Золотой цветок

*＊✿❀ ★ ❀✿＊*

      Честно? Дзюй Лин вообще понятия не имела, как подобное можно решить.        Как можно запретить себе чувствовать определённые эмоции, скрывающие её – ту самую Дзюй Лин, которая являлась настоящей и, кажется, не собиралась более притворяться святой Марией.        Ситуация в Сяньле была не просто дерьмовой.       Она была хуёвой в самом стремительно накатывающем, плохом и отрицательном смысле этого слова. Но, право?.. на земле до сих пор оставались простолюдина и верующие, искренне думающие, что бедная принцесса Дзюй Лин оказалась связана по рукам и ногам приспешниками Бая; что теряла человека за человеком; что внутренне умирала, наблюдая за скитаниями братца. Самое главное заблуждение: она никак к этому не причастна.        Какой же бред! Слушая молву народа после всего произошедшего, она была готова сорваться в смехе и громких криках, поскольку вытерпеть столь наивную брехню мог не каждый. Дзюй Лин не являлась слишком смелой, чтобы всерьёз настаивать на непричастности в победе Юнъань – в конце концов стыд и совесть даже столетия спустя уживались в её гнилой душе, не меняя состояние.

*＊✿❀ ★ ❀✿＊*

       Тихо выдохнув, она противоестественно нахмурились – и морщинка залегла меж бровей. Уже привычная, постоянно вылезающая... Родное место, как-никак.       Кабинет был душным саркофагом, где заместо пчелиного воска стояло удушливое ощущение затхлости, а в качестве животных жиров – спёртое количество переплетённых голосов, ещё пару мгновений назад бунтующих здесь подобно подросткам. Не каждый день люди, до этого радостные и прилично отдающие похвалу, вдруг поднимали настоящий, первый, пусть и короткий бунт, который подавить стоило никаких уж больших усилий. Но это был нонсенс: жители, до этого показывающие только похвалу и поддавки, грозили неотвратимым отсутствие контроля. А вот это уже было похуже многих осушений – легче прекратить битву снаружи, чем внутри.       В общем, не хватало ей для полной картины только удаления органов и высушивания тела, ибо его обмотка – разума, если что, – давно перешла за грань невозможного. Дзюй Лин знала что её многое сдерживало – и более чем чувствовала.        Если рассуждать честно, то она окончательно запуталась! Самолично затянула на руках проводку, дождалась, пока прорежет кожу, но так и не додумалась, как будем выбираться из сложившейся ситуации. По изначальным меркам... Этого и не должно было произойти. Ничего. Ведь всё, с самого начала и до самого окончания, было продумано её детским не отшлифованным разумом! Победа над Юнъань было временной задержкой, которая вместо нескольких месяцев затянулась на несколько лет. По изначальным задумкам второй принцессы, Се Лянь должен был вернуться с небес, помочь одолеть управляющего над взбалмошным восстанием, а потом пить чай всем – и Юнъань, и Сяньлэ, разумеется – думая о том, что война – глупость, а не вынужденное... Что бы то ни было. Конечно же, Дзюй Лин не верила в это. Нет-нет, вы не поймите неправильно! Но будучи одним из тех людей, кое-как связанных с войной, она всё же соприкасалась с битвами (придумывание военных походов родного государства лежало на ней). Дзюй Лин знала что происходит с воинами, знала каким способом находят тот самый «компромисс», о котором впоследствии долгих веков люди начнут говорить, и всё же...       И всё же. Она надеялась.       Как оказалось... Напрасно.        – Ты выглядишь усталой...       Она фыркнула, готовая сложить руки на груди. Ясная истина, о которой Дзюй Лин знала не по внешнему виду даже (тело ощущалось мешком картошки)!        Безликий Бай, склонившись над её потугами хоть как-то да прояснить голову, кажется, издал тихий смешок и тут же слез.        – Чего опять припёрся?        – Посмотреть на тебя захотел. Знаешь, многие девушки пользуются косметикой, чтобы не показаться страшными. Тебе бы не помешало.       Этот... Своеобразный демон польстил принцессу подобными встречами чуть ли не с самого начала войны, тем самым неизбежно воспроизводя в юном сердце панику и характерный страх. Дзюй Лин никогда прежде не виделась с духами, которые не просто появляются у тебя перед глазами в непредсказуемое время, всюду следуют по пятам, так ещё и обещают расправу над всем государством! Стоит ли упоминать, что первые несколько месяцев она толком и не спала, предпочитая хранить под подушкой хладный метал кинжала? Бай У Сянь являлся везде, постоянно оказывался рядом и не давал сердцу сорваться на спокойный темп.       Впрочем, люди со всем свыкаются. Так и Дзюй Лин, устав от постоянных пряток, измождённая и морально, и физически, более не могла сохранять то прежнее ребячество и чувства, сил на которых не оставалось ввиду постоянных войн. Да и, в конце концов, Белому Бедствию, казалось, наскучило притворяться врагом всех миров, потому каждое их соприкосновение взглядами больше походило на откровенную насмешку, чем попытку запугать. Сама Дзюй Лин не особо-то беспокоилась о его присутствии: трогать он её не трогал ни разу, не касался даже руками. Возможно, поэтому со временем их совместное времяпровождение перестало иметь разрывное наличие водорода в окружающей среде.        – Ну и чего ты пришёл, а? Я серьёзно. У меня много дел.        Она повела плечом, неопределённо застыв в воздухе. Каждое её движение было пропитано усталостью и обезвоживанием, а руки чертили в воздухе ломаные линии – как заброшенная игрушка. Глупо и не человечно.       Не то чтобы у неё был выбор.       Бай У Сянь мягко притронулся к настежь распахнутому окну, открывающему портал на запустевшие сады персиков: раньше Дзюй Лин любила сбегать в город через окно, поэтому сам Его Величество Император перенаправил младшую принцессу в другую, но не менее роскошную комнату. Там, простираясь на далёкие ли, цвели некогда пышно благоухающие сады императрицы. Каждое дерево было особенным, признанным; каждый уголок вызывал трепещуще распахнутые мысли, и сердце заходилось в неясном ритме, теряя мысли. Раньше эти гектары радовали глаз, теперь же половина деревьев была вырвана, густые сады поредели и не казались столь могучими и бескрайними, как раньше; конечно, на законном месте всё ещё оставались любимые принцессой персики, но...       Богатство и процветание теперь кололи ей глаза, потому что Дзюй Лин знала: сама она купается в дорогих покоях, пока кто-то за пределами столицы мучается от голода.       Прикусив губу, она отвела взгляд от нежно колышащихся деревцов и нахмурилась, вновь вернув взгляд на карту – многие детали записей расплывались и становились нечёткими.       – Ох, я просто решил проверить твоё состояние, а также... Возможно... Вновь показать что-то.       Она ещё раз глянула в его сторону – И Безликий смотрел прямо на неё.       Возможно, ей казалось, но даже так, не видя его лица и чрезмерных черт, Дзюй Лин казалось, что он улыбался.

*＊✿❀ ★ ❀✿＊*

      – Ненавижу эту маску! Она же... Она же неудобная!       Бай У Сянь никак не отреагировал, продолжая бег, спокойный и размеренный.        Дзюй Лин, наблюдая за ним, испустила кривоватый от натуги вздох: эта вырвиглазно голубая маска сидела неудобно, закрывала половину обзора и не давала спокойно дышать. И как только Безликий ходил с ней и день и ночь?       Впрочем, маска являлась посредником и по сути далеко не единственным, из-за чего вторая принцесса разрешала себе кричать – точнее это была некая деталь, на которую Дзюй Лин наконец-то разрешила себе разозлиться.       В последнее время её эмоции являлись не подъёмным грузом, нарушающим дисциплину, и никак иначе. Нужно было перед всеми держать лицо, не показывая внутренней растерянности и страха за будущее; нужно было улыбаться другим солдатам – сдержанно, уверенно, но не-подетски; нужно было, в конце концов, отдавать уравновешенные приказы, которые требовали холодного ума и расчётливости.       Дзюй Лин было пятнадцать. И всё равно... И всё равно ей нужно было.       Поэтому такая пустая мелочь, как быстро проходящий гнев, позволяла лишь на мгновение, но вспыхнуть, выплеснуть хоть какой-то взрыв из чувств – словно комок пепла недействующего вулкана.       Она подавила этот глупый порыв слабости по прошедшим временам и поджала губы. Перед ней открывались не самые красивые виды холмов, пустые и изувеченные, как люди, содержавшие их. Или уничтожавшие... всё одно.        Забежав за вал, чудом преграждающий темноватую пещеру, они несколько раз постучали по нелюдимому камню. Раздался ответный звук. Подождав пару секунд, Дзюй Лин вошла внутрь – пустая, как котёл, и неуверенная не понятно в чём. Пещера была огромной и умудрялась содержать чуть ли не половину повстанцев. Если раньше она больше походила на обитание неразумных людей, то теперь – на вполне обустроенное жилище. Это чувство возникало даже не из-за навезённых вещей, провинции или набора орудий, а потому что всё здесь сочилось какой-то общей уверенность, согласованием в действиях: люди занимались каждый своим делом, их труды совмещались и мельтешение напоминало дружелюбный муравейник; всякое движение было слаженным.        Когда Дзюй Лин вошла, испустив долгий выдох, внимание на неё обратили многие: дети рванули сверкая пятками; взрослые также засобиралась и отложили дела, которыми минуту назад занимались; кто-то даже крикнул с дальних мест, что рад её приходу. Атмосфера вокруг стала сумбурной, словно кто-то разлил само воодушевление, не терпящее отмены.        – Старшая сестра! Старшая сестра пришла!        – Наконец-то! Там есть что-нибудь вкусное??        Один из мальчишек тут же попытался выхватить из женских рук большущий мешок, готовящийся разорваться из-за нагруженных вещей, однако мальчик тут же отлетел в сторону, как мячик, так и не выполнив задуманного. Кто-то из детей также постарался повторить его поступок, но все сталкивались лишь с необъятной внутренней силой девушки, шикающей на них из-за маски. В конце концов, когда мешки с продуктами оказались переданы взрослым, мелкие ладошки снизили накал, чтобы в следующий момент взорваться с новой силой. Дзюй Лин буквально почувствовала, как её повалили на землю, но до этого успела словить взгляд одного из стариков, которому отдала пакеты. Старый и сморщенный, в его глазах не светилось счастье, словно что-то глубокое и вязкое, как патока, поглотило его дряблое сердце. Не было и грусти, готовой вылезти наружу через слёзы. Там не было ничего, что указывало на внутренний мир и его живость.       Только пустота и усталость. Какое-то моральное истощение.       Для Дзюй Лин этот миг был долгим и тягучим, для детей же – быстрым и юрким. Но она успела сделать больше, чем собиралась: посмотрела по сторонам, чтобы ощутить и вновь прочувствовать то, что никогда и ни за что не хотела ни ощущать, ни чувствовать. Этот взгляд был не просто достопримечательностью, а символом народа Юнъань. Пустые и колкие, как осколки вазы, истинную сущность глаз скрывала пелена затмения. Люди и вправду смотрели, видели и функционировали. Но что-то перекрывало их способность отвечать. И... Можно ли было их в этом винить?       Народ объединяла вовсе не общая кровь, циркулирующая по венам; далеко не жалость к друг другу и даже не какие-то узы. Лишь чистоплотная, сжимающая всё на своём пути ненависть. Глухая надежда осталась далеко позади, ещё в те времена, когда люди надеялись, что их положение станет чуть лучше прежнего.       Когда засуха и голод диктовали правила.        Когда населения погибали один за другим.       Когда император отвернулся от них, не дав заслуженного покоя.        И тогда что-то глубокое и первобытное отозвалось – инстинкт. Жадный зов, губящий сердца людей. Ненависть, испепеляющая душу. Желание вернуть справедливость. Люди дрались не потому что хотели улучшить положение, а чтобы утянуть за собой и других. Им казалось, что Император и его приближённые видели только блеск монет и сверкание власти, а не лица тех, кто проливает пот и слёзы в очередной знойный день. Что ж, в каком-то смысле это была правда. Правда, которую Дзюй Лин не могла ни опровергнуть, ни подтвердить. Кто она такая, чтобы решать подобное?        Люди Юнъань смотрели друг на друга с усталостью в глазах, но внутри каждого горел огонь, который нельзя было погасить за один день. Этот огонь вспыхивал в них единым щелчком, когда народ оказывался на поле битвы. Тогда казалось, что что-то резкое, перекошенное и нечто странное прорывалось наружу, сквозь толщу сути прямо к небесам, но последнее до сих пор оставалось глухим к мольбам. Поле битвы не то место, где люди задумывались о верности решений.        Даже детям на фоне тех, кто рос в столице, пришлось взрослеть раньше, чем хотелось бы. Но здешние малыши всё же казались лучшим решением для времяпровождения, которое могло бы хоть немного, но зарядить широкую пещеру раскидистым пожаром тепла. Хотя бы такого. Фальшивого. Поэтому Дзюй Лин, наконец, ощутила сильный удар по макушке, когда соприкоснулась с каменным полом, и долго не могла понять движение времени: в конце концов она всё это надумала у себя в голове. Старик, которому принцесса только что отдала запасы, уже скрылся за спинами остальных, бросив ей короткое «благодарю». В конце концов, те мешки пусть и имели за тканью довольно-таки запасное количество еды, но обеспечить им весь народ было практически невозможно.        Пожалуйста?..        Она кротко выдохнула, не сразу заметив, что мелкие разбойники уже запрыгали вокруг неё, как попрыгунчики, и загоготали, как молодые лебеди. Или утки. Второе было предпочтительнее. Малыши не особо походили на белоснежных красавцев, состоящих из самой грации да изящества.       – Мы так рады, что вы пришли!       – Да-да! Наконец-то хоть что-то интересное!        Дзюй Лин медлительным расчётливым движением поднялась с пыльной земли, отряхнув подол одеяния, и скромно улыбнулась – улыбка являлась неизменным артефактом в копилке её моральных ценностей. Особенно сейчас. В такое время.       В конце концов...       Её чувства не так важны, верно?       Она хмыкнула – и улыбка расползалась с нечеловеческой скоростью, поглощая каждый дюйм, каждую ненужную, на тот момент, мысль и каждое слово, которое могло бы подпортить даже одно процентный эффект задорности, который Дзюй Лин старалась передать.       – Я очень старалась прийти, но...        – ЦЗЕЦЗЕ!!       Стоило только распознать – нет-нет, услышать – это громкое, нечёткое, еле разборчивые питание на краю мозга, как Дзюй Лин что есть силы развернулась к нему на эхо, какой-то задней мыслью всё же надеясь на не слишком больное соприкосновение. Не то чтобы от этого ей могло стать хуже.       Но так уголки губ заболели, заставив даже глаза засиять уже не из-за натяжной радости.       В нос ворвался рыхлый запах земли, а в обзор глаз – не хрупкая девичья фигурка, от одного взгляда на которую хотелось плакать. От радости, конечно.       Зен Зен любила прыгать ей прямо на шею и не то чтобы вторую принцессу это отталкивало, поэтому, выдохнув, она раскрыла руки для объятий чтобы в следующий миг ощутить сильный толчок.       – А-Зен!       – Цзецзе! Цзецзе!       В её продолговатых зелёных глазах светилось одно только изведанное сытое счастье. Пошарив мелкими мозолистыми пальчиками по одеянию, где никакой предполагаемой игрушки не нашлось, Зен Зен надула губы и заглянула своей Цзецзе прямо в глаза.       – Почему ты не приходила так долго? Я, конечно, понимаю, что у тебя там какие-то важные секретные дела, но ты совершенно забыла про меня! Это плохо, Цзецзе! Ты очень плохая!        Дзюй Лин прыснула, и несколько малышей позади повторили её телодвижение.       – Ну... Я могу откупиться?       – Думаю... Думаю... – Зен Зен внимательно наблюдала за принцессой, прижав палец к губам в каком-то неясном проявлении. Хмурые брови очертили прилив задумчивости, а каждое движение оказалось наполнено ленью и неверием. – Думаю... – она ещё пару мгновений размышляла, пока Дзюй Лин, вновь не сумев скрыть гордую ухмылку, достала из заднего кармана аккуратно сложенный свёрток. – Да! Я думаю, что да! Ты прощена!       Выхватив свёрток со всей имеющейся прыткостью, вызвав усмешку у принцессы, Зен Зен вместе с несколькими детьми бросилась на улицу, чтобы выхватить из жалкой карикатуры хоть каплю креативности. Особенно в это время.       Выдохнув, Дзюй Лин провела рукой по маске: ни Зен Зен, ни дети – никто из присутствующих не видел её без маски, а потому не имел понятия, кто под ней скрывался. Кажется, Бай У Сянь смог каким-то нелепым образом – и весьма правдоподобным на тот момент – подтвердить её личность как верного союзника, желающего оказать помощь. Да, весьма нелепым способом, но народ Юнъань... Не то чтобы у них был огромный выбор. Как уже говорилось ранее, Дзюй Лин имела к Безликому весьма равнодушные чувства, ибо ни единый его поступок не выходил за рамки. Конечно, он продолжал пугать её, но... В последний год её детский разум кардинально сменил основания, чтобы продолжать впечатляться его приходам. Да, это не являлось теоретически адекватным ответом на вопрос, почему она доверилась этой безликой дряни и пошла за ним, забыв о пределах государства и возможной угрозе со стороны неясной личности. Но она вышла. Почему-то. И оказалась здесь: среди нищеты, боли и застоявшегося послевкусия безысходности. Сам воздух был пропитан пеплом и кровью, каждый глоток кислорода давался с трудом, будто души умерших после битвы стеклись сюда, к соплеменникам. Дзюй Лин слышала смерть, чувствовала её прикосновения на своей спине, когда впервые оказалась под небосводом пещеры – и не смогла забыть. Единственное подглядывание превратилось из случайного совмещения в болезнь, микс нездоровья, который взял вверх над разумом. Если Сяньлэ и казалось обременённым городом, то, оказавшись среди этих людей, принцесса сменила взгляды. В глазах каждого жителя сквозила муть, что-то рвалось сквозь их равнодушие, но тут же забывало о битве, угнетённое чем-то. Дети, подростки, груднички – все оказались подвержены точностью войны.       Хуже всего то, что этому не было ни конца ни края. Дзюй Лин словно переняла половину боли на себя, лишь глядя в сторону немощных и бедных, и всё никак не могла взять в толк: что следует сделать, чтобы хоть как-то да переменить ситуацию?       Так начался путь к разгадке. Благодаря Безликому Баю – мощному существу, с которым Юнъанцы не спорили и беспрекословно слушались – она представилась таинственной плакальщицей. Смогла подобраться ближе к сердцу народа, старалась привнести пользу и хоть что-то...       Что-то.        Но её действия, напротив, казалось лишь песчинками по сравнению с крупными проблемами: люди оставались глухими к её мольбам, сердца не открывались, оставшись с сухой коркой неприступности, а каждое взаимодействие заставляло Дзюй Лин покрываться липким страхом за чужие жизни. Она не могла стать кем-то большим. Не могла помочь. Не смела вторгаться в личное пространство, хоть желание и было велико. Юнъань оставалась на месте, в этом чужом спёртом мирке, где быть услышанным – загадка, приравнивающаяся к невозможной, а каждое слово – лишь попытка залатать внутреннюю пустоту. Дзюй Лин смотрела на свои попытки, анализировала их, пыталась вынести общий корень из того, что могло являться кривой ступенью к будущей месте. И отчего-то... Не находила. Потому что уравнение было слишком сложным, а её навыки – недостаточными.       Жаль. А ведь она как-то даже задумывалась, что её действия помогут разрешить войну.       – Цзецзе, пойдёшь с нами?!       – Старшая сестра, мы хотим поиграть с тобой!       Но её помощь нельзя было назвать слишком уж никчёмной: по крайней мере, дети – да, эти самые маленькие, шустрые, бесконтрольные существа – смеялись над её попытками прийти в себя, носились по её пятам, как за мамой-уткой, и встречали её такими восторженными, до безобразия сладкими улыбками, что стерпеть их напор было просто невозможно. А она пыталась, между прочим!       Вот так Дзюй Лин и не могла закончить начатое: её основные силы не являлись теми, за которые можно зацепиться народу; сама она боялась перейти за ту черту, где её можно назвать предателем для народа Сяньлэ – пусть подобное и не вызывала накала неопределённости – и принцесса просто терялась! Это невозможно! Глубое, вибрирующее на подкормке сознания ощущение грудилось в кучку и начинало доставать ровно в тот момент, когда в поле зрения попадали те люди, которыми она дорожила: сестра, мать, Ци Жун, Се-геге, Фен Синь, Му Цин... Она не могла избавиться от него – такого мощного и не сговорчивого – словно от болотной тины, начисто прилипшей к подолу одеяний. Что ж, если Дзюй Лин и бывала в болоте, то прямо сейчас её затягивало как никогда раньше.        Избавиться от это было невозможно. Она не могла есть, не могла спать. Всё время ей мерещилось, что кто-то из близкий мог узнать её сокровенную тайну. Вместе с тем чувство лишь увеличивалось, награждая всеми узлами и не давая сделать спокойный вдох. Возможно, это были не переживания, а раскалённый свинец, поселившийся в грудине? Звучало, по крайней мере, лучше, чем её личная не способность помочь хоть кому-то. Эта тяжесть и чувства, обрушившиеся слишком резко, чтобы успеть предотвратить их начало... Когда осознание того, что ты предаёшь кого-то, окутывает душу, каждая клеточка тела трепещет под тяжестью молчания. Словно цветок, скрывающийся в тени, ищет утешение в молчаливом покое. И этот груз приходится удерживать в самой глубине сердца, стараясь захоронить ключ от него в самых дальних уголках всего живого. Никто не достоин услышать то, что покроется под ярчайшими лепестками. Никто и никогда.       Дзюй Лин была чужой везде: и дома, и среди людей, и здесь. Даже сейчас. В этот самый момент. Когда дети, на периферии сознания танцующие свой необыкновенный танец с солнцем и воздушным змеем, разрывали грань между реальностью и мыслями, она чувствовала, как необратимая катастрофа завязывалась тонкой проволокой на шее. Самое страшное заключалось в том понимании, что Дзюй Лин знала о неизбежности смерти; знала, что в скором времени что-то неизбежно надвигалось, и даже нынешние смерти не могли более утолить жажду богов.       Она знала о беде. Но не могла подать знак.        – Старшая сестра! Пойдём с нами!       Она выпустила весь скопившийся в лёгких запас воздуха, сдув щёки и поморщившись от яркости солнечных лучей – знойный и неприветливых как никогда раньше – и сместила взгляд к земле, чтобы наткнуться на сочную зелень чужих глаз.        – Я...        – Ну же, Цзецзе! Без тебя становится скучноооо.       Зен Зен, улыбающаяся так ярко и тепло, не могла даже подумать, какой диссонанс вызывала: и эта теплота, и эти веснушки, и жаркая-жаркая почти раскалённая узость в грудной клетке. Но Дзюй Лин всегда была сильной. Она никогда не могла бы позволить себе и каплю слабости. Не сейчас. Не здесь. Наедине – возможно. Но не тогда, когда дети смотрят ей в глаза с такой безмятежностью. И она тоже, наверное, ещё ребёнок, хотя ношу несёт непомерную. По годам.       – Конечно!       Улыбку натянуть так легко. Правда. Даже несмотря на тошноту, стремительно сковывающую глотку, несмотря на боль в душе и резкое желание обернуться, чтобы увидеть тех людей, которым её помощь нисколечко не помогла. А ведь Дзюй Лин хотела помочь и им. Не получилось просто. Попробует в следующий раз.       Наблюдая за ней с поразительного расстояние, он всё никак не мог взять в толк: и почему девчонка столь глупа? невежественна? наивна? Это так глупо, так скорбно и до скрежета песка жалко, что ему даже захотелось пожалеть её. Возможно, обнять. Возможно, снизить градус напряжённости. Но не то чтобы это могло ей в самом деле помочь.

*＊✿❀ ★ ❀✿＊*

      Ворвалась в кабинет, прикрыв заветное окно, она раньше, чем громкие крики залезли под кожу и заставили поморщиться от столь резкого напора со стороны двери. Впрочем, можно ли было ожидать обратного?        Ци Жун, весь такой пафосный, богатый и чрезмерно гордый, никогда не мог выражать чувства «правильно». Его поведение больше напоминало бездомного ребёнка без родителей, который заковался в собственную скорлупу и по прошествии многих лет так и не вырос из неё, предпочитая скалиться, опять же, на каждого, кто представлял собой опасность. А опасность представляли все – в той или иной степени. Эта сломанная чуждая Дзюй Лин «правда» всегда казалась ей по-настоящему ребяческой. Пока самолично в ней что-то не надломилось – и с того момента думать о поведении Ци Жуна, как о чём-то неестественно глупом, стало биркой стыда, застывшей под кожей.       Ему нельзя быть добрым, иначе плохие быстро сожрут.       И всё же... Это явно не отговорка его поведению, которое он исправно предоставлял Дзюй Лин на блюдечке.       – Где ты опять шлялась, а? Неужели... К кому бегала?       Она подавила желание вмазать ему по самый хрящ, чтобы более не ощущать на загривке его всепоглощающую злость и раздражение, но вместо этого напротив – сдержалась, стиснув челюсти под собственным законом притяжения. Знаете такой, а? Так вот, Дзюй Лин изобрела.       – А тебе то что? Резко решил вспомнить про моё существование? Ах, вспомнила! Ты же заколёбываешь меня этим уже хрен знает сколько! Правда же? Почему бы тебе не пойти нахрен?       – Где. Ты. Была.        Его глаза сияли этой напряжённой неопределённостью – гадкие, сощуренные, как у раненого зверя... Зелёные, словно их поцеловала сама зелень.       Дзюй Лин поморщилась. Это глупое, тупое, абсолютно не подходящее для него сравнение заставило дёрнуться.       – Неужели... – Ци Жун подался вперёд, и на лицо его прогнулись под гнусной гримасой – адским разломом, граничащим с криками мертвых. – Неужели бегала к блядским Юнъанцам?        Она запнулась в воздухе. Сердце сделало решительный кульбит, готовясь остановиться и заглохнуть.        – Эти тупые повстанцы... И когда они уже сдохнут?! Заколебали, суки! Ни днём, ни ночью от них никакого покоя!       Нахмурившись, Дзюй Лин отвела взгляд.       Яд, петляя в воздухе, уже начал просачиваться сквозь её кожу.       Легко спрыгнув с оконной рамы, принцесса поводила плечом – то не прекращало ныть после очередной тренировки, а под взглядом зелёной оливки и вовсе превращалось в горячую ходячую катастрофу. Тем более, что именно это место Ци Жун и сверлил до жути наглым – чрезмерно наглым – взором. Он стоял, облокотившись левым плечом о дверь, и несколько передних прядок падали на нервное поддёргивание мышц. Их сокращение, которое хозяин никак не мог контролировать (ещё нет. Пока не дорос), заставляло Дзюй Лин поджать губы и отвести взгляд: уж она-то понимала, что старший недо-брат испытывал к её исчезновению нечто большее, чем равнодушие. Как бы он не хотел это скрыть или спрятать под очередным уколом. Всё же... Несмотря на явную деградацию, он до сих пор оставался человеком – её старшим маленьким братом, который плакал с ней навзрыд после тяжёлого разговора с матерью; тем самым братом, чьи амбиции и любовь к Се Ляню могли сравниться лишь с амбициями и любовью Дзюй Лин к Сяомин, из-за чего их крики и брань являлась достоянием народа Сяньлэ; он являлся... Является её Ци Жуном, с которым её связывало больше эмоций и чувств, чем можно было догадаться вначале.       Но это вовсе не значило – не значит – что он должен следить за ней, чтобы утихомирить какие-то свои личные, постыдные убеждения и чувства, не являющиеся проблемой Дзюй Лин. Она могла и более чем имела право выходить из замка самостоятельно, не отпросившись при этом ни у кого.       Она могла, в конце концов, делать то, что считала нужным – и не отчитываться при этом у кого-то... Вроде Ци Жуна.       Она знала его предысторию. Знала боль. Видела слёзы и радость, которую он так пытался скрыть – чувства, которые считал постыдными.       Но он откровенно раздражал. Выводил из себя. Потому что то, что делала Дзюй Лин, являлось делом самой Дзюй Лин – и ничьим более.       Поэтому его морщина, засевшая меж бровей; эти чуть дрожащие губы, которые он сжимал до побеления кожи; и руки, застрявшие в скрещенном положении, дабы их нервозность не была откровенным доставлением...       Это только его проблемы. Не её. А эти выражения про Юнъань и жителей...       Мерзко. Лицемерно. Непростительно.       Он всё ещё оставался её братом, – старалась себя успокоить Дзюй Лин, – но мозоли на руках стали доказательством её зуда, а мерно накатывающее уроство в груди – выбросом, который крепится уже долгое время.       – ...псы позорные! Надеюсь, что в скором времени Царственный брат найдёт их, выбьет из паскуд всю дурь, свяжет по рукам и ногам, а дальше отправит прямо ко мне! Уж я-то придумаю, как жизнь им подпортить!.. И чего этим тварям только не жилось нормально, до этого, а? – предкувшающе усмехнувшись, Ци Жун забылся в криках и тостах, которые собирался произнести после «стремительно приближающейся победы». Он не замечал стремительно накатывающего гнева Дзюй Лин; не замечал, как темнели её глаза, как движения становились рваными и ломаными. – Они там, оказывается, ещё и с мелкими бегают! Представь, а?!       – Может, успокоишься уже? Я поняла, что ты хотел мне сказать.       Он оставался её братом. Правда, оставался же...       В горле встал ком. Сглотнула – не помогло. Отчего-то, дерьмовое ощущение – то самое, родное, повисающее проводкой на шее тогда, когда кто-то из родных оказывался рядом – вспыхнуло в груди, но уменьшаться не стремилось. Это странное, тягучее, раздражающее... Она не могла дать ему название, знала лишь, что дышать было больно.       И всё равно перед лицом представлялись дети. Те, с которыми она играла совсем недавно, запуская в бескрайнюю лазурь маленького и игрушечного на этом фоне змея.        А она ведь пыталась! Смотрела грустно-грустно, устало-устало. Свесила руки вдоль тела, чтобы походить на никчёмную уставшую дурочку. А всё не то.       Но он не успокаивался, словно пытаясь проверить чужую прочность. Лихорадочный блеск в глазах лишь нарастал. Руки приходили в движение, переполненное не только словами, но и искренними сломанными эмоциями, какие получаешь при разочаровании.        – Ты не в курсе, да?! Я бы сломал им конечности, выдрал кожу живьём и скормил остатки псам! Эти тупые... Никчёмные... Я бы смог не только проделать всё это, но и остался правым, потому что, блять, каждый тебе в Сяньле это скажет! ЯСНО?! НЕ МАЙСЯ ХУЙНЕЙ!       В конце его голос сорвался на хрип. Но Ци Жун не собирался отступать. Не в тот момент, когда пообещал себе двигаться до последнего.       Он знал: сейчас что-то непрестанно ломается. И он сам – Ци Жун – являлся проводником, сквозь который и проходил перелом.       Он потакал этому, не в силах предпринять иное.       – Я БЫ ВЫРВАЛ ГЛАЗА ЭТИМ ОБОРВАНЦАМ, ПОТОМУ ЧТО НИКТО НЕ ИМЕЕТ ПРАВА ПРОТИВОРЕЧИТЬ НАМ, НАРОДУ СЯНЬЛЭ! А ЧТО ДЕЛАЕШЬ ТЫ, МЕЙМЕЙ?! СКАЖИ, ЧТО ДЕЛАЕШЬ ТЫ! НИКТО ИЗ ТЕХ УБЛЮДКОВ НЕ ДОСТОИН ЖИТЬ! ВСЕ ОНИ ДОЛЖНЫ СДОХНУТЬ! СДОХНУТЬ! СДОХНУ-...       В кабинете воцарилась тишина – пустая, гнилая и очернённая. Хлопок прозвучал в ней донельзя громким. И неправильным.       Ничто не могло прервать священную тишину – но прервало.       Алый отпечаток ладони озарил бледную щёку Ци Жуна, заставив его пошатнуться и упасть прямо на пол. Он замолчал. Моргнул, ошеломлённый. Всего за секунду глаза его стали холодными, как клинок, а лицо преисполнилось такого непонимания, что он ещё пару минут сидел молча.       Дзюй Лин тяжело дышала. В зобу спёрло дыхание, и она была не в силах препятствовать вовсе не ресурсу ощущению, которое пропало и испарилось молекулами в воздухе, как только она выполнила задуманное. Охлаждённая голова не могла поверить в увиденное, а потому рука оказалась протянута слишком резко, чтобы как-либо понять ошибку.       – Ци Жун... Я...       Что-то беспросветно ухнуло в пропасть.       Наверное, это была их связь.

*＊✿❀ ★ ❀✿＊*