Анафема

Я не хочу иметь детей. Эймонд держит Люцериса на руках, или, скорее, сдерживает его, пока мейстер осматривает омегу, который извивается в руках альфы. Эймонд уверен, что мейстер не причиняет вреда его племяннику своими прикосновениями, но Люцерис все равно плачет и пытается вырваться из внимательных рук мейстера, который проверяет его здоровье и здоровье ребенка. Все это время альфа не может не вспомнить слова омеги той ночью, почти девять лун назад. Я не хочу иметь детей. Какой омега откажется от потомства от своего альфы? Последние несколько лун прошли в вихре эмоций. Сначала удовлетворение от того, что Люцерису стало значительно лучше после совместно проведенной течки, затем счастье, согревавшее его сердце, когда он почувствовал, как изменился запах Люцериса, и понял, что это означает, что брюнет носит в себе нового члена Дома Дракона. Даже насмешливые слова короля в письме, доставленном вороном, не смогли испортить счастья Эймонда в те первые дни осознания того, что он скоро станет отцом. Как ты можешь быть уверен, что ребенок твой? написал Эйгон . Пергамент с посланием короля был брошен в камин без повторного прочтения и без ответа, и все же Эймонд был счастлив . После счастья, которое так и не покинуло его полностью, Эймонд также начал чувствовать беспокойство. И это чувство росло и приобретало значительно большие размеры по мере того, как живот Люцериса рос и становился больше. Омега, узнав о своей беременности, провел несколько дней в оцепенении, которое мейстеры приписали шоку от новости. В это время Люцерис ни с кем не разговаривал, не вставал с постели, за исключением похода в ванную, когда это было необходимо, а его руки были почти постоянно прикованы к животу, который тогда был еще плоским. В те дни руки Люцериса не дрожали. Люцерис вышел из оцепенения, в котором пребывал несколько дней подряд, и обрушил бурю ярости на всех, кто осмеливался подойти к нему слишком близко, особенно если этим человеком был его дядя. На коже Эймонда были следы от ногтей, которыми племянник впился ему в руки, когда не смог дотянуться до его лица. Похоже, омега испытывал особую страсть к попыткам пустить ему кровь, и Эймонд забавлялся этой идеей. Когда буря ярости наконец утихла, Люцерис рухнул в слезах на руки Эймонда, рыдая о том, что он не хочет этого ребенка, что он боится, что умрет, рожая ребенка, что ребенок умрет вместе с ним... Все эти страхи выплеснулись наружу, когда омега вцепился в шею альфы, ища утешения, и часть Эймонда почти пожалел своего племянника. Почти, ведь это был все тот же ублюдок, который выколол ему глаз, когда они были детьми, и омега был обязан ему покориться в браке. Люцерис получит этого ребенка, как бы сильно он ни плакал от страха при одной этой мысли. Теория мейстеров о том, что разум Люцериса может восстановиться, пусть даже частично, когда его омега-функции выполняются, оказалась верной, хотя у брюнета были серьезные панические атаки, в которых его разум постоянно терялся. И по мере развития беременности становилось все более очевидным, что Люцерис проводил больше времени в настоящем, чем в своих галлюцинациях, хотя было невозможно сказать, понимал ли он , что на самом деле происходит в настоящий момент. Когда он получил известие о своей беременности, Люцерис попросил лунного чая. Он умолял о чае. В ответ Эймонд запретил ввозить в замок травы, необходимые для такого напитка. И теперь, когда беременность подходила к концу, и мейстерам нужно было осмотреть его, чтобы убедиться, что с омегой и ребенком все в порядке, Люцерис сопротивлялся, желая, чтобы руки мейстеров не касались его, и Эймонду пришлось его удерживать. Рыдания омеги разносились по комнате, и Эймонд видел по выражению лиц мейстеров каждый раз, когда они осматривали Люцериса, что нежелание принять беременность было необычным явлением среди омег. Когда осмотр был окончен и Эймонд расслабил руки, Люцерис немедленно повернулся к нему и зарылся в его объятия, уткнувшись лицом в шею альфы. Эймонд обнял его в ответ, выводя круги на спине омеги. — Все в порядке, — заверил он его, зная, что Люцерис не обратил внимания ни на одно слово, сказанное мейстером о том, что беременность протекает хорошо и что вскоре новый Таргариен почтит своим присутствием Драконий Камень.

***

По мере того, как приближалось время родов, омега становился все слабее и слабее, как будто всю его энергию высасывала новая жизнь, зарождающейся внутри него. Было очевидно, что мейстеры ценили жизнь ребенка Эймонда, а не его мужа. И альфа мало что мог с этим поделать, поскольку бастарды его единокровной сестры никогда не были приняты при дворе. Недовольство черными было сильным. Пока не было нанесено никакого вреда омеге, который теперь был его мужем, Эймонд был согласен. Да и Люцерису в любом случае не светила другая жизнь, ведь его статус бастарда всегда был причиной неприятия. Таким образом, его очевидная и выраженная слабость по мере развития беременности не рассматривалась как проблема. Она пройдет, когда ребенок родится, омега восстановится. Эймонд поклялся молча отрубить голову каждому мейстеру, который посетит Драконий Камень, если Люцерис не поправится.

***

В день начала схваток Люцерис лежал в постели со своим дядей-мужем. Эймонд проснулся от приглушенного хныканья рядом с собой и обнаружил, что Люцерис кусает воротник своей ночной рубашки, пытаясь заглушить звуки. Альфе потребовалось всего мгновение, чтобы понять, что постель мокрая, и что это значит, и вскоре комната заполнилась мейстерами и повитухами, которые выгнали одноглазого принца. Ожидая в коридоре, Эймонд слышал крики и вопли Люцериса, а его альфа умолял, чтобы он вернулся в комнату и был с омегой, пока его детеныш не появился. Когда крики Люцериса стали громче, он вошел в комнату, игнорируя протесты акушерок. — Мой принц, это неуместно... Эймонд заставил бета-женщину замолчать одним взглядом, а затем побледнел от увиденного. На простынях было много крови. И хотя всем было известно, что роды сопровождаются кровопотерей, Эймонд не мог себе представить, что такое количество крови может быть нормой. Луцерис увидел его и закричал, зовя его. — Эймонд, — позвал брюнет, его глаза были красными и влажными. Безумие, которое выражали эти глаза, никогда не было таким явным, — Эймонд, останови это, — закричал омега. Эймонд забрался на окровавленную кровать и расположился так, что Люцерис оказался между его ног, спина племянника на его груди. Люцерис откинулся назад на своего дядю, сжимая его руки, когда его охватила очередная схватка. Альфа поцеловал омегу в макушку, его вспотевшие волосы пропитались запахом. — Тужься, Люцерис, — прошептал он на ухо омеге, — Тужься, и это прекратится, — пообещал он. — Я больше не могу, — закричал Люцерис. — Ты мой омега, ты сможешь. — Мой принц, — позвал мейстер между ног Люцериса, — Я уже вижу головку. Это не займет много времени, но принцу Люцерису нужно еще немного постараться. Эймонд кивнул. — Ты слышал мейстера, Люцерис. Наш сын идет. Тужься для него! Люцерис мог бы сломать пальцы Эймонда, если бы не ослаб за это время. Он сжимал руки мужа, крича, его глаза закатились, и он рухнул через мгновение, когда комната наполнилась криком новорожденного, который впервые задышал. И как Эймонд и подозревал с самого начала, это был мальчик. — Поздравляю, мой принц. Это здоровый мальчик. Эймонд повернулся к Люцерису, чтобы увидеть выражение своего омеги при виде маленького ребенка, которому мейстеры перерезали пуповину, прикрепленную к последу, все еще находящемуся внутри Люцериса. Но глаза омеги были закрыты и не открылись, когда Эймонд звал его по имени.