Счастливые люди

Сяо Чжань В уши торжественными аккордами ударил национальный гимн, расписывающий величие страны и душевную чистоту народа. Каждый государственный праздник или наоборот, как сегодня, день скорби и памяти начинался с гимна. НовоИ в каждом доме включал его точно в семь утра. Сяо Чжань сонно и раздраженно покосился на маленькую чёрную панельку. Выключить, чтобы досмотреть сон — невозможно. В систему об этом сразу отправлялось сообщение, и в тот же день на пороге появлялись люди с нашивками, проверить не антиобщественный ли ты элемент. Лениво прошоркав на кухню, Сяо Чжань почти лоб в лоб столкнулся с выходящим оттуда Ибо. В чёрном костюме, с тщательно уложенными на бок волосами и в белой рубашке, с вышитым на груди иероглифом «ли», он смотрелся одновременно и горячо, и до омерзения отталкивающе. — Я сварил кофе. Сяо Чжань обошёл Ибо и налил себе ароматный напиток, добавив сливок и кубик сахара. Сиропы он так и не купил. — Большая шишка, да? Государственный архитектор, приглашение прямо на трибуну, — Сяо Чжань ещё раз оглядел его с головы до пят. — Прыщики на шее весь вид портят. Ибо удивлённо моргнул, явно не понимая к чему это уточнение, и машинально коснулся пальцами кожи на шее. — Ты точно не пойдёшь на парад и будешь смотреть из дома? Я бы поменял привязку браслета на свой телефон. — Я не люблю в этот день куда-то ходить, и парад этот и пафос не люблю. — Сяо Чжань уставился на свою чашку, немного раскачивая жидкость в ней. — Но ведь это день памяти жертвам террористов, — не сдавался Ибо, назойливым комаром раздражая слух. — Дань уважения погибшим. — Эту дань можно отдавать по-разному, Ибо. И парады — не мой способ. Ибо в ответ одновременно и кивнул и пожал плечами, но настаивать не стал. Хотелось, чтобы он уже скорее допил свой отвратительно горький кофе и ушёл гордо восседать на трибуне, смотря как дети несут белые венки с красной лентой, а Сяо Чжаня оставил подальше от этой какофонии торжественных песен, топота марширующих сапог и неистовых аплодисментов. Но когда в конце концов дверь с глухим стуком закрылась, Сяо Чжань почувствовал пустоту и одиночество. Почему-то показалось, что Ибо предал его. Хотелось выбежать за ним, закричать в спину: «Не ходи, это не правда! Всё ложь! Почему ты им веришь?». Конечно, Сяо Чжань этого не сделал. НовоИ без умолку трещал о важности помнить прошлое, не терять бдительность, быть благодарным и всё время навязчиво предлагал включить телевизор. — Включай, — рявкнул Сяо Чжань не выдержав. Нельзя было не соглашаться. НовоИ включил бы его сам, а в систему отправил сообщение о необходимой проверке. Долговязый ведущий с печальным лицом напоминал о событиях десятилетней давности — роковом дне, когда на центральной площади столицы проходило мероприятие под названием «Диалог». Представители партии «Верный Путь» общались с простыми гражданами страны, отвечая на их вопросы, когда банда анархистов, под видом мирного протеста, вышла на улицы против закона, расширяющего полномочия правительства и полиции. Эта толпа псевдо-борцов за свободу превратила обычный день в кровавую бойню. Ведущий телепередачи со скорбью в голосе напоминал о трагедии, унесшей жизни более двухсот человек. Участники протеста начали с поднятия транспарантов «контроль — это не безопасность», выкриков «нет камерам с распознаванием лиц», а закончили массовым побоищем. Полиции и вооруженным силам с трудом удалось подавить начавшийся бессмысленный бунт и ужасную резню, но не вышло предотвратить взрыв, превративший площадь в пепелище. Акция «Диалог» записывалась для последующей трансляции, и только это помогло впоследствии найти всех виновных. На экране появились исторические кадры с изображением последствий восстания. Журналисты не скупились на душераздирающие фотографии погибших людей, разбитых витрин, сожжённых машин. С особой тщательностью каждый год смаковался факт того, что в злополучный день на площади находился целый класс детей, направлявшихся через неё на городскую экскурсию. Погибло двадцать четыре ребёнка. В память о них и других жертвах воздвигли величественный мемориал, а саму площадь переименовали в «Площадь белых мотыльков», подчеркивая этим названием хрупкость и беззащитность погибших детей. «Убийцы, звери, беспринципные твари», — захлебывался гневом раскрасневшийся диктор, перейдя от фотографий жертв к снимкам толпы, протестующей против урезания прав и свобод. — «Гной, который нам удалось выдавить слишком поздно. И вечным напоминанием об этом опоздании каждому из нас станут лица этих детей!» Посреди серой толпы Сяо Чжань, как всегда, видел только одного человека — мужчину, когда-то ставшего ему практически вторым отцом. Сяо Чжань почувствовал, как в груди всё больше нарастает давление, словно нечто тяжёлое раздавливает внутренности. Он поднялся и на ватных ногах дошёл до чулана — единственного места в квартире, где не было ни телевизора, ни другого прибора, подключенного к НовоИ. Стало трудно дышать, как если бы воздух внезапно стал слишком густым и острым, чтобы пройти через лёгкие, а сердце колотилось с такой силой, что, казалось, ещё немного и разорвётся. Опустившись на пол, Сяо Чжань закрыл уши руками и зажмурился. ******** Ван Ибо Выехав с подземной парковки, Ибо ещё раз поднял глаза на свой балкон. Что он собирался разглядеть на пятнадцатом этаже — ответить не мог даже сам себе. Галстук сегодня душил, как удавка, затянутая на шее, а привычно выглаженная рубашка царапала кожу. Вдавив педаль газа, он вывернул со двора. Проносящиеся мимо улицы выглядели торжественно и ещё более вылизано, чем обычно. Повсюду развевались государственные флаги и транспаранты, посвящённые событиям десятилетней давности. Люди, спешащие на парад, все до единого носили на груди нашивки с иероглифом «ли». Ибо впитывал эту атмосферу через закрытые окна автомобиля. Издалека уже виднелся монумент памяти. Воссозданный в камне пятидесятиметровый мемориал, возвышающийся в небо, словно пытающийся его проткнуть, самый его пик был отделан металлом, в ясную погоду отражающим солнечные лучи. У основания огромная изгибающаяся арка с высеченным внутри каменным огнём. Эта арка создавала иллюзию, что башня состоит из двух частей, скрученных вокруг своей оси. Величественный геометрически чистый обелиск Сяо Чжань когда-то вслух назвал холодным и бездушным. На самом деле Ибо был с ним согласен. Монумент производил впечатление своей массивностью, он возвышался и виднелся, но не отражал сути. Построенные ступенями трибуны шли вдоль широкой прямоугольной площади. Стоять здесь считалось почётно, поэтому места получали наиболее достойные граждане государства. Каждый год рассылались электронные приглашения лучшим спортсменам, лучшим учителям и прочим лучшим. Всем остальным тысячам желающих присутствовать здесь в этот день приходилось стоять за периметром площади и довольствоваться просмотром трансляции на огромных экранах. Ван Ибо прошёл на отведённое ему место. Он разглядывал толпу вокруг и птиц летающих над обелиском, когда раздались первые аккорды торжественного марша. Отряды детей в белых рубашках и синих шортах начали свой путь через площадь. В руках они держали белоснежные венки с красными лентами, легко развевающимися на ветру, словно живые. Каждый шаг детей отличался точностью и выверенностью, а лица выражали сосредоточенность и печаль, подчеркивая серьёзность момента. Ибо знал, что репетиция парада начиналась за несколько месяцев до самого события. Положив цветы к подножию монумента, дети выстроились в шеренгу по обе стороны от трибуны на которую в этот момент восходила семья Высшего Руководителя. Толпа взревела, приветствуя своего лидера. Тысячи людей кричали и махали руками, захваченный волной общего восторга. Ибо замер. Внутренняя сдержанность и даже замкнутость не давала ему реагировать подобным образом. Толпа замолчала, успокоенная одним единственным поднятием руки. Удивительно, насколько народ не только любил, но и уважал своего правителя, как боялся пропустить хоть слово из его речи.

«Сегодня мы собрались здесь, чтобы отдать дань уважения тем, кто десять лет назад пал жертвой анархии и хаоса разнёсшегося руками террористов. Этот день останется в нашей памяти напоминанием, как ценна стабильность, которую мы сегодня имеем, и как важно охранять её от внешних и внутренних угроз.

В этот момент памяти и скорби мы должны помнить, что в единстве и преданности государству — наша сила, установленный порядок — это защищающие нас стены, а контроль — безопасность.

Пусть каждый из нас изо дня в день подтверждает свою преданность нашим идеалам. Наша общая задача — сохранить этот порядок для будущих поколений.

Вместе мы построили это общество и вместе мы защитим его от тех, кто пытается вернуть нас во времена страха. Помните, что зло не дремлет, и каждый из нас должен оставаться бдительным, каждый должен стать деталью исправной системы, и каждый должен приложить все свои усилия, чтобы найти и уничтожить всех, кто пытается разрушить наш мир».

Когда речь подошла к концу, площадь на мгновение погрузилась в тишину, прерываемую только шелестом флагов на ветру и криком птиц над обелиском. Затем последовали аплодисменты, разрастаясь шумной волной благодарности и уважения, омывающей всю площадь. Ибо хлопал вместе со всеми, разделяя всеобщее одобрение. Он рассматривал Высшего Руководителя, который взяв букет, сошёл со своей трибуны и, преклонив колено, возложил цветы к подножию монумента. Его примеру последовала госпожа Тао и Чэнь Фэйюй. Ибо поймал себя на разглядывании последнего. В чёрном пиджаке, с идеально уложенными волосами и серьёзным лицом, он совершенно не был похож на того человека, который ещё неделю назад в полураспахнутом халате выпивал с Сяо Чжанем на брудершафт. Или выпивал только Чэнь Фэйюй, судя по тому, что Сяо Чжань по итогу оказался абсолютно трезв? Ибо так глубоко погрузился в воспоминания того вечера, что очнулся от них только когда толпа вокруг снова взревела, на этот раз рукоплеская Чэнь Фэйюю, речь которого Ибо полностью прослушал. Он увидел только госпожу Тао, утирающую слёзы. Следом выступил женский коллектив, спев о чистоте помыслов, национальной гордости и величии страны. Домой Ибо добирался уже затемно, не оставшись на запуск бумажный фонарей. Он любил ночной город с его причудливой игрой света и тени, когда фонари у дорог льют искусственное солнце на идеально гладкий асфальт, создавая иллюзию маленьких золотых озёр в темном океане. Светящиеся патриотические плакаты, развешанные по городу, изображали простых людей, их быт, цели и мечты. Прославлялся труд и традиционные семейные ценности, где мужчина — сила семьи, а женщина — её дух. На многих плакатах можно было увидеть Высшего Руководителя с супругой, обычными работягами или в окружении школьников. На нескольких площадях столицы возвышались его статуи. И всё было на своих местах. Ибо, как архитектор, восхищался тем, насколько тщательно продуман и спланирован окружающий его урбанистический пейзаж. В квартире горел свет, но стояла непривычная тишина. Ибо разулся, аккуратно поставил туфли на полку и прошёл в гостиную. На диване, свернувшись чуть ли не в клубок, спал Сяо Чжань. Очки, чудом не разбившиеся, лежали на полу, там же карандаш и открытый скетчбук. Сяо Чжань при его высоком росте, подогнув ноги, занимал только половину дивана, и в этой его позе было что-то по-детски беззащитное. Ибо смотрел на красивое, с правильными чертами лицо, на котором застыло тревожное выражение, на дрожащие ресницы и то, как руками Сяо Чжань опять будто сам себя обнимал, пытаясь то ли согреться, то ли закрыться от чего-то. Ибо не раз замечал эту его привычку. В груди волной поднялось что-то тёплое, нежное, настойчиво требующее позаботиться, согреть, укрыть от невидимой угрозы, от которой Сяо Чжань пытался защититься даже во сне. А ещё наконец понять, как так повернулась жизнь, что тот, у кого было так много, сейчас лежал на его диване с браслетом на ноге. Ибо, стараясь не шуметь, присел рядом, переложил очки на журнальный столик, поднял скетчбук. Уже хотел отложить его в сторону, как замер пораженный увиденным рисунком на нём. На белом листе проступал легкий карандашный набросок портрета Хан Со Хи. Поразительно насколько точно Сяо Чжаню удалось передать не только черты лица, но и характер девушки. Мимика, взгляд, поза были настолько узнаваемы, что Ибо не мог не восхититься мастерством. Он представил, как Сяо Чжань старательно выводил мягкие линии лица, шеи, плечей, лаская карандашом каждую её черточку, плавный изгиб и локон волос. Поддавшись любопытству, Ибо быстро пролистал предыдущие страницы. Природа, животные, мультяшные персонажи и только один портрет. Сяо Чжань во сне вздрогнул и открыл глаза. Несколько раз рассеянно моргнул, фокусируя взгляд. — Прости, прости, — Ибо чуть отодвинулся. — Я не хотел тебя разбудить. — Сколько сейчас времени? — Почти полночь. — Чёрт, я проспал как минимум два часа, теперь уже так просто не усну. — Я поставлю чайник, — Ибо поднялся и вышел на кухню. Электрический прибор запыхтел и задышал паром, разрывая вечернюю тишину бульканьем воды. Ибо разлил кипяток по чашкам, себе заварив чёрный, а Сяо Чжаню один из фруктовых, которые он любил, а Ибо даже за чай не считал. Если чёрный нёс в себе нечто фундаментальное, традиционное, передающиеся из поколения в поколение, то фруктовый, по его мнению, был не более чем фальшивкой, пластиковой бижутерией рядом с драгоценными камнями. Из приоткрытого окна приятно веяло ночной прохладой и спокойствием, тихонько стучало каплями по стеклу, смывая предыдущий день. — Как ты там говорил? Дождь дарит возможность прикоснуться к небу? Красивая фраза. — Не моя, — улыбнулся Сяо Чжань, но уточнять не стал. Ибо почему-то сейчас был очень рад, что вернулся раньше. Здесь, на кухне, с горячим чаем, приглушённым светом, в тишине было очень уютно. Единственное, что доставляло дискомфорт — это пульсирующая боль в голове. Так часто бывало после долгого и напряжённого дня. Ибо прикрыл глаза и с нажимом потер виски пальцами. — Болит? — догадался Сяо Чжань. — Немного, слишком шумно было, и какое-то внутреннее напряжение. — Давай помогу. Я знаю кое-что о мануальной терапии и акупунктурных точках. Ибо недоверчиво взглянул на Сяо Чжаня. — Не уверен, что это приемлемо, — он сильнее вцепился в свою кружку и сделал сразу несколько больших глотков, обжигающих нёбо. — Небеса, Ибо,ты серьёзно? — рассмеялся Сяо Чжань. — То, что я, как ты выражаешься, содомит, не значит, что бросаюсь на всех и каждого. Я же в конце концов не животное. Не то чтобы мне для этого обязательно нужна была та самая большая, чистая и светлая, но как минимум должно искрить и манить. Не буду я на тебя набрасываться, твоя честь в полной безопасности. Сяо Чжань, выключил свет, понимая, что он усиливает боль, положил свои ладони Ибо на плечи и, дождавшись кивка, стал аккуратно массировать затёкшие мышцы спины, постепенно наращивая силу. Он точно не соврал, когда сказал, что знает в этом толк. Ибо едва не скулил от удовольствия, пока цепкие пальцы безошибочно находили и прорабатывали, разминая и поглаживая, самые нуждающиеся в этом места. По телу одновременно разливалось и приятное томное тепло, и разбегались миллионы мурашек. Стало настолько хорошо, что захотелось уткнуться лицом в подушку и отдать всё своё тело целиком на разминание этим умелым рукам. Сяо Чжань, закончив с плечевым поясом, поднялся кончиками пальцев к голове, аккуратно массируя кожу, надавливая точки у основания черепа, над бровями, возле пазух носа, под скулами. Головная боль постепенно отпускала, оставляя после себя приятное, расслабленное ощущение, будто сняли сжимающие железные оковы. — Спасибо, — совершенно искренне поблагодарил Ибо, когда Сяо Чжань закончил и вдруг совершенно невпопад добавил: — Я видел портрет Хан Со Хи, когда поднимал скетчбук. Очень красиво. Почему именно её? — Не знаю, — Сяо Чжань пожал плечами. Ибо теперь видел только его силуэт, едва освещённый светом луны через окно. — Есть в ней что-то такое интересное, искрящееся, притягивающее взгляд художника. Внутренняя энергия, горящий в глазах огонь. Да, наверное это, она просто маняще очень живая. Ибо едва кивнул, зная, что скорее всего этого не будет заметно и ушёл к себе в комнату. Зажжённый электрический свет сразу больно ударил по глазам, и он попросил НовоИ приглушить. Подойдя к напольному зеркалу, Ибо устало посмотрел на своё отражение. Почему-то показалось, что в собственной квартире он выглядит лишним. Как маленькая картонная кукла, которую вытащили из одной детской книги и поместили в другую. Сяо Чжань был прав, Хан Со Хи действительно сияла изнутри жизнью, была яркой, интересной, весёлой. Как и Чэнь Фэйюй, легко перевоплощающийся из легкомысленного повесы в распахнутом халате в человека, стоящего по правую руку от Высшего Руководителя. Ибо был другим. И он знал это. Не удивительно, что Сяо Чжань при любом удобном случае предпочитал их общество обществу Ван Ибо. Чем может заинтересовать он, такой правильный и занудный, когда рядом манит смех и праздник.