да и желание доказать миру свое противостояние.        Мальчик видел, как множество людей шли в храм, как они молили богов о благополучии, стоя на коленях. Как верили в лучшее, преодолевая все преграды. Большинство получали нужное, начинали ещё усерднее молиться, а остальные уходили в другой храм, поменяв бога в уверовании, как ботинки.        Хун видел всё это. И думал. Думал. Думал. Снова задавал вопрос.        А если он придет в этот храм и помолится... то его жизнь станет лучше?        И в поисках покоя и ответов, Хун зашел в монастырь. Ранним утром, когда солнечные лучи только начинали блуждать по миру, а люди лишь просыпались ото сна. Это место обещало ему убежище и утешение, а вдали от суровости жизни он надеялся найти чувство принадлежности. Он надеялся... надеялся получить благословение. Хоть что-то.       Однако его ожидания были жестоко разрушены. Левый глаз, с чьей стороны грязные лохмотья спали, оголили кровавый глаз, будто послание настоящего демона на принадлежность мальчика. Монахи, увидев его потерянный взгляд, угнетённый дух и... страшное, быстро определили: он был вне законов их мирского счастья, их благочестивой практики. Они взглянули на него, как на существо, страдающее от демонов, и в их глазах мелькнул целый столп искр, состоящий из осуждения. Ему сказали, что он несёт в себе тьму, что он дьявол со своими вопросами и подозрениями, и, в конце концов, выгнали Хуна, словно болезненное напоминание о мальчишке, что лучше забыть.        Хотелось вырвать им глотки, вспороть животы, дабы увидеть все кровавые внутренности. Монахов он возненавидел.       После Хун снова оказался на улице, где холодный ветер дул сквозь его порванную одежду, а голод настигал с новой силой. Потерянный и одинокий, он продолжал блуждать, задавая себе те же вопросы — о жизни, о людях, о смысле своего существования. Он долго искал ответы, но каждый шаг только подтверждал его внутреннее состояние. Иногда он чувствовал себя как бы в тёмном тоннеле, бесконечно протянувшемся вдали, но надежда оспаривала его отчаяние. Возможно, он просто не нашёл своего места в этом мире, не увидел свет, который всё ещё мог бы его спасти.

       А был ли такой свет?

       Поэтому он решил молиться. Правда, лишь на холодной земле и без подаяний. Звёздное небо служило ему золотым постаментом, молитвы он заменил на простое <прошу>, <молю> и <пожалуйста>, ведь молился далеко не одному богу. А множеству. И тех, и других было много. Боги... Слышат? Или, быть может, они никогда не слушали его?        Хун закрыл глаз, искренне надеясь на чудо, которое, казалось, всегда обходило его стороной. Его молитвы мерцали в темноте души, подобно угасшему огню, не создавая ни тепла, ни света. Он был уродцем, и его красный глаз, сверкающий, как рубин, всегда приносил несчастья всем, кого он встречал и всему, к чему прикасался. На лицо его легло проклятие, которое сделало его изгнанником не только в собственном родном городе, но и во всём мире, куда бы он не делся.        – Пожалуйста... – шептал он в дни одиночества. Когда жизнь казалась поистине ненужной. – Помогите...        Ха-ха-ха. Он искренне хотел посмеяться. Хун молился, честно и искренне молился каждый день напролёт. Но никто не помог. Страдания продолжались.        Так он возненавидел богов.       Нищета пронзала его дни, и он отчаянно искал кусок хлеба, чтобы утолить нестерпимый голод. Каждый день Хун, как призрак, блуждал по пыльным омаям и задворкам, искренне надеясь на милость кого-то из прохожих. Но его стремления, как правило, оборачивались унижением. Его прогоняли, словно назойливую муху, и он чувствовал, как все глубже проникает в сердце обида и горечь.        Однажды он брел по одной из улиц, тайком, желая остаться наземеченным. Золотые колонны, здания, богатство. Здесь было всё. Впрочем, чего не может быть у богатых господинов? Деньги, на самом деле, делают многое. Это он понял давно.        Хун спрыгнул на землю и воровато оглянулся. Стража дремала, в стране был какой-то праздник, и богатые решили его отметить.        – Ну же! Ешь! – послышался недалеко детский голос.       Хун нахмурился, заглянул за угол, где увидел маленького толстого мальчика. Тот сидел на земле, тыкая пышащей булкой в морду жирной собаки. Ленивое животное развалилось на земле, закрыло глаза и не реагировало. По его откормленному внешнему виду и довольному лицу не стоило и гадать, какая судьба у него была.       Хун подошел ближе, боясь спугнуть или сделать что-то не так.        Мальчишка перед ним повернулся, недовольно пыхтя и злясь. Он стоял в богатых роскошных одеждах, пухлое телосложение говорило о его плотном питании, а тяжелые шаги о невозможности нормально ходить. Как медведь. Он поднял взгляд и застыл: увидел напротив оборванца.        – Ты!.. – вскрикнул богатый господин, он заверещал, как маленькое дитя, замахал булкой. Решил, похоже, той защититься. – А ну отойди! Отойди! Охрана!        Хун сосредоточенно наблюдал за булкой. Та блестела под лучами солнца, она манила ребенка, чей живот издавал предательские звуки. Сглотнув, Хун сделал шаг вперёд.        – Дай мне маньтоу, – внезапно прошипел мальчишка. Богатый господин перед ним заверещал, чуть не заревел. А затем подбежал к собаке.        – Убей его! Ну же! Слушайся меня, ты, глупое животное!        Все веселились. Не было никого.        А Хун искренне не понимал случившуюся проблему.       Почему нельзя просто отдать ему маньтоу и не разводить подобный цирк?        Он набросился на мальчишку, перед глазами все поплыло, Хун вгрызся в добычу, случайным образом затронув и ещё богатого господина. Тот заверещал пуще прежнего, разрыдался. Противные зелёные сопли полезли из носа.        Но Хуну было всё равно. Прижимая булку к слабому тельцу и грязным шмоткам, он перепрыгнул через забор, помчавшись вперёд. Он боялся, что его догонят и отберут еду.        Что было потом?       Он правда не ожидал встретить кого-то из обидчиков. Так просто получилось. Удача любила поворачиваться к нему задом в самые нужные моменты. Он забежал за поворот, куда ему не следовало идти, и там же сидела целая группа таких же ребят. Как он. Нищих и оборванных; грязных и пышущих злобой. Хун нахмурился, инстинктивно прижав булку ближе к груди, словно подобным образом он мог впечатать ее в собственную грудь. Банда перед ним насупила брови, почти что каждый почувствовал приятный запах свежеиспечённого хлеба.        – За ним, – прошипел один из ребят. Наверняка главарь.        В следующее мгновение всё смешалось. Пытаться съесть хоть что-то на ходу – тот еще номер. Скорее упадешь или подавишься, замедлишься. Конец.        Каким же был итог?        Его как всегда прижали к старым стенам Сяньлэ, нагло вырвали маньтоу из рук. Хун не плакал, плотно сжимая зубы. Чуть ли не до скрежета. Банда перед ним усмехалась, наблюдая за его мучительными страданиями.        – О! Это же тот самый уродец! – засмеялся один из них. Кривой зуб вылезал изо рта самым неприятным способом.       Хун поморщился, когда парочка ребят нагло вырвали его из забытья. Забили камнями так, что двигаться было тяжело. Мальчика подняли с земли, подхватив под колени. Глаз еле улавливал чужую неприятную морду перед лицом. Ох, как же хотелось набить её.        Все вокруг засмеялись.       – Ну что, гадёныш?        – Как живётся, говнюк?!        – Может, вырежем ему глаз?        Со всех сторон летели насмешки. Хун обещал себе, что обязательно настигнет каждого.        Так зарождалась... нет. Так напитывалась ненависть внутри сердца.       – Что же ты снова не бежишь? – спросил тот самый главарь. В руке он нагло удерживал украденную булочку. Громила был высоким, тощим, но по силе явно превосходил каждого из банды. Сзади послышались одобрительные визги. – Ой, бедняжка, куда же тебе бежать? И дома-то нет... – он хотел продолжить, но в следующее мгновение Хун плюнул ему в лицо. Вязкая жижа осела на носе, заставив его поморщиться. Главарь стер кровавую слюну, он поднял взгляд, полный омерзения и гнева на Хуна. Но тот нагло улыбался, показав зубы. Его черный глаз сверкал на свету, лицо было полно гнусной радости.        – У меня он хотя бы есть. А ты что? Жалкая тварь, живешь на улице, как побитый щенок... – Хун всегда был таким: обидешь – получишь ушат, полный дерьма. Он хотел бы продолжить, так как с каждым высказанным словом лицо мальчишки темнело все больше, а у остальных – вытягивалось. Но в следующее мгновение его крепко схватили за затылок и припечатали в пыльную землю. Боль прошлась по каждому участку лица.        В это мгновение мальчику хотелось показать весь свой гнев. Всю ненависть, которая у него накопилась. Однако он не мог, чувствуя лишь обрушившуюся по лицу лаву боли.        Он не помнил, как поднялся с земли. Все кости болели, лицо пылало, шишки и кровоподтёки по всему телу неизбежны, но он привык к этому.        – Больно.        Единственное, что прошипел он тихо-тихо, будто боясь, что услышат.       После безуспешного дня, полный унижений и зависимости, он возвращался в свой пустой дом. Там, за ветхими стенами, не ждала его матушка, чтобы обнять и утешить. Нет, она уходила на работу, трудясь все дни и ночи, чтобы заработать хотя бы одну монетку на пропитание. Дома ждал лишь отец по чьей вине он в доме и не появлялся.        Хун дрогнул перед громким храпом. Заснул. Похоже.       Мальчик прокрался за полуразвалившийся диван, присев на корточки, чтобы прокрасться незаметно. Ветхий домик состоял из двух мрачных комнатёнок. Хун перепрыгнул и сел в самый дальний уголок, где было растелено дряхлое одеяльце, в которое он закутался, как в кокон. Перед глазами летали мушки. Тело подрагивало от легкой прохлады, которая царила в доме, но мальчик плотно укутался в воображаемое тепло, окунувшее его в легкую дремоту. Сквозь лунные лучи он видел летающие пушинки и пыль. Дом всё также был наполнен громкими похрюкиваниями. Хун был бы рад и, честно говоря, надеялся, что спустя нескольких дней скитаний лицезреет матушку. Вот и сейчас, сохраняя забытье, пытался ускорить ожидание. Вот-вот, она сейчас придет!        Отец на диване перевернулся, громко зевнув.        Со стороны недо-двери послышался тонкий скрип. А Хуна с двух сторон окутали тёплые руки.       

Тепло

      Он заметил, что руки дорогих ему людей были теплые, зато его – ледяные. Открыв глаз, он успел почувствовать тонкие пальцы, проскользнувшие в его сальные волосы, а перед лицом грустную улыбку.        – Где ты все это время был? – спросила она шёпотом.        Матушка как всегда была прекрасна, нежна и воздушна, подобно бабочке. Ее спокойное лицо, сочетавшее ее улыбку, выглядело безупречно, глаза блестели. Лишь выпиравшие скулы говорили о недостатке в питании. Она всегда была такой.       

Согревала

       Давала тепло лишь одной своей улыбкой. Этого было достаточно, чтобы Хун успокоил внутренних демонов и забыл о прошедших обидах. Он был бы не прочь забыться в ее руках, которые, играючи, расправляли непослушные колтуны, вырисовывали загадочные узоры на коже и шептали песни, рассказывающие об искренней любви.        – Уходил, – бессвязно прошептал Хун. Он всегда был таким. Не мог связать и пары слов рядом с ней. Не чувствовал угрозы для жизни, оттого раскисал, как желе, не в силах противостоять чарующему облику.        – Это не ответ, – она заправила волосы ему за ухо, приподняв уголки губ в задористой улыбке. – Я рада, что ты смог вернуться. Не хочешь хлеба?        – Ага!        Пока рядом была мама – он чувствовал себя прелестно.        Она была уличной танцовищей. Грация и виртуозность делали из нее незабываемую фигуру, а красота порабощала зрителя насквозь. От нее невозможно было отвести глаз. Так она зарабатывала деньги на пропитание.        И именно это ее и погубило.        Хун смутно помнил день ее смерти. Перед взором всё двоилось. Он помнил ее мертвое тело, когда остался лишь холод. Тепло из ее рук исчезло и согревать Хуна больше было некому.       В тот день мальчик остался один на задворках дворцовых улиц, опустевшим глазом созерцая весёлых людей. Богатые купцы веселились, не обращая на него внимания. Тем временем как он сходил с ума, наблюдая за их счастьем.        Хотелось снести улыбку с чужих лиц, втоптать их в грязь и заставить наглотаться той, чтобы кислорода больше не осталось. Чтобы все сдохли в мучениях, подобных его жизни.        Так ненависть оказалась направлена на весь мир.        Он ненавидел всё вокруг.        Пьяница-отец так и остался в том доме. Без матери крохотный домик потерял очаг, более не согреваемый и не нужный Хуну. Какой смысл был туда возвращаться?        Несколько дней он отходил от травмы, стараясь забыться. Найти что-то, что могло ему помочь. Утешить. Неосознанно он старался заметить тепло матери кем-то другим.        Но... Ха-ха! Не было никого. Лишь голодающие собаки совсем рядом, богатые господа, гоняющие его куда подальше, и дети, собравшиеся в шайки.        Хун не раз пытался дать им отпор. Иногда даже получалось, если этот бой был рассчитан на трёх человек. Но если нападала вся толпа, то, разумеется... нужно ли было оглашать весьма предсказуемый исход?        После очередного побоища, которое выдалось вполне себе удачным, он, стащив одну тарелку супа у нелепого торговца, шёл по улице. Не раз и не два мальчик мог стащить у неуклюжих прохожих что-то, что можно продать или использовать для себя. Таких случаев было мало, но они существовали.       Застыв, Хун хлопнул глазом. Он видел нескольких трюкачей, которые тренировались на глазах у людей. Каждый выполнял чудные трюки, привлекая тем самым внимание толпы. Хун подошел ближе, из-за маленького роста ему не составило проблем протолкнуться сквозь чужие ноги. А затем...        – Малец, решил к нам податься?!        Главный трюкач широко улыбнулся, хлопнув мальчика по спине. От такого удара Хун дронул, как хлипкий тростник при легком ветерке. Качнув головой в знак согласия, он не думал, что деньги могут зарабатываться настолько просто.        – Тебе нужно лишь выйти на сцену, когда мы позовем, – добавил один из рослых мужиков, одной рукой удерживая огромный ящик. – А дальше дело за нами.        Хун кивнул, ответив немым согласием.        При следующем выступлении он и впрямь вышел на сцену. Сердце стучало, как бешеное, потому что всё происходило впервые. Хун внимательно смотрел вокруг: акробаты с ловкостью и грацией парили в воздухе, выполняя невероятные трюки, которые захватывали дух и вызывали восторг у зрителей. Затем, как будто по волшебству, они разошлись по сторонам, оставив сцену пустой в ожидании его появления. Толпа была оживлённой, но в её взглядах Хун ощущал что-то дикое, непередаваемое. Глаза собравшихся горели жаждой зрелища, и каждый взгляд был полон напряжённого ожидания. Он чувствовал, как холодный пот струится по спине, когда понимал: все были настроены на зрелище, и он был центром этого молчаливого бурления эмоций. Его можно было представить как одинокий остров в океане любопытства и жадности.       Собравшись с духом, Хун попытался сделать шаг вперёд, но тут его схватили несколько мужчин, не оставивших ему выбора. Они тащили его к огромной бочке с водой, искривлённой и страшной, как будто бы готовой поглотить его целиком. С угрозами и дразнящими криками они смеялись, их глаза светились радостью предвкушения.        – Н-не надо! – закричал он. – Пожалуйста, я больше не хочу!       Хун забрыкался, его тело наполнилось паникой. Все мысли о том, что он сейчас действительно может потерять контроль над ситуацией, рождали в нём одну лишь ярость. Он не хотел быть жертвой их развлечений, не хотел стать очередным развлечением для жадной толпы. Его ожесточённая борьба вызвала лишь смех у окружающих, что подстёгивало его злость. В этот момент всё вокруг будто бы заколебалось, а трюки акробатов, которые всё ещё вспоминались в его голове, казались далекими и недосягаемыми – он был единственным на сцене, и всё зависело только от него.        – Дорогие зрители! – провозгласил тот самый мужчина, разговаривавший с ним перед выступлением. – Я хочу представить вам наш новый номер под названием «Несколько минут в воде»! Этот мальчик, – он указал на «уродца». Хун слышал все крики толпы через вату, – исполнит трюк, проведя три минуты под водой и не смея глотнуть воздуха.        Люди разразились бурными аплодисментами, а мальчик начал вырываться из крепкой хватки. Он хотел жить. Хотел забыть всё это.        Толпа ликовала, перебивала друг друга в яростных криках. Хун пытался сдержаться, но из глаза чуть не брызнули слёзы. Несмотря на знойные лучи солнца, он чувствовал лишь ледяной холод, исходивший из народа. Тот заставлял прогнуться, подставить спину и осознать ненависть в глазах окружающих, которая оказалась направлена на него.       

Одиночество

      Он и впрямь был никому не нужен.        Сдерживаясь из последних сил, мальчик боялся расплакаться от обиды. В последние мгновения упорно сглатывал, отступив от борьбы.        – Новый номер! – крикнул главный артист, желая возбудить уставшую публику. Хун буквально чувствовал на себе прозрачную воду, из-за которой на загривке встанут мурашки.        Никого не волновало: задохнётся мальчишка или нет. Всем нужно было зрелища. Громко крича и радуясь, каждый забывал о человечности.        Вода не давала вздохнуть. Мальчишка, затянутый в бочку, изо всех сил пытался вырваться. Его лицо покрылось красными пятнами от напряжения. Пузырьки поднимались на поверхность, словно предвещая что-то ужасное. Он вновь начал брыкаться. Артисты еле удерживали его на месте.

Я хочу жить.

       Через мгновение что-то изменилось.        Хун освободился от хватки, вынырнув на поверхность. С ненавистью выплюнул воду, которой наглотался и глотнул свежего воздуха. Стало полегче. Повязки на лице полностью промокли, по сути, нужно надевать новые. Вокруг царила атмосфера паники и возбуждения, но Хун не обращал на это внимания.        Тепло прошило руку. Будто электронный заряд прошелся по всем сосудам, насыщая изголодавшуюся душу и сердце нужным лекарством. Его руку сжали крепче и дернули на себя, заставив рвануть вперед, не разбирая дороги.        Тепло. Он невольно задержал дыхание, когда понял, что это тепло схоже с материнским. Перед ее смертью.        Подняв взгляд, перебегая от улицы к улице через громкие крики прохожих, Хун увидел черную накидку и целый ворох золотых, как солнце, волос. Такие же яркие и ослепительные. Он не понял, почему бежал дальше. Таинственный спаситель ничего не говорил, в ответ на немой вопрос отвечало лишь чужое сбивчивое дыхание. Щёки заалели.        Когда они остановились, и загадочный человек обернулся, Хун чуть не словил остановку сердца.        Она подняла взгляд серьезных голубых глаз, точно небесное отражение, и нахмурилась. Спросила что-то, вся запыхавшаяся и раскрасневшаяся, девочка показалась ему почти что обжигающей. Рука была такой.        Он на мгновение замер, глядя на это сияние, словно вспомнив, что такое настоящая робость.       Девочка, с её непередаваемым светом, словно явилась из его самых смелых грёз, но с каждым моментом этот свет казался ему всё более недосягаемым. Он задался вопросом, что же она могла бы чувствовать рядом с ним, с его морщинами сомнений и грузом уродства.       Не в силах бороться с нарастающим волнением, он всё же попытался улыбнуться, но у него это вышло скорее смертельной гримасой. Она заметила это и слегка нахмурила лоб, будто что-то не так с её солнечным миром. Этот взгляд, полный удивления и недоумения, расцарапал его ещё сильнее, задев самое уязвимое место — его внутреннюю пустоту. Он чувствовал, как в его груди что-то сжимается от стыда и нежности.       «Что я за человек, если не могу достойно себя вести рядом с тобой?» – прокрался мрачный вопрос в его сознание.        Он не хотел делать её грустной, не хотел, чтобы её свет померкал.       Девочка, как будто уловив его мысли, с решимостью уставилась ему в глаза. Её голос, хоть и мелодичный, был полон силы, как у бедного, но невиданно смелого рыцаря.        – Не смей плакать! И поднимись с колен, для мужчины колени – самое золотое, чего ты себе позволяешь? – её слова, обрушившись, заставили его отвести глаз в другую сторону.       Он не понимал, как собственные сомнения могли послужить такой буре эмоций в её глазах, но что-то в её тоне заставило его почувствовать, как его собственная надежда вдруг затеплилась. Да, она была правой, но он не был способен принять эту правоту, обрекая себя на тень.        – Как тебя зовут? – она весело улыбнулась, и в её улыбке словно отразилось всё солнечное тепло. Зашуршал пакетик в ее нежных руках, и Хун чуть не вздрогнул от того, как были произнесены даже эти слова. Подобную нежность он получал только от почившей матери. Остальные прогоняли его.       – У меня нет имени, но можете звать меня Хун... – пробормотал он, не в силах выдержать её взгляда. Ему до ужаса хотелось спросить в ответ:        А как зовут тебя?       Она достала из пакетика гнилой персик и протянула Хуну, легко и просто, будто так должно быть. Будто он смел брать что-то с ее рук.        – Это тебе, – она произнесла это неуверенно, даже робко.        А Хун застыл на месте. Побоялся прервать мгновение, наполненное теплотой.       Ему? Правда?       В сердце его что-то расцвело. Растаяло. Он чуть не задохнулся, сердце сделало несколько кульбитов, словно искало правильный ритм в этом новом состоянии.       Что было удивительного в гнилом персике? Ничего, если взглянуть на него с обычной точки зрения. Однако взгляд ее, робкий и нежный, тот самый, который она бросила на него из-под веера ресниц, сделал этот фрукт чем-то волшебным, особенно в этот момент. Она отдала ему персик, и в этом жесте заключалось нечто большее, чем просто обмен. Это был символ доверия, кусочек ее души, переданный ему в безмолвном признании, которое он едва осознавал.       Сок, стекая по пальцам Хуна, напоминал о том, как легко может быть создано прекрасное из обыденного. Взгляд ее глубоко запечатался в его памяти, словно этот миг был вырезан в камне. Хун чувствовал, как сердце стучит все сильнее, играя новую мелодию, полную надежды и нежности. Она смотрела на него, и он старался не забыть этот момент, когда два мира слились в единое целое.       Гнилой персик больше не был просто фруктом. Для него это был нарисованный момент, отразивший все чувства, которые он прятал в себе. И даже если завтра все вернется на круги своя, эти мгновения останутся с ним, как нечто большее, чем просто память – они станут частью его сущности, частью его сердца.        – Спасибо вам, – после долгого молчания ответил мальчик, на его губах застыла теперь уже неизменная улыбка.        Рядом с ней было тепло. Хун правда не понимал, чем заслужил этот день, насыщенный событиями, полным неожиданностей и радости. Каждый миг, проведенный рядом с принцессой, казался ему подарком, словно вселенная решила наградить его за все мучительные дни, проведенные в одиночестве. Она грела своим присутствием, не только физически, но и духовно, и в этом тепле ему стало легче дышать.        Хун замечал ее характер: звонкий, громкий, не терпящий отлагательств. Она решила продолжить этот сладкий момент их проведения и повела на базар, где во множестве обилий цветов и ароматов можно было затеряться. С улыбкой на лице, она выбрала целый пакет спелых персиков, а Хун из последних сил старался сдержать себя, чтобы не выразить недоумение. Он не ожидал, что день примет такой поворот. На большее он не рассчитывал, не хотел доставлять неприятности. Да и кто он такой, чтобы на него тратили деньги? Потом подошла к следующей остановке и потребовала лучшие персики у следующего торговца для него, а когда один из них не согласился, кинула в лицо серебряник и, взяв нужное, убежала, громко заливаясь смехом от счастья.        – Хун-эр! Бежим быстрее!        Со всех сторон на них летели крики отчуждения. Но она, сжимая его грязную ручонку в белоснежной ладони, даже не думала о мыслях Хуна. Это он думал о ней.        Она была смелой, сильной, красивой и доброй... Очень доброй.       После того как они разделили персики, Хун не мог не почувствовать, как это простой жест наделял подъемом светлой надежды. Это было немного странно, но с каждым укусом фрукта в его сердце пробуждалось что-то давнее и сокровенное.       Следуя за ней по пятам, он чувствовал, как его сердце наполняется теплом и волнением. Боясь забыть хотя бы частичку этого мгновения, каждое движение, каждый её смех, словно магнит притягивал его. Они нашли место на крыше, где сквозь ветра доносились звуки базара и смех прохожих, а небосвод постепенно окрашивался в золотистые и розовые оттенки заката.       Когда солнце опустилось за горизонт, они расселись, и Хун не мог отвести от неё взгляда. Она была так близка и так далека одновременно. Мальчик чувствовал, как вечерний ветер играет её волосами, а спокойствие, царившее между ними, наполняло воздух значением. Под яркими облаками, освещенными последними лучами дня, его мысли унеслись в будущее. А было ли оно у него? В следующее мгновение лазурные глаза ответили ему немым согласием, непонятно на что. Хун отвернулся, почувствовав, как загорелось лицо.        – Куда мы пойдем после того, как солнце сядет?        Он задумался.        Куда угодно, лишь бы рядом была ты        – Можно будет посмотреть на звезды, – прознес Хун. Ему, впрочем, было всё равно. Мальчишке лишь хотелось растянуть момент их проведенного времени. Он знал: это эгоистично. Но ничего не мог с собой поделать. В груди жар нарастал. Не было никакой разницы их места, где они бы сидели, стояли или бежали. Главное, чтобы быть ближе и одновременно не нарушать границы дозволенного.        Он с остервенением жевал персики, напоминающие ее из-за воспоминаний. Глубоко, быстро, как можно сильнее, подобно агрессивному неприрученному зверьку. Он слушал ее голос, чувствовал, как непроизвольно поджимались пальцы на ногах и не мог на это повлиять. Её слова зарывались в самое сердце, проходя сквозь грудную клетку и тело.        – Цзецзе и вправду думает, что я не один? — тихо спросил он, его голос дрожал от эмоций. Она кивнула, стараясь передать ему всю искренность своих слов.        – Да. Ты не один. Я здесь, и я готова быть рядом, чтобы выслушать тебя. В твоей жизни есть место для любви и поддержки. Давай попробуем разобраться в этом вместе, — ее голос был похож на звучание колокольчиков.        В этот момент крыша над ними казалась хрупкой, как будто могла обрушиться от тяжести чувств и мыслей.        Он бы хотел узнать ее имя. Но вопрос так и не слетал с уст, оставаясь лишь на кончике языка и проваливаясь глубже в горло.        Вечер стал наполняться особой атмосферой. Серебряные звезды стали пробиваться сквозь темноту, как будто мир вокруг превращался в сказку. Они отвлеклись от горького разговора, вновь позволив теплу окутать с головой, по крайней мере, так казалось Дзюй Лин.        – Смотри-ка! — воскликнула она, указывая на небо. Его глаз засиял от восторга, когда Хун увидел, как звезды начинают мерцать, словно стараясь привлечь его внимание.        – Ты знаешь, звезды всегда были там, даже когда мы их не видим, — маленький мальчик и впрямь задумался над ее словами. Если она так говорила – значит так и есть. – Они просто ждут, пока мы обратим на них внимание.        Он бы поверил любой истине, слетевшей с ее губ. Что бы то ни было.        – Давай загадаем желание! — предложив, она в тот же миг почувствовала, как в груди разгорается искра надежды.        А Хун задумался.        Желание? Какой смысл? Боги всё равно останутся слепы к их мольбе.        Так он думал до того момента, пока девочка не села, закрыв глаза. Она погрузилась глубоко в свои мысли, и Хун разделил ее чувства, задумавшись на мгновение.        Хотел?        Хун вновь глянул на неё и закрыл единственный глаз.        Да... Пожалуй.        Чтобы её жизнь была полна тепла и любви. Чтобы она не была обречена холодом и ужасом.

*＊✿❀ ★ ❀✿＊*