Золотой цветок

*＊✿❀ ★ ❀✿＊*

      Ци Жун прекрасно помнил мать. Помнил – и помнит, раз уж на то пошло – мамины ласковые руки, нежное тепло и мягкое убаюкивание по голове. Те моменты, надёжно закрепившиеся в его жизни, построили плотину перед обмелевшей рекой и оросили сухую почву. Её знания – его истина. Её слова – его фундамент.       Ци Жун прекрасно помнил отца. Юнъанца, проживающего, по сути, из-за подачек богатых господ. Неприлично бедный, он пил, общался в кругу больных друзей, объясняющих ему очередной ужас из самых страшных хорроров, а возвращался домой уже за темноту. Ненависть к этому человеку сделала из Ци Жуна не ребёнка, а дьявольское отродье. Потому при одном виде на него Ци Жун глотал целый ком – обида, боль, отвращение – и боялся до дрожи.        Мама говорила ему, что плохих людей не бывает. Что каждому найдётся объяснение. Что боль – это слабость для сломанных, через призму которой они видят мир.       Ци Жун верил. До того момента пока не приходил папа.       Отчего-то вечно злой, усталый, с этими синяками и щетиной, забравшей половину лица под трактование, он ненавидел и мать, и сына. Поэтому каждое его появление было пропитано горючими слезами и болью-болью-болью.

Оказывается, она всегда разная! Колющая, режущая, пульсирующая...

      – Мама, почему папа нас бьёт?        – Он очень много пьёт, милый!        Она всегда смеялась с этой своей святой улыбкой и нежными лучами в глазах, о которые можно порезаться. Ци Жун резался. И скулил: гниль сидела в нём по самые гланды, и отогнать её тоже самое, что отвергнуть существование. А это уже явная ложь.       – Но он бьёт нас даже тогда, когда не пьян.       Дети любят спрашивать. Им интересно знать, почему так, а не по-другому. В конце концов, это – базовое взросление, рост личности, который неизбежен. Дети маленькие – им интересен мир. Ци Жун тоже маленький, но свой мир не изучает: он слишком погряз в той лачуге с отцом и больной матерью, чтобы отправиться в скитание по миру и сдохнуть с голода уже там. Везде лучше. Лишь бы не дома.        Возражение заставило её вздрогнуть, но даже тогда Ци Жун не мог сказать что именно пошло не так, улыбка на лице матери являлась достоянием, а потому всё всегда была хорошо, если она улыбалась. По крайней мере, мама так говорила.       – Ох, ну... Когда ты вырастешь и сможешь понять. А пока лучше засыпай.       Всё всегда хорошо. Всё замечательно. -Гнусная ложь       Даже если бьют. Даже если больно.        Но Ци Жун не глупый, поэтому и быть избитым, как мама, не хочет.       Мама добрая – её бьют.       Будь мама злая... Наверное... Ей было бы не так плохо. А если бы она и вовсе не показывала свою боль и смеялась отцу в лицо, покрывая того матом...       Ци Жун вовремя осознаёт, что он слишком воодушевлён для ребёнка, проживающего в грязной лачуге.       Он быть битым не хочет, поэтому, чувствуя в следующий раз отца, задирающего руки к детской шее, смеётся таким надрывающимся, мёртвым и фальшивым смехом, что ему становится смешно – по-настоящему смешно – с самого себя. Странно. Пусто. Холодно.       После седьмого круга ада мама обрабатывает раны грязной водой, убаюкивает и смотрит так грустно-грустно, словно она являлась самой добродетельницей, сошедшей с небес.       Мама лгала. Во всём:       люди могут быть плохими;       понять папу он не сможет никогда;       какая-то хрень, связанная с людьми и их попыткой абстрагироваться от мира из-за наличия боли – хрень несусветная. Конечно, прямо он об этом не говорит – сил не хватает.       Зато приятно мальчик удивляется тому, что его собственный способ оказывается более чем рабочим. Особенно после пришествия месяца, когда папа перестал его бить. Это работает... Это работает!       Волоча за собой ненависть, непонимание и жалкое существование, эта жизнь в итоге приводит Ци Жуна на вершину горы – царский дворец Сяньлэ, откуда мама некогда убежала, предпочтя гнусного выблядкя богатой жизни. Это странно. И Ци Жун всё ещё не понимает. Пусть он до сих пор не совсем понимает слова матери...       Мама хорошая. Значит, место, где она родилась, такое же.             Папа – это мерзкое, противное, ублюдочное существо – сгинул в канавах Юнъань, не справившись с очередной бутылкой. Папа плохой. Значит, место, где он родился – ужасное.        В конце концов мать умерла, приняв на свою душу непомерное количество страхов и вины, та сжала бедную женщину в тисках, до хрипа, уничтожила сердце одним лишь махом. Бывшая принцесса, некогда пышащая красотой и непомерным здоровьем, состарилась и стала выглядеть старше своих лет. Страдания добавили на неё со всех сторон, а люди, каким-то чудом приближённые к государю, вовсю не переставали молвить о её поступке.        «Сбежала с простолюдином да родила от него! Вот позор царской династии! Где же это видано?.. мало того, ещё и ума хватило вернуться. И как ей не совестно глядеть в глаза государыне?»       Ци Жун, глухо живущий в собственном одиноком мирке, не мог... Просто...       Он ведь, несмотря на возраст, несмотря на все годы проблем, через которые прошёл, по-прежнему оставался ребёнком. Прошедшим через ад, рано повзрослевшим, но ребёнком. Мечтающим о будущем, отчаянно желающим просто засыпать и просыпаться в мире без окружающих демонов. Не существовать в постоянном напряжении, реагируя на любой подозрительный шорох.       Просто – жить. Или, по крайней мере, научиться этому.       Возможно, встреча с Царственным братом – это благословение небес.       Возможно, встреча с Царственным братом – это самая неудачная секунда в его жизни.       Второе мнение возникло сквозь года, ибо вначале Ци Жун даже не смел бы о таком размыслить: всё застилала пелена восхищения и привязанности. С годами первое превратилось в серый пепел, второе – в чистоплотную ненависть, сжирающую сознание.        Ци Жун помнил их первую встречу и не мог воспротивиться желанию стать ближе, доверчивее. Смотрел и сиял, как прилежная собака на хозяина, и не мог различить еле заметное сомнение, теснившееся в янтарных глазах. Или не хотел.       Так всё и продолжалось: одиночество, боль и замкнутая надежда на что-то большее. В конце концов Ци Жун не мог действовать иначе, просто не смел бы поступить по-другому. Каждый, кто подходил к нему, являлся опасностью. Каждый мог принести с собой боль или тяжёлые воспоминания. Ци Жун, сам того не осознавая, вернулся в прежнее состояние, ещё до прихода в Сяньлэ, и кусал всякого подошедшего.       Подпустить слишком больно. Смотреть издалека – завидно.       Со временем он привык, ибо большего было не дано.

爱

       Через несколько лет в столицу приезжает мелкая псина по имени Дзюй Лин – тупая, глупая, просто омерзительная девчонка, которая заставляет старые шрамы заныть, а его самого выть, будто волка на луну. В конце концов, у неё есть всё: родители, семья, богатство и расположение окружающих. Она никого не боится и откровенно шлёт Ци Жуна нахер, не опасаясь поведения взрослых. «Вроде бы это даже приятно», – думает он. В конце концов, хоть кто-то здесь с ним откровенничает, а не пытается строить из себя высокую натуру. Никто из дворцовой стражи не прерывает совместную деградацию – что Ци Жун, что Дзюй Лин ведут холодную войну, не боясь использовать грязные приёмчики. К примеру, в одно утреннего утро Ци Жун открыл глаза вовсе не потому, что его разбудили служанки или прислуга. Нет-нет. Просто на живот ему упала огромная кувалда, из-за которой доступ к кислороду перекрылся, а внутренности скрутились в трубочку; как-то раз эта девчонка даже подрезала ему волосы во сне! Ну что за крыса?! Злясь по поводу и без, Ци Жун, разумеется, в долгу не остался: раздарил привезённое из Бейцзин золото; рассказал и пожаловался императору о похождениях Дзюй Лин в город, ввиду чего её комнату поменяли на другую, где окна открывают вид на далёкие ли императорского сада.       Их война была бесконечной и беспощадной! Никто – никто – не мог избежать их снарядов, летящих во все стороны!       Ци Жун, если честно, сам не до конца понимал, почему был так подвержен её присутствию. Она просто... Выводила из себя. Раздражала. Бесила. Заставляла сцепить зубы крепче положенного, чтобы хоть как-то да унять внутреннюю дрожь. Это было схоже с раздражением. Такое давящее, подогревающее голос, скапливающее все эмоции в головном отделе, чтобы после показать истинное отношение к этому человеку. Оно, точно рой насекомых, копошилось в черепной коробке, предоставляло зуд, который пробирал носителя до костей. Не оставляло ни на мгновение, пока его объект находился в пределах досягаемости.       Но это не являлось раздражением. Не лёгким, не сильным, не каким-либо ещё. Ци Жун слишком часто пользовалась этой эмоцией, вошедшей в его амплуа под корню, чтобы спутать.       Он не мог понять! Не мог думать!       А вот это уже бесило.       Он искренне не понимал, что на самом деле испытывала к нему эта бешеная инфантилка, раз после очередного бедакуривания присела рядом, хмыкнула, поправила ворох золотых волос, не награждая Ци Жуна и мелькнувшим взглядом, чтобы после широко улыбнуться и захохотать.       – Парный аутизм – это джекпот!       Во-первых, он понятия не имел, что это предложение значило в лексическом плане.       Во-вторых, ему было глубоко – до высокой колокольни, если быть точным – насрать, что она там кричала, привлекая внимание и заикаясь от боли в животе.        – Ты чё смеёшься? Ёбнулась чем?        Она смахнула выступившие слезинки с глаз, по-гадски прищурившись.       – Нет... Но здорово ты тот трюк с камнем сделал! Я бы никогда не додумалась! – Дзюй Лин пару мгновений помолчала и нахмурилась, словно решала сложную задачку в голове. – Конечно, додумалась бы, но позже... А видел лица служанок? Да ты чуть в обморок их не отправил!       Ци Жун, поддетый чужим, искренним воодушевлением и восхищением, не мог не закинуть ногу на ногу, чтобы отзеркалить улыбку и продолжить.       – Конечно! Я же просто ум этого дворца!       Это было... Интересно. Забавно, пожалуй. До жути непередаваемое ощущение, когда тобой восхищаются! Стало понятно, почему для мольбы богам создают целые замки и присаживаются на колени. Будь Ци Жун кем-то таким возвышенным, то поступал точно также!       Впрочем, этот странный разговор между ними отчего-то сместил углы, и после Ци Жун не смел охарактеризовывать Дзюй Лин как злобную псину – как раньше. По крайней мере, желание разодрать ей в лицо значительно уменьшилось, а вот разузнать что-то об этой странной девчонке – напротив. Кто Ци Жун такой, чтобы воспротивиться собственному желанию?       Так зародился их каменистый путь к сближению: совместные упрекания, крики, маты, издёвки над злыми рожами преподавательниц. Как-то раз они даже отправились за стены дворца, чудом не отправившись на тот свет: чёртовы заказные убийцы, которых внезапно заинтересовала пара подростков! Ну и что тут попишешь? Конченные твари и больше ничего.       Носясь по всему замку, чувствуя подозрительно странное воодушевление, Ци Жун чувствовал себя...

Нужным

       Это странное, тягучее, разливающееся по горлу чувство, топившее остальные. Оно являлось таким тёплым, как молоко, что, казалось, в любой момент могло обжечь стенки гортани – слишком непривычно, слишком... тепло. Оно не пропадало. Стоило лишь Дзюй Лин попасть в поле зрения, как что-то тёплое грелось во всём теле, порабощая каждую клеточку, и Ци Жун был не вправе игнорировать желания. Это чувство никогда не обжигало, а потому противиться ему было вдвойне невозможно. Может, поэтому Ци Жун размяк? Подобное он ощущал лишь в присутствии Царственного брата и объятиях ласковых рук матери, когда та ещё была жива.       И всё.       И больше никого.       Возможно, поэтому он не мог противиться ему.       Возможно, сил не осталось.        А возможно – что казалось самым тупым и абсолютно нелогичным ответом – Ци Жун и не хотел сопротивляться.

Посмотри внимательно. К чему это привело?

      Сначала – слёзы, боль, душераздирающий пересказ никчёмной жизни в её присутствии.       Сейчас – ощущение бессилия, которое заставляло выхаркивать из глотки нетронутые внутренности.       Как только он услышал «Юнъань», знаменующую начало войны, Ци Жун был готов разодрать шею от внезапно пришедшей боли. Мерзко. Противно. Отвратительно. Папа был оттуда. Папа так и сдох. Там всем тварям и место.       Рассуждая так, Ци Жун взращивал в себе гнев, чтобы окончательно его вырвать из себя в эту самую минуту.       Он помнил то, что происходило с матерью. Помнил то, что происходило с ним в детстве.       Ци Жун знал, где у него были ушибы, где ступени раскроили кожу. Помнил о местонахождении трещины в ребре; кровоподтёк, расцеловавший край глазницы и скулу. Помнил вкус крови во рту – густой, тяжёлый – от того, как прокусил язык, и боль в нём.       Ци Жун помнил всё и даже не пытался забыть. Это – часть его прошлого, которая неизменной константой пригодилась в душе. Ци Жун помнит всё. Просто редко перебирает. Чертоги, давно заполнившиеся, поросли паутиной и стали диким чёрным гнездом для птиц.        Папа любил оставлять воспоминания.       Поэтому... Поэтому... Сдержать себя было невозможно. Никак. Просто нереально. Перебирая возможные варианты в будущем, Ци Жун прекрасно начал осознавать, что всё именно к этому и вело. В конце концов, дороги в лабиринте связаны, а выход лишь один. Рано или поздно ты его достигнешь. Рано или поздно.       – Ци Жун... Я...        Она смотрела на него своими доверчиво голубыми глазами, которые мягко и тускло подрагивали в заходящем свете дня.       А он надеялся.       Как же тупо.       Ци Жун сплюнул влагу на пол, пытаясь хоть таким способом встряхнуть из себя эмоции не причиняя вреда. Но выплеснуть не получалось. Он словно застрял в этом тягучем ожидании, пока боль сковывала движения и порабощала внутренности.       Ци Жуна часто принимали за дурака, когда таковым он не являлся. Видеть в голубых глазах это раскаяние, боль и вину... заколебало. Он просто хотел прояснить единицы их совмещения, а не вариться в котле ожидания и неизвестности. В конце концов, боль уже стала его частью и вплелась в ткань и кости. Он неразделим с ней – с этой болью, и отрицать очевидное не желал.        Лучше так, чем надеяться попусту, верно?        – Значит, всё-таки к юнъанцам бегаешь... Да?       Он не мог по-другому. С рождения чувствующий себя лишним, ему казалось, что если будет больно, то лучше сделать больно в ответ, а там... Может, и собственная боль уйдёт? Это сломанная вера – неправильная – уживалась в его голове с первого удара, и он не мог отринуть её, как что-то ненужное или непригодное. Это была его история. Его боль. Он сам.       И прямо сейчас он делал то, что умел лучше всего.        – АХАХАХАХАХАХАХ! ТАК ВОТ ОН ЧТО! ЗНАЧИТ, ПРЕДАТЬ НАС РЕШИЛА, ДА?! ЭТИ УБЛЮДКИ ТЕБЯ ПОДКУПИЛИ ЧЕМ, ИЛИ ЧТО? РЕЗКО В ДОБРОДЕТЕЛИ ЗАПИСАЛАСЬ АЖ!       Он смеялся, чувствуя, как по щекам скользили слёзы.        Дзюй Лин продолжала смотреть на него, пока тупая вина и сожаления не охватили лицо полностью. Она жалела, боялась, скорбила.       Но слов назад не забрала. И даже эти её чуть подрагивающие ладони, сжатые в кулаки из-за нахлынувших чувств, ни о чём не говорили. А если и говорили, то не вслух.       Она предала его идеалы, его суть и прошлое. Пошла по другому пути, не удосужившись ни предупредить, ни предложить что-то иное.       Она просто бросила его.       – ЧТО Ж! МОЖЕШЬ ИДТИ К ЭТИМ БЛЯДСКИМ ТВАРЯМ, ТЕПЕРЬ ТО И СЯНЬЛЭ ТЕБЕ НЕ НУЖНО! НАЧЕРТА ТЫ ВООБЩЕ ПРИПЁРЛАСЬ, А? ООО, ДАЙ УГАДАЮ! – он приподнялся на локтях. – ТЫ НАВЕРНЯКА ОТСЛЕЖИВАЕШЬ СТРАТЕГИИ И ЗАБИРАЕШЬ ПРИПАСЫ ДЛЯ СВОИХ ДРУЖКОВ! ТЕПЕРЬ ПОНЯТНО, ОТКУДА ВЗЯЛИСЬ ВСЕ БЕДЫ!       – Прекрати! Хватит! Зачем ты это говоришь?!        В конце концов, она не выдержала: сделала шаг вперёд, нахмурилась, как сова, и больше не в силах была скрывать отвержение, засевшее в морщине меж бровей. Ответ рвался наружу, и Ци Жун не собирался его упускать.       – Это неправда! Зачем говорить подобное! – Дзюй Лин сглотнула вязкую слюну, осевшую в гортани, и несколько раз сжала-разжала кулаки, пытаясь таким образом вернуть контроль над телом. Доверчиво распахнутые ладонь казалась солнечным маревом – та самая, которая недавно исполнила страшный договор и подтолкнула Ци Жуна к действиям. – Я бы... Я бы никогда...       – ПРАВДА? ОХ, МНЕ КАЖЕТСЯ, ТЫ НЕ СОВСЕМ ПОНЯЛА ТО, ЧТО Я ТЕБЕ СКАЗАЛ! – он сделал последнее движение, решающий шаг для забивания собственных чувств. И плевать, что горло начинало вибрировать от подозрительной боли – он не был готов сдаться так рано. Его глаза пылали ядовитым светом, а каждое слово походило на остро заточенное копьё. – ВАЛИ К СВОИМ ДРУЗЬЯМ! НАДЕЮСЬ, ПОМОЩЬ ИМ СДЕЛАЕТ ТВОЮ ВИНУ МЕНЕЕ КОЛОССАЛЬНОЙ! КОНЕЧНО! СВЯТАЯ ДЗЮЙ ЛИН ИЗ ГОСУДАРСТВА БЕЙЦЗИН, РАЗВЕ МОЖНО СОМНЕВАТЬСЯ В ВАС?!       – Н-не...       Последующие слова заставили её застыть на месте, потому что прозвучало самое главное. Голос понизился ещё больше, став почти интимным, полным того самого сырого, неотшлифованного чувства. Он стал тише, будто Ци Жун боялся, что его подслушают, признаваясь в этом.        – Чёртова предательница, – выплюнул он так, как сделал это некоторое время назад со слюной на языке, со всей имеющейся ненавистью. – Надеюсь, ты сдохнешь в тот же день, в который Юнъань с её отморозками будет погребена заживо.       Оно прошептало свои реалии, сжало сердце в тисках и прокололо его через решето, пропуская всё то, что она так долго сдерживала до слов Ци Жуна.       Просто было отчаяние. Была боль. Была Дзюй Лин.       А теперь – пустота.       И ведь никаких слов ей не понадобилось для ухода. Ни обещаний, ни молитв. Всё, что можно было сказать, давно потеряло значение. Она пошла прочь, не ускоряя шаг, и даже не оглянулась — не из силы, а из того странного спокойствия, когда уже не ищешь оправдания происходящему.       Она продолжала ступать по полу – медленно, с оттяжкой, удаляясь всё дальше из собственного кабинета. А Ци Жун оставался здесь один, пустой и с морем мёртвых не осуществлённых криков на губах. Всё застыло дряхлой крошкой и разлетелось по воздуху, не оставив после себя и подсказок.       Он не мог понять, что произошло. До того момента, пока тепло – то самое, греющее, некогда чуть влажное и родное – не вспенилось и вылилось наружу через жидкий лёд. Стало жарко, словно внутренности оказались на раскалённой сковороде.       Тепло теперь не согревало. Оно плавилось в гортани и не давало медали свободный вдох.       – Блять...        Прошипев что-то не членаразборчивое, Ци Жун облокотился спиной о стену и опрокинул голову на тщательно сложенные колени. Он чувствовал лишь, как больно было глотать, как першило и саднило.       Ему следовало помолиться брату, чтобы хоть как-то забыть об этом чувстве.       А забыть так или иначе следовало.

*＊✿❀ ★ ❀✿＊*

      Почувствовав это мрачное опустошение, Дзюй Лин не прошла и нескольких минут размеренным шагом – сорвалась и со своей силы побежала в палату, чтобы чудом не сломать дверь и примкнуть лицом к тёплому одеялу. Воздушное, он ярко контрастировало с тем выплеском, который Дзюй Лин прожила только что.       В последнее время отчаяние стало её постоянным спутником. В последний раз – вчера – оно отозвалось болью, когда принцесса вышагивала по рынку Сяньлэ, скрывая лицо. Люди не просто отталкаливали, а показывали всю гниль, которую скопили. Протесты и желание уничтожить Юнъань было не импульсом – гневное, расточительное, резкое желание, взявшееся из общей ненависти. Вроде бы, Дзюй Лин понимала их отношение – смерти знакомых, внезапная беднота, ухудшение положений... Но день ото дня ходя в пещерку другого народа, девушка сравнивала увиденное. Простите за откровение, но Сяньлэ не знало, что такое голод. Они не видели настоящего холода. Не видели... Душераздирающих смертей. Люди Сяньлэ словно перестали чувствовать, желая смерти каждому.       Государыня Бейцзин лежала в гнезде из махровых одеял, сливавшихся с её кожей. Её глаза не двигались, поглощённые могуществом снов, но пальцы изредка дрожали: видимо, действие какой-то подозрительно реальной грёзы.        Дзюй Лин, наблюдавшая за больной матушкой, не могла не поддаться на чарующую атмосферу; её саму клонило в сон. Весь этот натиск казался невозможной ношей. Выдохнув, девушка прикрыла глаза. Слезилось слишком сильно, чтобы как-либо проигнорировать. Пара капель всё же слетела с лица, но они тут же впиталась в медицинское одеяло, растворившись, словно и не существовали.       – Я не хочу это помнить... Правда... Что я делаю не так, мам? – тихо всхлипнув, Дзюй Лин почувствовала, как мир скользил и петлял в пришедших слезах. Как будто к горлу приложили горячую сковороду.        В отключении мыслей она видела не спокойствие, а уход от реальности.       – Что мне делать?        Глаза мерно прикрылись, а движения прекратили быть столь резкими; в конце концов, иссушеная принцесса не могла продолжать существование. Только не сейчас.       Со стороны окна послышался тихий «щёлк». Сонно моргнув и утерев слёзы с щёк, с неким довольствием, Дзюй Лин поднялась на локтях, чтобы, наконец, увидеть склонившуюся над ней Сюэ, чьи перья – растрёпанные и не блестящие, как раньше – топорщились в стороны, словно были окунуты в грязной уличной луже.       – Сюэ... Что ты здесь делаешь?        Тихо ухнув – очевидно, чтобы не разбудить государыню – сова почесала вторую лапку и, повернув голову чуть ли не на полный оборот, указала в сторону пакетика. Видимо, сова первым делом положила его и лишь затем приземлилась к хозяйке; Дзюй Лин, собравшая в себе непомерное количество усталости, этот аспект пропустила вместе с шорохом подарка. Недоумённо моргнув, Дзюй Лин взяла пакет в руки и раскрыла: там оказались наложены сочные плоды персиков, собиравшиеся с садов самой императрицы Сяньлэ.       Принцесса посмотрела на птицу с укором, но каждое движение выходило вялым, уставшим, словно все силы утратили юношескую мощь.       – Ну и? У кого украла?        Сюэ попятилась назад нахохлившись.        – Ладно-ладно, я премного благодарна этой великодушной сове, давшей мне пищу на пропитание.       Дзюй Лин постаралась приподнять настроение, но улыбка вышла кривой, сморщенной. Слёзы вновь потекли по щекам, как что-то неприношенное, и она тут же скрыла лицо в изгибе локтя, боясь встретиться с изучающим взглядом совы.       – П-прости... Я тут просто... Немного...        Та самая птица высоко и недовольно подняла голову, расправила грудку, всем видом показывая те чувства, которые распирали её изнутри. Забавная совушка хлопнула клювом, навострившись, и тут же расправила крылья.        Женские пальцы мягко тронули пух на грудке совы, полностью абстрагировавшись от остального мира; рука почти затерялась в гуще снежного меха. Приглашение было указано слишком явно, чтобы его проигнорировать.       – Ты такая красивая... Прости, что не слежу за тобой в последнее время, – горько усмехнувшись, принцесса чуть сжала мех, пропуская его меж пальцев. – Хреновая из меня хозяйка, да?       Второй рукой Дзюй Лин поправила складки одеяния. Ладонь зацепилась за что-то острое, не дав закончить начатое действие без промежутка времени, а затем вытащила. Это оказались две переплетённые шпильки, одна из них была подарена старшей сестрой: бабочка застыла на уголке, глядя разноцветными глазами; вторая же...        Красивые голубоватые камешки ярко блестели, покрывая каждый дюйм украшения. Воспоминания, как драгоценности, резко пронзили глаза и не разрешили более ни о чём думать.        – Первый выезд из Сяньлэ?        Дзюй Лин отстранилась от матери, дотронувшись до лба. Медленно потянулась. Выдохнула. Горько усмехнулась, чувствуя, как першит в горле.        – Я пойду, мам. Выздоравливай.        Щелчок двери оказался решающим в тишине. Одинокая голубая заколка осталась лежать на столике, брошенная всеми. Казалось, лишь она могла подсказать ответ в сложной ситуации, сияя направляющими лучами, но вместо этого – особенно сейчас – слепила глаза, не давая успокоить уставшие сердца.

Больное всегда пытаются выкинуть.

*＊✿❀ ★ ❀✿＊*