Анафема

После свадебного ужина Эймонд повел Люцериса в личные покои. Люцерис последовал за ним без протеста, как будто не понимая, что сейчас произойдет. У Эймонда сложилось впечатление, что Люцерис знал о том, что происходило во время церемонии и, по крайней мере, части ужина, но сейчас он, казалось, был в замешательстве. Как и предсказывали мейстеры, течка Люцериса вот-вот должна была начаться. Это становилось все более очевидным в странном поведении омеги. Он продолжал искать контакта с Эймондом, даже если это было всего лишь незаметное прикосновение к руке. За последние несколько часов его запах изменился на цветочный, словно это живая метафора того, что омега буквально расцветал. Пот, выступивший на висках брюнета в последние минуты ужина, в сочетании с его видимым беспокойством, подсказали Эймонду, что мейстеры точно рассчитали время прихода течки. Эймонд объявил присутствующим лордам, что он уединится со своим омегой на ночь. Он и Люцерис покинули зал под одобрительные аплодисменты тех, кто был свидетелем свадьбы. Несмотря на всю вражду, которая сопровождала жизни двух мужчин, Эймонд не чувствовал желания причинить боль омеге перед собой. Да, Люцерис отнял у него глаз, и это стало источником его ненависти к племяннику. Но мальчик заплатил свой долг, если не собственным глазом, то потерей своего дракона и всей своей семьи, а теперь и потерей себя ради Эймонда. Люцерис почти не сопротивлялся, когда Эймонд раздел его. Однако в его темных глазах читалось явное колебание, даже когда лихорадка его жара поглощала его. Обнаженный перед Эймондом, Люцерис вздрогнул. Старший мужчина не мог понять, было ли это от холода, предвкушения или страха. Он взял омегу за подбородок и поднял его голову так, что их глаза встретились. — Не бойся, — сказал он, — Теперь ты мой омега, и я не причиню тебе вреда. Губы Люцериса слегка приоткрылись, и он провел по ним кончиком розового языка. — Альфа… — Люцерис вздохнул и наклонил голову набок, подставляя шею старшему мужчине в знак покорности. Эймонд проложил дорожку поцелуев от открытой шеи Люцериса до его мягкого рта. Он почувствовал, как маленькие руки обхватили его и притянули ближе. Эймонд усмехнулся жесту племянника, от чего их губы на мгновение разошлись. Но требовательный омега потянул его обратно и возобновил поцелуи. Война была долгой и изнурительной, и даже такой королевский альфа, как он, не мог часто предаваться плотским наслаждениям. Эймонд знал, что его брат и король никогда не упускал возможности намочить свой член в ближайшей доступной дырке (что было оскорблением памяти Хелены), но у него самого было очень мало опыта. Это, похоже, не имело значения для голодного омеги, которым оказался его племянник. Таргариен подумал, что в этот момент он мог сказать Люцерису несколько оскорбительных слов о том, что мальчик такой же шлюха, как Рейнира, и что ему следует беспокоиться о том, что у него могут быть внебрачные дети... но эта мысль исчезла так же быстро, как и возникла, когда он почувствовал пылающую кожу племянника на своей собственной и увидел, как его глаза затуманились от потребности в тепле. Люцерис не испытывал ни застенчивости, ни колебаний, когда потянул Эймонда за руку к кровати, и старший мужчина на мгновение задумался, вспомнит ли брюнет это или этот момент затеряется в хаосе его сломанного разума. Тело Люцериса раскрылось, словно цветок, распускающийся весной, когда Эймонд подготовил его пальцами, влага вытекала, словно нектар, оставляя его готовым принять узел альфы. Когда Эймонд вошел в него плавным движением, погружаясь по самые яйца, омега застонал самым восхитительным образом, и Эймонд задался вопросом, как Рейнира посмела скрыть эту драгоценность от мира. Он почувствовал момент, когда девственность Люцериса была нарушена, но, похоже, это не причинило брюнету никакой боли. В другой вселенной они должны были быть обещаны друг другу с рождения. Люцерис всегда должен был принадлежать только ему, и никому другому. Он убьет любого, кто посмеет отнять его у него. Узел быстро сформировался, когда он двигался, входя и выходя из Люцериса, который цеплялся за него так, словно от этого зависела его жизнь, - и так оно и было, подумал Эймонд, толкаясь вперед с особенно сильным толчком, погружая свой узел в плотное тепло, окутывающее его. Люцерис вскрикнул, но не от боли или страха. Глаза племянника закатились, а Эймонд смаковал кожу на его шее, где была спрятана железа. Они оставались вместе, прижавшись друг к другу, в течение долгого времени, пока узел расширялся внутри узкого канала брюнета, и Эймонд покрывал своего племянника легкими поцелуями везде, куда мог дотянуться его рот, слизывая соль с кожи омеги и оставляя следы везде, где бы он ни касался. Тихий всхлип Люцериса вернул его к реальности. Где-то в это время одурманенный течкой разум его племянника уступил место тому, что уводило его от здравомыслия, и его запах начал портиться - верный признак того, что паника нарастает и грозит вырваться наружу. — Тссс, все в порядке, — успокаивал Эймонд, — Твой альфа заботится о тебе. Глаза Люцериса были широко раскрыты, как это бывало только тогда, когда его разум ускользал. — Дядя, я… —  Люцерис начал отталкивать его, но Эймонд не желал двигаться, особенно теперь, когда его узел приближался к пику. В глазах Люцериса была паника, и его трясущиеся руки пытались оттолкнуть его, но безуспешно. Клыки Эймонда вонзились в шею Люцериса, прорвали кожу и нашли железу, которая свяжет их души так же прочно, как узел связывал их во время секса. В то же время Эймонд излил свое семя внутрь своего племянника. Люцерис тут же расслабилась в его объятиях, застонав от удовольствия от укуса и от чувства наполнения семенем своего альфы. Его запах снова стал сладким, и Эймонд понял, что страх исчез.

***

Течка у Люцериса длилась три дня. За эти три дня Эймонд потратил на него столько времени, сколько мог, наполняя его своим узлом и семенем, кусая его и обновляя метку. И хотя бывали моменты, когда разум Люцериса грозил ускользнуть, казалось, что его племянник был в ясности больше, чем когда-либо прежде, и Эймонд задавался вопросом, сохранится ли это после того, как спадет жар. — Можем ли мы оставаться такими вечно? Вопрос застал его врасплох. Течка Люцериса значительно спала, и в его глазах появился блеск, которого Эймонд не помнил прежде. Они лежали в постели, переплетя ноги, Люцерис положил голову на грудь дяди. — Если мы хотим умереть от голода, жажды и грязи, то да, — ответил старший мужчина, приглаживая рукой непокорную прядь темных волос. Нетвердые руки Люцериса обхватили его, словно пытаясь притянуть к себе как можно ближе. — Я бы не возражал. Эймонд рассмеялся. — Конечно, ты бы не возражал. Но в конце концов им пришлось распутаться. Течка прошла, и обязанности королевства звали, Эймонд не мог так долго оставлять свои обязанности принца Драконьего Камня. Несмотря на это, он крепче обнял омегу, который застонал от восторга, растворившись в объятиях дяди. Альфа не видел Люцериса таким ясным со времен Штормового Предела, когда Вхагар сбила молодого всадника с неба и поглотила Арракса. Означало ли это, что мейстеры были правы, и что Люцерис может восстановиться, если его омега-сущность будет освобождена? Только время покажет. Однако, Эймонд понимал, что внезапная уверенность его племянника перед ним была неуместна, потому что, если бы его сознание действительно было цельным, он бы помнил, что Эймонд пытался убить его и почти преуспел в этом, а также помнил, что Эймонд также лично ответственен за смерть большей части его семьи. — Я позову для тебя мейстера, — сказал Эймонд, наконец выпутываясь из объятий племянника и приказывая слугам в коридоре приготовить ванну для него и Люцериса. — Зачем? — Люцерис нахмурился, а затем вытянулся на кровати, обняв подушку и перевернувшись на живот, — Я в порядке, — пробормотал он в шелк подушки. Эймонд вернулся к кровати и потянул племянника к себе, пока голова Люцериса не оказалась у него на коленях. Блондин положил руку на гладкий белый живот брюнета. Его ладонь была большой по сравнению с маленьким телом. — Я хочу знать, носишь ли ты уже моих детей в своей утробе. Люцерис ахнул. Эймонд увидел, как краска отхлынула от лица его племянника, когда он внезапно уставился на него со страхом, вся уверенность исчезла. Когда слуги принесли горячую воду для ванны и все необходимые принадлежности, чтобы сделать ванну ароматной и расслабляющей после времени, проведенного альфой и омегой вместе, Эймонд поднял Люцериса на руки и поместил его в ванну с горячей водой, прежде чем присоединиться к нему, не желая выяснять, как столь долгое время секса повлияло на чувствительную ногу его племянника. Люцерис расслабился рядом с ним в ванне, теплая, ароматная вода идеально окутывала их. Но Эймонд мог сказать, что Люцерис утратил часть сияния, которое ему дал секс, и его глаза, казалось, избегали его, насколько это было возможно. Наконец Эймонд осторожно поднял голову Люцериса, и омега посмотрел ему в глаза. — Скажи мне, о чем ты думаешь, — приказал он. — О моей сестре, — прошептала Люцерис. Эймонд нахмурился. Ясность его племянника настолько ускользнула, что брюнет подумал, что у него есть сестра? У Рейниры было пятеро детей, все мальчики. — У тебя никогда не было сестры, Люцерис, — осторожно напомнил ему Эймонд. Глаза брюнета наполнились слезами. — Висенья умерла при рождении. Мы кремировали ее на пляже, когда короновали мою мать. У Эймонда были смутные воспоминания о беременности его сестры в последний раз, когда они собирались всей семьей, на последнем ужине, на котором смог присутствовать его отец. Но он был слишком сосредоточен на тогдашнем неприятном присутствии своих бастардов-племянников, а присутствие Рейниры было чем-то вроде фона. — Я не хочу иметь детей, Эймонд, — прошептал Люцерис, и постоянная дрожь в его руках заставила воду в ванне сотрясаться.