Счастливые люди

Сяо Чжань Тогда Последние недели прошли, как в аду. Сяо Чжань старался держаться — жить своей обычной жизнью, приветливо улыбаться людям и не пропускать занятия в университете, а в это время внутри из последних сил боролся с накатывающей волнами паникой. Порой с ней удавалось совладать, а иногда она выливалась в дрожащие прямо на лекции руки или холодный, липкий пот по спине. Мать арестовали по обвинению в госизмене. Приехали ночью и забрали прямо из постели. Даже одеться не дали, в одной сорочке вывели. Поводом послужило частое общение с послами других стран и их жёнами: банкеты, приёмы. А причина крылась в отце. Они хотели заткнуть ему рот, чтобы перестал обвинять новое правительство в попытке отобрать у людей их права, задушить свободу слова, национализировать частный бизнес, навешать кучу запретов и влезть во все сферы жизни своих граждан под предлогом заботы. Отец пошёл на все их условия, подписал то, что сунули ему в руки, отказался от всего, что имел и во что верил взамен на свободу жены. Они обещали. Но Сяо Чжань никак не мог отделаться от ощущения, что должно случиться что-то плохое. Хотелось уже перепрыгнуть во время, когда они сядут в самолёт и улетят отсюда, как можно дальше. Навсегда. Дорога к загородному дому, обычно спокойная и живописная, сегодня казалась мрачной. Деревья, раскачиваемые ветром, выглядели словно фигуры людей, размахивающие руками в попытках остановить его. Сяо Чжань открыл окно и впустил в салон холодный воздух. Камера считала номер автомобиля и ворота автоматически плавно разъехались в стороны. — Что за…? Во дворе дома стояло несколько чёрных автомобилей. Вокруг них не меньше десятка человек в масках. Сяо Чжань повернулся к водителю, собираясь спросить, но почувствовал, как в ребро упирается что-то твёрдое. — Выходи, — холодно скомандовал Сы Чуайсин, новый водитель и охранник, работающий у них с тех пор, как Би Ханг вышел на пенсию. — Ну, живей! Сяо Чжаня буквально вытолкнули из машины и тут же подхватили несколько рук, втаскивая в дом. В нос сразу бросился запах чего-то металлического, ржавого, едкого. Взгляд опустился вниз — фигура на полу и тёмная лужа крови. Сяо Чжань узнал шофёра своего отца. Рядом в неестественной, изломанной позе с чёрной точкой ровно посередине лба, лежала госпожа Минь — горничная, которую Сяо Чжань знал с детства. Она строго ругала его за неиспользование подставок для кружек и угощала домашним мандариновым джемом, а теперь смотрела в никуда остекленевшими глазами. — Иди, — Сяо Чжаня снова толкнули в спину, заставляя пройти в одну из комнат. Откуда-то послышался крик. Громкий, пронзительный, рвущий воздух, и Сяо Чжань не сразу осознал, что кричал он сам. В углу в одной изодранной сорочке лежала его мать. Вся в засохших чёрных кровоподтёках, гематомах и глубоких порезах. Обезумевшим взглядом он шарил по неестественного цвета коже — серо-голубой. Почему кожа серо-голубая? Ноги изломаны. На руках нет ногтей. И только лишь лицо никак не тронуто — ни царапины, ни синяка. Рядом с ней лежал его отец, телом будто пытаясь обнять свою жену. Сяо Чжань согнулся пополам, поддаваясь рвотному позыву, с ужасом смотря, как содержимое его желудка разбрызгивается по полу отвратительными смердячими пятнами. — Ну хватит, хватит, — человек в такой же чёрной маске, как и у остальных, по-отечески, заботливо, похлопал по спине. Сяо Чжань поднял глаза. Чёрная ткань скрывала нижнюю половину лица, но глаза… Улыбались. — Благодарю за содействие. Послышался приглушённый хлопок, а после что-то тяжёлое завалилось на пол. Сяо Чжань обернулся — его водитель уродливо корчился, дёргая ногами и закрывая руками живот. — Оставьте нас, доложите, что всё сделано. С мальчишкой я сам. Мужчины, стоявшие в дверях, разом кивнули, и вскоре послышался рёв уезжающих машин. — Ты такой красивый, — щеки коснулось тёплое после выстрела дуло пистолета. — Такой нежный, утончённый, как твоя мать. Была. Теперь посмотри — уродство. Дуло медленно прошлось по щеке и спустилось к шее, нырнуло под ворот рубашки, чуть оттягивая его. — Сколько тебе? Я ведь читал… Уже девятнадцать, кажется. Скоро ты возмужаешь, твои черты огрубеют и больше не будут такими нежными, словно лепестки цветка. Властная рука в коричневых кожаных перчатках надавила на плечи, заставляя опуститься на колени. — Открой рот, милый. Сяо Чжань замер, не реагируя. Не протест, просто тело едва слушалось, деревенея. — Не заставляй меня терять терпение, — дуло пистолета больно упёрлось в губы, заставляя их разжаться. — Не упрямься, будь послушным мальчиком. Остывающая сталь огладила язык и мягкую кожу щёк, проникая ближе к горлу, раздражая нёбо. Сяо Чжань в ужасе смотрел на человека перед собой, боясь шевельнуться. Казалось, это длится бесконечно. Мужчина, не разрывая зрительного контакта, всё шарил пистолетом во рту, иногда второй рукой оттягивая волосы. — Ты даже не плачешь, — пальцы мягко скользнули под глазами, словно убеждаясь, что там сухо. Ноздри забивал тяжёлый запах кожаных перчаток. — Разве ты не должен сейчас обливаться слезами? Так твоё лицо стало бы ещё красивее. Сяо Чжань хотел, он правда хотел плакать, но сам не понимал почему не может. Слёзы словно застряли внутри, запечатанные страхом. Дуло пистолета выскользнуло изо рта, прекратив терзать горло, оставив после себя липкий привкус металла. Сяо Чжань не успел сделать даже полноценный вздох, как ощутил сильный удар в живот. Боль разнеслась по телу мгновенно, скрутила внутренности. Волосы с силой оттянули назад, фиксируя голову неподвижно, заставляя смотреть в глаза. Мужчина перед ним тяжело задышал, его шея покрылась красными пятнами, зрачки расширились. Он чуть согнулся, напрягаясь и мелко вздрагивая всем телом. Сяо Чжань понял — это его единственный шанс. Рывком подняв руки, он сцепил их замком и сверху ударил по держащему его запястью. Пальцы разжались, выпуская волосы. Не теряя ни секунды, он схватил вторую руку, резко выворачивая её. Пистолет с глухим стуком отлетел в угол комнаты, а его обладатель стал резко заваливаться к полу, вскрикивая от боли в суставах. Дальше всё происходило, как в тумане. Тело, закаленное годами тренировок, казалось действовало отдельно от разума, нанося удары и уворачиваясь от встречных, пока в конце концов, противник не отлетел к столу, ударяясь о его край затылком. Маска слетела, обнажая лицо. Затуманенным от удара взглядом на Сяо Чжаня смотрел мужчина не старше тридцати, с крупным носом и маленьким ртом. Сяо Чжань попятился назад, склонился над трупом своего водителя, быстро доставая из кармана ключи от машины, думая о том, сможет ли вообще её завести. Ирония состояла в том, что умея управлять самолётом, он не знал как водить автомобиль. **** Сейчас Ван Ибо — Что ты делал потом? — спросил Ибо, всё ещё не до конца осознавая услышанное. Он так и сидел у ног Сяо Чжаня, сам не понимая почему. Кровь остановлена, порезы перебинтованы, но он всё ещё бережно держал в своей руке чужую стопу.  Ибо знал об убийстве семьи Сяо. «Конкуренты» — так стояло во всех заголовках и это никогда не вызывало вопросов. — Я пришёл к Би Хангу, — тихо ответил Сяо Чжань. — Единственному человеку, оставшемуся у меня тогда из близких. Ибо невольно напрягся. Он помнил пожилого шофёра. Видел его много раз, когда учился в школе. Сначала даже думал, что это и есть отец Сяо Чжаня — так непринуждённо и тепло они общались. Но он помнил и другое — это имя в списке террористов, устроивших бойню на площади Белых Мотыльков. Акция «Диалог», организованная партией «Верный Путь», задумывалась как открытое обсуждение с гражданами интересующих их вопросов. Но вместе с теми, кто пришёл поговорить и поддержать идеи нового правительства на площадь вышли и протестующие — огромная толпа, чьё возмущение быстро переросло в хаос, а затем в насилие. Мирная встреча обернулась террором. В памяти всплыли кадры из новостных выпусков: искажённые яростью лица, подожжённые бутылки, стеклянная крошка витрин магазинов и двадцать четыре бездыханных детских тела. После ухода дискредитировавшего себя прошлого правительства и прихода к власти партии «Верный Путь» в стране почти сразу разгорелись споры о допустимости вмешательства спецслужб в личную жизнь граждан. Ибо помнил яркие выступления отца Сяо Чжаня и других противников изменений. Но сам он видел всё в ином свете. Если бы в его детстве существовала система распознавания лиц, то тех, кто угрожал его семье, нашли бы, и отец остался бы жив. Поэтому Ибо не понимал этих дискуссий. Если человеку нечего скрывать, то зачем ему бояться камер? Национализация бизнеса так же не казалась ему катастрофой. Он осознавал минусы, но верил, что при правильном подходе это может сократить социальное неравенство, ослабить влияние монополий, обеспечить стабильность во многих отраслях и предотвратить массовые сокращения. — Би Ханг этого не делал, — фраза словно прорезала воздух. Ибо поднял голову. Сяо Чжань смотрел исподлобья. С обидой, горечью. — То, о чём ты сейчас думаешь. Это всё не правда. Всё, во что людей заставили поверить — не правда! — Разве его не было на площади? — Он ведь думал, что идёт на мирную демонстрацию! — Сяо Чжань ответил очень резко, почти криком. Замолчав, он сделал несколько глубоких глотков воздуха прежде чем продолжил спокойнее. — Би Ханг состоял в десятках интернет-сообществах, где тысячи людей обсуждали политику и выражали недовольство планами правительства. Я был тогда слишком зол и напуган, чтобы задумываться. Всё, что они писали, казалось мне правильным. Если бы Би Ханг не запрещал мне выходить из дома, я бы тоже, не раздумывая, пошёл на тот митинг. Тогда я не замечал очевидного — они все были одинаковые. — Кто? — не понял Ибо. — Обсуждения в этих сообществах. Как под копирку, понимаешь? Как будто кого-то клонировали раз пятьсот и заставили писать похожие тексты и комментарии, объединяя под ними множество людей, создавая ощущение, что ты не один. Что ты среди большинства. — Боты? — Ибо нахмурился. — Да, и специально обученные люди, чья цель сводилась к одному: вывести как можно больше граждан на митинг. Профессиональные психологи, они знали какие слова использовать, какие нервы затрагивать. — У тебя есть этому доказательства? — Я десять лет своего существования потратил на поиски. Что-то в этой фразе больно кольнуло внутри. Десять лет. Существования, не жизни. — А на митинге, — продолжил Сяо Чжань, — толпа вышла из-под контроля. Люди, изначально собравшиеся на мирную демонстрацию, поддались влиянию массы, её общим эмоциям. Но кто-то эти эмоции там создал искусственно, Ибо. Дал всему толчок, бросив первый камень. Кто-то, кто преследовал именно эту цель. — Когда сто человек стоят друг возле друга, каждый теряет свой рассудок и получает какой-то другой, — Ибо на автомате процитировал Ницше. Он хорошо знал об эффекте толпы, как об отдельном организме. Человек, попадая в неё, часто перестает мыслить индивидуально и автоматически начинает делать то, что делают все вокруг. Дикий зверь, притаившийся в каждом из нас, вырывается наружу и, гонимый адреналином, чувствует свою безнаказанность. Внутри толпы спокойный и рассудительный в обычной жизни человек может стать агрессивным и абсолютно иррациональным, принимая единую направленность идей, растворяя собственное сознание в массе. — Многие погибли в давке, покалечились в драках, — голос Сяо Чжаня дрогнул. — А потом прогремели те взрывы. На фотографиях, которые показали всей стране, Би Ханг стоял со взрывчаткой в руках. Это ложь, Ибо, клянусь! Этот человек, он бы… Он никогда бы этого не сделал. Понимаешь? Я думаю его выбрали потому что он был близок нашей семье. Но это фальшивка, дип-фейк, в которую поверила вся страна. И ты… Просто… Никто из них ведь так и не узнал, что идея прийти на площадь им самим даже не принадлежала! Её вложили им в головы и повели на поводке на убой. Ибо смотрел на Сяо Чжаня и видел, как тот нервно до ранок кусает губы, как сбивается его речь от волнения, как прерывается частое дыхание. Хотелось схватить его, прижать к своей груди, дать успокоиться, передохнуть. И в то же время приказать замолчать, не плести очередную хитросплетённую ложь. — В следующие несколько дней всех выживших участников митинга арестовали, — Сяо Чжань продолжил говорить, собравшись. — Всю страну заставили верить, что это были террористы. Обнародовали ложные переписки с призывами к теракту, выставили мутные фото с камер, подчеркивая, что преступников удалось поймать только благодаря тому, что акцию «Диалог» снимала пресса, и их лица засветились на камеры. Опубликовали имена жертв и возвели в лик святых погибших школьников. Всё это было преподнесено так, что если бы существовала система распознавания лиц, если бы государство имело возможность большего контроля граждан, всего бы этого не случилось. Теперь каждый год мы отмечаем этот день, как день памяти жертвам терроризма, но на самом деле — это день, когда власть укрепила свои позиции за счёт жизней невинных людей. Сяо Чжань замолчал. Внутри Ибо звенела какая-то пустота, словно ссора, осколки вазы на полу, рассказ о родителях и Би Ханге вытянули из него все силы. В услышанное про восстание верить не хотелось. В конце концов, никаких доказательств ему так и не предоставили. То, что Сяо Чжань рассказал, никак не хотелось укладываться в привычный мир Ибо, тот мир в котором царил порядок и закон. Не будучи слепым, он понимал, что система, в которой они живут, далека от идеала. Строгость, надзор, карательные меры, всё это присутствовало, но для Ибо цель оправдывала средства. Бесплатное образование, не делящее учеников на бедных и богатых, а дающее шанс каждому; отсутствие криминала, благодаря обилию камер и строгому наказанию; чистые, ухоженные улицы; прививаемый с детства патриотизм. При старой власти Ибо не всегда мог досыта наесться, при этой он жил в лучшем комплексе страны. Он понимал, что последнее эгоистично и не может считаться критерием, но внутреннее ощущение того, что было плохо, а стало лучше, побороть не мог. Надежнее, сытнее, безопаснее. «Те, кто готовы отказаться от основных свобод ради временной безопасности, не заслуживают ни того, ни другого» — в голове ожили слова Бенджамина Франклина, соперничая с немым вопросом: сколько правды в рассказе Сяо Чжаня, и есть ли она вообще? И именно в этот момент Ибо осознал одну простую вещь — независимо от того что из услышанного соответствовало действительности, а что нет, одно было абсолютно точным. — У тебя никого не осталось... Сяо Чжань практически одновременно потерял всех близких ему людей. Мать, отца, Би Ханга. Ибо знал каково это, когда уходят те, кто тебе дорог, оставляя тебя одного. — Мгм, — Сяо Чжань кивнул, и его лица коснулась вымученная улыбка. — У меня даже себя не осталось. Чужая биография, чужая история. Хотелось рассказать обо всём хоть кому-то, поделиться, прокричать, что всё вокруг ложь, но рядом никого не было. Тан Юньшен вслед за своей девушкой уехал учиться на самый север Китая и вступил там в партию. Сун Цзиян так ни разу и не позвонил. Родители… А теперь не стало и Би Ханга. Я… Сяо Чжань замолчал, словно на мгновение потерялся в собственных мыслях. — Я будто вдруг очнулся посреди огромной пустыни, где нет никого, кто протянул бы руку. — Как ты жил? Сяо Чжань пожал плечами и так привычно, как часто делал, обхватил себя руками. Ибо интуитивно всё это время ненавидел эту его привычку. Теперь он понимал её корни. — У меня осталась цель. Я жил ею. Боль не отпустила, но в какой-то момент ты больше не проваливаешься с каждым шагом в зыбучие пески, понимаешь, что можешь идти. Ибо не знал, что нужно отвечать или что правильно сейчас сделать, он даже не понимал, что должен думать или чувствовать. В голове словно чёрным вихрем кружили вороны, и он никак не мог их успокоить. Подняв голову, Ибо встретился глазами с Сяо Чжанем. Поймал своё отражение в их влаге. В ней дрожала мольба быть услышанным, понятым. Он не знал, готов ли верить. Слишком много лжи уже было сказано, слишком многое замерло между ними, но сейчас хотелось, чтобы Сяо Чжань просто не смотрел так. Не обнимал себя руками, потому что больше некому. Хотелось, так сильно хотелось сказать ему то, что он надеялся услышать. Но Ибо не мог. Щеки коснулась тёплая рука, нежно, очень бережно погладила щёку, и первым порывом было прижаться к ней, поддаться, потянуться за её хозяином. — Ты не веришь, — с печальной улыбкой едва слышно произнёс Сяо Чжань. Не вопросом, утверждением. Озвученным фактом. Рука на щеке дрогнула и отпустила. Забрала с собой тепло, а боль оставила. Пожалуйста, забери и её тоже. Почему это случилось так быстро? Как он смог так легко прорасти в самое сердце, корнями обвить и сжать, не выпуская? Капканом, удавкой. Ибо ещё раз зачем-то осмотрел уже перебинтованную ногу. Приподнял, убеждаясь, что не проступает кровь. Сяо Чжань чуть дёрнулся, освобождаясь. — Ты в порядке? — спросил Ибо, смотря, как ступня касается пола. — Нет. Мне больно.