Счастливые люди

Ван Ибо Когда Ибо вернулся домой, размытое лёгкой дымкой солнце уже висело над горизонтом тусклым осенним диском. Сняв куртку и аккуратно поставив обувь на полку, он прошёл вглубь квартиры. Тишина, царившая вокруг, давила и будто искажала реальность — навсегда отделяла этот момент от того, что было и что будет. Сяо Чжань спал. Свернувшись на диване в позе эмбриона, обнимал себя руками. Опять он так. Казалось, держится за что-то во сне. Не хотелось его будить — хотя бы ещё несколько минут насладиться иллюзией, словно всё хорошо. Поймать это замершее в тишине между прошлым и будущим мгновение. У дивана листки, карандаши и стирательная резинка. Опять рисовал допоздна и не заметил, как уснул — он часто так. Ибо хотел собрать всё, но замер с вытянутой рукой, ошарашенно смотря на рисунок. Его портрет. В полоборота, так, будто его только что окликнули. Смотрел немного удивлённо или даже рассеянно, слегка улыбаясь. Только самыми уголками губ, так что не знающий Ибо человек и не заметил бы. Но Сяо Чжань знал. Называл «почти улыбкой». Он так хорошо его знал. Непрекращающаяся, вьющаяся в груди боль, ударила с новой силой. Бережно взяв рисунок в руки, Ибо долго рассматривал его, ощущая, как внутри всё сжимается и после растекается такой невыносимой, горькой тоской, что проще разбить рёбра и вытянуть глупое сердце, чтоб не билось так отчаянно и беспомощно. Пальцы скользнули по очертаниям рисунка, будто пытаясь почувствовать тепло, которого там никогда не было. За что такая изощрённая жестокость? Что такое Сяо Чжаню нужно в этом чёртовом НовоИ, что он ради этого стал его другом? Стал кем-то большим, чем просто другом. Зачем заставил душу тянуться к своей… равнодушной? Ибо положил рисунок обратно и лишь тогда заметил, что Сяо Чжань уже не спит. Моргнул заспано и удивлённо. Такой тёплый, уютный, не до конца проснувшийся, наверное, вот сейчас как никогда настоящий. Ибо смотрел в его глаза — тёмные омуты, те самые океаны, что поглощали его душу, сердце и мысли. Видел своё отражение в них — в глазах, которым всё равно, рядом он или нет. Сяо Чжань сел и сладко потянулся, обнажая полоску голой кожи под футболкой, зевнул. — Чёрт, ты не должен был видеть этот полуфабрикат, — спохватившись, он забрал листок и убрал за спину. — Ты был не обязан. Я помню, что просил свой портрет, но ты был не обязан. — Тебе не понравился? — Сяо Чжань сразу сник. Снова достал из-за спины рисунок и, хмурясь, стал пристально его рассматривать. — Прости, пожалуйста, говорю же, что ты не должен был пока его видеть. Но я думал, что этот наконец получился, хотел подарить, когда закончу. — Что значит этот? — переспросил Ибо. Сяо Чжань выглядел настолько расстроенным, таким искренне смущённым, что больше всего сейчас хотелось сгрести его в охапку и зацеловать. Сказать, что рисунок прекрасен. Действительно прекрасен. Идеален. Как и он сам. — Ну, это не первая попытка, — совсем поникнув, очень тихо ответил Сяо Чжань и опустил взгляд. — Я пытался до этого. Но всё время выходило что-то не то. Линии, черты — всё правильно, ты выглядел собой, таким какой ты есть, а мне хотелось написать тебя таким, каким вижу тебя я. Прости, я переделаю. Это было больше, чем Ибо мог вынести. Он выдернул рисунок из рук Сяо Чжаня, боясь, что тот в приступе самобичевания попросту порвет его. — Он мне нравится, честное слово, нравится, и он мой. — Но он же не доделан, — Сяо Чжань поднял на Ибо удивлённый и всё ещё расстроенный взгляд. — Мне он таким нужен. Таким, как я его нашёл, — Ибо не стал уточнять, что не только этот рисунок, но и образ вот такого Сяо Чжаня, сначала свернувшись лежащего на диване, потому что уснул рисуя его, потом растерянного и наконец переживающего за то, что рисунок пришёлся не по вкусу, Ибо сохранит в самом дальнем уголке своего сердца. В надежде, что когда оно разобьётся, именно тот самый осколок, хранящий в себе эти воспоминания, он сможет уберечь. Сяо Чжань протянул руку и легонько провёл пальцами по щеке Ибо, очертил линию брови, улыбаясь теперь с такой нежностью, от которой щемило сердце. Если бы только с настоящей, если бы это не было лишь частью хитросплетённой лжи. Ибо бы всё на свете отдал за это. Сяо Чжань придвинулся ближе, прижался лбом ко лбу, закрыв глаза. Будто он тоже пытался сохранить этот момент. Какая глупость. Коснулся губ, так пьяняще сладко. Целовал медленно, бережно и в этом чувствовалась какая-то грусть, словно всё вокруг умирало, оставляя их двоих держаться друг за друга. Как это всё могло бы ощущаться, будь оно настоящим? Каково обнимать, целовать Сяо Чжаня, не задумываясь, ради чего он это позволяет? Наверное, хорошо. Безумно хорошо быть его счастьем. Тем, кого он искренне сгребает в объятия, кому улыбка настоящая, самая красивая и взгляд честный. Сяо Чжань чуть отстранился, оплёл руками шею, пальцами чуть массируя. — Устал? Ибо чувствовал, что больше не в силах, словно послушная марионетка, продолжать играть в чужую игру. Что-то уродливое скручивалось внутри его души. Что ещё Сяо Чжаню от него нужно? Зачем продолжает целовать, обнимать, заботиться? Какие цели он преследует теперь? И на что ради них готов? Что-то светлое и чистое внутри ещё боролось, отчаянно трепыхалось, но проигрывало вытесняющей болезненной одержимости. — Сними, — Ибо чуть дёрнул футболку Сяо Чжаня за края, предлагая ему закончить самому. — Я не… — Сними, — горечь, что разливалась по венам, ощущалась почти физически. Податливость Сяо Чжаня вызывала эйфорию. То, как он послушно стянул через голову футболку, будило что-то низменное, животное, адское. Сильный и независимый, но готовый ради своей цели стать абсолютно послушным. Он правда пойдёт до конца ради чего-то своего? Желание, обида, злость смешались в какой-то единый комок внутри и стали неотделимы. Как клубок змей, жалящих друг друга. Этого человека хотелось оттолкнуть и прижать сильнее, уничтожить и уберечь, ненавидеть и любить. Сяо Чжань, наполовину обнажённый, выглядел очень хрупким и даже обманчиво уязвимым. Ибо провёл ладонями по голой груди, обвёл ореолы твёрдых сосков. Крупные и тёмные, вокруг волоски. Спустился ниже, погладил впалый живот, и мышцы чуть дрогнули от касания. Ибо схватился за пряжку ремня, чуть оттягивая. — Я не думаю, что нам… — предпринял вялую попытку Сяо Чжань. — Почему нет? Я хочу, — Ибо дёрнул за пояс штанов, притягивая ближе. — Ты ведь тоже? Ты хочешь меня, не так ли? Разве ты не говорил, что я нравлюсь тебе? Сяо Чжань не ответил. — Тогда ложись, — приняв молчание за согласие, скомандовал Ибо. Нависнув сверху, он держал обе кисти Сяо Чжаня прижатыми к кровати. В момент, когда, тот послушно лёг, сердце Ибо достигло кипения. То самое уродливое внутри него ликовало своей правоте, прорываясь наружу. — Ты действительно готов лечь под меня и раздвинуть ноги? Глаза Сяо Чжаня в удивлении расширились, и Ибо горько усмехнулся, видя в этом подтверждение своих слов. — Ну ты и мразь, Сяо Чжань! — он сильнее стиснул запястья. — Знаешь, то что ты готов дать себя трахнуть, не делает тебя таким… — Ибо проглотил ругательства. — Но то, что ты пытался убедить меня в том, что испытываешь ко мне какие-то чувства… Я недооценил твою волю к победе. Но знаешь что, я пожалуй воспользуюсь твоим щедрым предложением. Ибо просунул колено между ног Сяо Чжаня, отпустил одну его руку и грубо дёрнул ремень джинсов, так что тело под ним дёрнулось. — Раздевайся! — рявкнул Ибо, а уже через секунду отшатнулся, чувствуя боль от прилетевшего в челюсть удара. В глазах потемнело и налилось яростью. Ибо снова кинулся вперёд, навалился всем весом на Сяо Чжаня и сцепил его руки над головой, так сильно сжимая запястья, что скорее всего останутся синяки. Сяо Чжань больше не сопротивлялся, дышал тяжело и смотрел внимательно. — Отпусти, Ибо. Внутри от этого спокойного, но твёрдого тона что-то надломилось. Что он делает? Что он сейчас собирался сделать? Ярость, злость, гнев, секунду назад пожирающие сердце, отступили, оставив только невыносимую боль. В секунду разжав ладони, Ибо отшатнулся словно от раскаленного железа и попятился назад. Когда в спину упёрлась голая стена, он сполз по ней, садясь на пол и пряча лицо в ладонях. ******* Артур Чэнь Фэйюй сидел на диване и молча исподлобья наблюдал, как человек в штатском достаёт из комода пластинки Джо Дассена, Рикардо Фольи, Фрэнка Синатра. Его сестра выдала по телефону целую тираду гневных ругательств и буквально приказала приехать сегодня к ней. Жэнь Минь бледной тенью стояла, подпирая спиной стену и, кажется, боялась вздохнуть, как будто не сама лично рассказала жене Высшего Руководителя о запрещённых пластинках. После свадьбы они поехали в загородный дом, принадлежавший Чэнь Фэйюю. Он думал, что после всей этой суеты, фотографов, журналистов и бесконечных пластиковых улыбок, тихий и уютный дом для отдыха, вдали от города, им подойдёт лучше, чем квартира в зеркальном муравейнике. В ней в принципе нужна перепланировка. Жэнь Минь понадобится личное пространство для её хобби — всех этих алмазных мозаик и самодельных свечей. Она как-то показывала ему — действительно красивые и пахли вкусно, особенно одна, с ароматом кедра. В доме Чэнь Фэйюй налил им вина, приглушил свет, аккуратно вытащил из волос своей жены многочисленные шпильки и украшения, помог снять свадебное платье. И она дрожала, когда он целовал ей плечи, дрожала, когда спускался поцелуями ниже и когда на руках нёс в постель. Другая. Под пальцами другая. Под губами. В ту ночь они едва ли не первый раз по-настоящему поговорили. Жэнь Минь рассказала про свою дислексию и про то, что дома у неё разбит целый сад разных цветов. Спросила почему у хомяка такое странное имя — Навуходоносор. Чэнь Фэйюй в свою очередь рассказал о том, что в детстве мечтал попасть в спортивную сборную по волейболу, а также увлекался плаванием, но получил травму спины, и мечты так и остались мечтами. Однако спорт он любить не перестал, поэтому и стал телевизионным комментатором на соревнованиях. То ли первый разговор по душам, то ли вино создали настроение, но Чэнь Фэйюй достал из комода пластинку с его любимой Une vie d'amour. Подойдя к жене, он приложил свой палец к её губам, с тихим «только тссс» потянул её на середину комнаты и обвил руками тонкую талию. Жэнь Минь сначала застыла испуганной ланью, косясь на проигрыватель, но потом всё-таки неуверенно обняла хрупкими запястьями его шею и позволила себя вести. В какой-то момент пришлось прогнать из своей головы образ Хан Со Хи с которой они много раз вот так кружили в танце, наслаждаясь друг другом. Жэнь Минь была другая, совсем не похожая на ту, чей образ он бережно хранил в своём сердце, но она стала его женой и заслуживала соответствующего к себе отношения. Резко перехватив её руку, он покрутил девушку вокруг своей оси и наклонил, чуть нависая сверху, сокращая расстояние между их губами. А сейчас Чэнь Фэйюй смотрел, как с хладнокровным лицом разбивают то, что ему дорого. Незаконное и вредоносное. Прекрасное. — Я думаю, вам не стоит пить перед тем, как ехать к госпоже Лю, — заметил один из людей его сестры, указывая на бутылку в руке Чэнь Фэйюя. Тот улыбнулся, сделал ещё один демонстративный глоток, а потом поднялся и швырнул бутылку в сторону говорившего. Мужчина успел увернуться, и стекло осколками разлетелось, ударяясь о стену. — Тебя кто просил думать? — Чэнь Фэйюй ткнул пальцем ему в лоб. — Твоя башка создана для того, чтобы двери ей выбивать. Пошёл вон отсюда и прихвостней своих забери! Сидите в машине и ждите, когда я выйду, как и положено послушным пёсикам. Когда закрылась входная дверь, Чэнь Фэйюй повернулся к жене. Жэнь Минь всё также стояла вжавшись в стену. Смотрела на разбитые пластинки на полу, на осколки бутылки и на уродливое красное пятно от вина. Так резко образовавшаяся тишина раздражала, как будто уши в момент перестали слышать. Чэнь Фэйюй подошёл ближе, буквально нависая огромной чёрной тучей над миниатюрной девушкой. Сверлил её взглядом какое-то время, всё пытаясь понять. — Зачем? — Это неправильно, — тихим голосом ответила Жэнь Минь, испуганно смотря ему в глаза. — Эти песни запрещены, у нас много прекрасных отечественных исполнителей, в чьи тексты заложен правильный смысл, чья музыка побуждает сердца гореть верным огнём. Я должна была, это мой долг. Чэнь Фэйюй склонился ещё ближе, и Жэнь Минь опустила взгляд, вжимая голову в плечи. — Я, я… — продолжила она и голос дрогнул. — Я думаю, партии лучше известно, что правильно, а что нет. Ведь единственная их задача — забота о стране и народе. Забота о нас. Чэнь Фэйюй долго молча смотрел на перепуганную девочку перед собой. — Жэнь Минь, — он позвал, и она снова подняла на него глаза. — Ты счастлива? Девушка удивлённо моргнула, как если бы её спросили голубое ли небо, или вращается ли Земля вокруг Солнца. — Конечно, — ответила она, не раздумывая. — А как же иначе? Чэнь Фэйюй усмехнулся и легонько поцеловал её в макушку. — Сказочная дурочка.