(Нет) пощады от боли

Далеко ему отойти не удается. Он спотыкается в каком-то полуметре от края воды, ноги под ним подгибаются, и он тяжело падает на колени на мокрый, холодный песок. Вновь подниматься на ноги он больше не пытается, нет сил. Да и смысла нет. Нет у него причины вставать и куда-то идти, когда идти ему абсолютно некуда.  Азирафеля для него больше нет, а самого Кроули… самого Кроули скоро тоже не будет. Как глупо, думает он, падая на песок всем телом и переворачиваясь на спину, чтобы уставиться на звезды. Все это время, все эти годы, будучи человеком, он так боялся, что Мама все же была права: что он неверно истолковал свои первые встречи с Азирафелем; что был настолько ослеплен своей любовью к нему, что не понял, что Азирафель вовсе не отвечал ему взаимностью; что он в основе своей был настолько неправильным, настолько необратимо павшим, что, как бы он ни старался, Азирафель просто не способен был ответить ему взаимностью.       В самые мрачные моменты своей жизни этих его страхов было почти достаточно, чтобы толкнуть его обратно в объятия океана. В более светлые моменты он отталкивал эти страхи в сторону и цеплялся за надежду. Если бы он был слабее духом, если бы признал свое поражение и сдался до сегодняшнего дня, то так никогда и не узнал бы правды. Он вернулся бы в океан с разбитым на мелкие осколки сердцем, и умолял бы Маму и Старейшин позволить ему вернуться в племя. Умолял бы их стереть его сущность с помощью самой мощной магии, на какую только способен океан, разорвать узы, связывающие его разбитое сердце с Азирафелем, и заново восстановить его, сделав идеальным, послушным маленьким русалом, которому даже в голову не взбредет переходить запретные границы и совать свои плавники туда, где им не место.    Теперь-то он знает лучше. Знает, что Азирафель никогда не был…. Что, если бы только Кроули…. Что, если бы…. Эх, но это уже не имеет значения. Ничего уже не имеет значения. Больше ничего. Слишком поздно. Уже слишшшком поздно. И Кроули…. Кроули не может больше даже найти в себе силы, чтобы злиться. Или расстраиваться. Или обижаться. Он чувствует себя просто… опустошенным. Не ощущает толком даже холод, пронизывающий его мокрую насквозь одежду, промораживая до костей. Наверно эт’ к лучшему, думает он, чувствуя какую-то странную оторванность от всего, апатию. Может будет не так сильно больно.  Высоко над ним тихо мерцает забрызганный звездами холст ночного неба, убаюкивающий, мирный. Скоро, уже очень скоро, первые из этих звезд погаснут – первые предвестники его погибели. Скоро, уже очень скоро, магия, которая поддерживала его в этой человеческой форме, начнет распадаться, медленно и мучительно разрывая его сущность, пока его бледная, бездыханная оболочка не рассыплется в пенистую водяную пыль.       Скоро, эхом вторит океан, голодно шелестя волнами, которые черными щупальцами забираются на берег, подползая ближе и ближе к его неподвижной фигуре. Уже очень скоро. *** – Для человека, у которого срочные дела за городом, мне кажется, ты не особо торопишься покинуть пляж. Тихий голос вырывает его из мрачного одиночества мыслей, заставляя вздрогнуть. Он поворачивает голову на звук, щурится в оцепенелом, полном неверия удивлении на стоящую от него на расстоянии вытянутой руки знакомую фигуру в знакомом же поношенном бежевом кардигане. – А…Азирафель? – Он лихорадочно торопится вновь принять сидячее положение, неуклюже разбрасывая ногами пропитанный водой песок. – Что… что ты здесь….? И тут он замечает крепко стиснутый в руках Азирафеля предмет – книгу, ту самую книгу, ту, что он купил Азирафелю на день рождения, уже развернутую и…. – Ты был у меня дома…. – Я искал тебя. – Азирафель с деланной беспечностью пожимает плечами. – Ты так внезапно исчез. Не сказал ни слова.   Кроули прижимает колени к груди, обхватывает их руками, пряча лицо в промокшей ткани брюк. Бормочет с едва сдерживаемой горечью: – Ты был занят. – Вот как. Кроули слышит, как под ногами Азирафеля хрустит мокрый песок, когда тот подходит ближе. Слышит шуршание его одежды, когда Азирафель садится рядом – близко, но все еще недосягаемо далеко. – Это все из-за Гавриила, так ведь. Послушай, Кроули, я знаю, что ты считаешь, что он мне не пара, но он изменился, поверь мне.  С тех пор как мы с ним снова сошлись, он…. – Это не из-за Гавриила. – Кроули заставляет себя поднять глаза, встретиться взглядом с Азирафелем – таким обеспокоенным, таким мягким.  – В смысле, он, таки, на самом деле, мудак, и он тебе, на самом деле, не пара – я так не считаю, я это знаю. Но это не… я не поэтому….  – Он сжимает губы; качает головой, вновь опуская взгляд.  – Я действительно не мог остаться, прости. Азирафель задумчиво хмыкает. – Из-за этой твоей срочной поездки? – Именно. В ответ слышится очередное «гм». – Ты сделал мне такой… ну, это такой невероятно продуманный и ценный подарок, а ты даже не остался, чтобы лично отдать его мне. Я….  – Азирафель наклоняется ближе; на лице его беспокойной смесью отражаются смятение и тревога. – Пеппер говорит, что ты выглядел расстроенным, когда уходил. – Я в порядке. – Кроули пренебрежительно пожимает плечами.  – Просто получил срочное сообщение. И должен был уйти… ну… это… срочно. Понимаешь? – Ага. – Азирафель поджимает губы. – Получается, ты сбегаешь с вечеринки, оставляешь мне… эм… должен сказать, довольно пугающе туманную прощальную записку, и выходишь сюда к морю, чтобы… что, Кроули? Он наклоняется вперед, кладет руку Кроули на плечо. И тут же одергивает ее, ахая, как беспокойная наседка. – Боже правый, да ты весь насквозь промок!  – восклицает он, умудряясь каким-то образом звучать одновременно возмущенным и обеспокоенным по поводу Кроули. – Ты, что, ходил купаться в одежде? Кроули! Это же…. Ох, дорогой мой. Он резко встает, бросая книгу в песок, будто она ничего для него не значит, будто это не самое драгоценное его приобретение, которое он, буквально секунду назад, так бережно прижимал к груди.  И на глазах у ошарашенного Кроули начинает торопливо расстегивать пуговицы своего кардигана и также торопливо снимать его, протягивая Кроули. Кроули поднимает руку, отмахиваясь. – Азирафель, тебе не нужно этого…. – Ерунда, дорогой мой! – отрезает Азирафель, бесцеремонно накидывая кардиган Кроули на плечи. – Здесь холодно, ты так до смерти простудиться можешь, сидишь тут весь мокрый. – О, поверь мне…, – горько усмехнувшись, фыркает Кроули, – …уж что-что, а смерть от простуды мне точно не грозит. Но он все же плотнее закутывается в предложенный ему кардиган; зарывается лицом в его мягкое тепло, полной грудью вдыхая неповторимый аромат какао и только что прошедшего дождя, аромат, который принадлежит Азирафелю и только Азирафелю. Этот аромат окружает его, заполняет все его чувства, и, если Кроули закроет сейчас глаза, то он может почти представить себе, что это руки Азирафеля обнимают его, притягивают к себе, крепко-крепко прижимая. – Кроули? Голос Азирафеля – звучащий так близко, но так мучительно далеко – разбивает эту иллюзию, и Кроули чуть не плачет от несправедливости всего этого. Глубже зарывается в вязаную ткань в тщетной попытке заглушить щиплющие глаза слезы. – Кроули. – Рука Азирафеля вновь нежно и нерешительно ложится ему на плечо. – Я знаю, что тебя что-то беспокоит. Что тебя что-то уже давно беспокоит.  И я… что ж… боюсь, я был настолько поглощен своими любовными проблемами, что до сих пор этого не замечал. Он тяжело, затяжно вздыхает. Добавляет с хорошей дозой самобичевания в голосе: – Я… я полагаю, это делает меня поистине скверным другом Рука его отпускает плечо Кроули, и когда Кроули рискует посмотреть в его сторону, то видит, что он сидит, сгорбившись и скрепив перед собой руки с побелевшими от напряжения костяшками пальцев – воплощение абсолютного страдания. Кроули просто не может видеть его таким. – Все хорошо, – хрипит он так беззаботно, как только может. – Я н’сержусь. – Конечно нет. – Ответная улыбка Азирафеля мучительно бледная и слабая. – Полагаю, что именно так и есть. Ты всегда был добр, слишком добр ко мне Он заламывает руки; начинает нервно вертеть пальцами правой руки ободок из белого золота, обхватывающий безымянный палец левой.   Кроули отводит от этого взгляд. – Кроули. – Азирафель вновь почти отчаянно тянется к нему; опускает руку на полпути от цели. – Мы с тобой знаем друг друга уже почти 30 лет, и ты вдруг решаешь вот так вот сорваться и уехать?  Я не… я не хочу потерять тебя вот так. Я хотел бы знать, что с тобой происходит, как я могу помочь. Дорогой мой, ты можешь… можешь, пожалуйста, поговорить со мной? Кроули поднимает лицо к небу. Мрачным, пристальным взглядом смотрит на мерцающие над ним звезды. – Больше, чем 30, – шепчет он. – Что, прости? Кроули вновь поворачивает голову к Азирафелю. Улыбается бледной, уставшей улыбкой существа, которому нечего больше терять. – Я знаю тебя уже более 30 лет, ангел.   Ярко голубые глаза на мгновение недоуменно расширяются. Затем Азирафель моргает. Отодвигается от него с неловким, недоверчивым смешком. – О, по-моему, ты немного ошибся в расчетах. Я бы точно помнил, если бы знал тебя дольше.   – Нет. – Улыбка Кроули становится горькой; боль еще слишком свежего предательства резко отдается в груди. – Не помнил бы. – Я…. – Азирафель хмурится, качает головой. Бледный свет луны тускло отражается от светлых кудрей. – Боюсь, я не совсем понимаю. Кроули кивает, раздирая острыми зубами нежную кожу на внутренней стороне губы. – Я должен тебе кое-что сказать… давно… давно уже должен был. Но я… мне нельзя было. По крайней мере, так мне было сказано, но.… Что ж…. – Он с усталым безразличием пожимает плечами. – теперь уже поздно. Он делает вдох, такой глубокий, как только может – как человеческий ребенок, готовящийся в первый раз прыгнуть в глубокий конец бассейна; как молодой, только что прошедший превращение русал, делающий свой первый шаг на твердой земле – и…. – Я не человек. – Прости, пожалуйста….  – Азирафель издает неуверенный смешок.  – …ты… что? – Русал, – выдыхает Кроули. По телу в ожидании реакции Азирафеля пробегает дрожь, и он еще плотнее зарывается в кардиган. – Вот шшшто я. Азирафель долго, мучительно долго смотрит на него ничего не выражающим взглядом. Потом моргает, с раздраженно разочарованным видом поджимает губы. – Если ты не собираешься относиться к этому серьезно, Кроули, – начинает он, уже собираясь было встать, – то мне, наверно, лучше…. – Подожди! – Кроули выбрасывает к нему руку, пальцы, отчаянно удерживая, цепляются за ткань его рукава.  – Просто… просто… подожди, прошу. Он отпускает рубашку Азирафеля; берется за дужку своих очков. Снимает очки, отбрасывая их в сторону на мокрый песок. Поднимает голову, полностью подставляя себя под удар его взгляда, заставляя себя не шевелиться, пока этот взгляд медленно, внимательно скользит по его лицу: по обнаженному, вертикально рассеченному золоту его глаз, по горстке рябью струящихся по коже его шеи чешуек – отголосок его испуганной, ноющей от боли сущности, пытающейся вырваться наружу…. Азирафель смотрит на все это широко раскрытыми глазами, бледный как смерть и неестественно, мучительно безмолвный. Потом, спустя какое-то время, он медленно, очень медленно вновь садится на песок. – Так значит ты…. – Он неловко кашляет, прочищая горло. Кроули кивает, проглатывая почти непреодолимое желание сбежать, отрицать все это, обернуть в шутку.  – Русал, да. – Ага. – Взгляд Азирафеля на мгновение перескакивает на ноги Кроули. – У тебя вроде нет этого…. – Он неуклюже взмахивает рукой, явно пытаясь изобразить движение рыбьего хвоста. – Нет, – подтверждает Кроули. – Не в этой форме. Был проклят и осужден ходить на двух ногах, как люди. – Он самоуничижительно усмехается. – К сожалению, я так толком и не приноровился это делать. – Д-да, – Азирафель выдавливает из себя в ответ небольшой смешок. – Помнится, наш директор школы, мистер Тайлер, все время приставал к тебе по поводу твоей походки. Называл ее непристойной, если я не ошибаюсь. – Развратной, – поправляет его Кроули, осмеливаясь улыбнуться чуть шире, почувствовав небольшое облегчение от общего воспоминания. – Так он ее называл, ангел. Развратной. – Ах, да. В самом деле. – Ответная улыбка Азирафеля, хоть и шаткая, тоже становится немного шире. А потом она вдруг тает, и лицо его становится еще бледнее. – Прости, ты сказал «проклят»? Улыбка Кроули тоже тает. – Долгая история, – тяжело выдыхая, бормочет он. Поднимает руку, предупреждая уже ожидаемый вопрос. – Я… я тебе все объясню, ангел, обещаю. Только… эм…. – Он бросает быстрый, умоляющий взгляд на своего избранного. – …Ты не прерывай меня, хорошо? Прошу тебя! Иначе я… я не думаю, что смогу довести свой рассказ до конца. Азирафель открывает было рот, будто собираясь возразить. Но передумывает. Кивает с видом испуганной решимости. – Хорошо.