Штормовое предупреждение

Феликс       Я вскарабкиваюсь на байк и сажусь на пассажирское. Кожаная обивка сиденья скрипит от моих суетливых движений, и я не знаю, как мне расположить себя так, чтобы поменьше соприкасаться с Хваном. Руки сами хватаются на задник мотоцикла, а ноги не с первого раза находят металлические подножки. Хван сразу же переводит мои кисти себе на талию, но я резко выдергиваю те назад. Тело слегка ведет, и я вцепляюсь в задник покрепче.       Сначала смешок, такой довольный, какой мог бы издать только сытый кот, награди его бог даром ехидничать. А потом, лишь секунда, и Хван уже выкручивает ручку газа, дергая байк. Тело швыряет, и я вписываюсь своим шлемом в его затылок. Руки инстинктивно возвращаются на место.       «Место? Разве моим рукам место на нем?» Я задаюсь этим вопросом с самой первой нашей встречи, но до сих пор не нахожу на него ответа.       Прохладная кожа перчаток касается моих пальцев, складывая их в замок на его животе. Я стараюсь не думать о том, как ощущаются под тканью его натянутые мышцы пресса. Не кубики, четкие линии мышц.       Стараюсь не думать - не значит, что у меня получается.       Ощущать шлем на голове непривычно. Словно вакуум от внешнего мира. Звуки улицы в нем слышатся так, как будто бы меня в вату засунули. Легкая клаустрофобия, а не чувство безопасности.       С Хваном все точно так же.       Зачем я делаю все это? Я ведь хотел начать жить тихо и правильно. Ходить на работу, встречаться с нормальными людьми, да даже лапшу дешевую есть, а не вот это вот все. А когда Хван снова дает легкого газа и эта металлическая штуковина утробно урчит, я лишь сильнее прошлого напрягаюсь. Совсем не то, что я себе представлял.       А что я себе представлял? Что будет как на велосипеде? Что он покатит его ногами? То, как выглядит байк, полностью идентично тому, какое впечатление производит сам Хван. Дорогой, непредсказуемый и опасный. А я не настолько наивен, чтобы полагать, что такие, как он, это про одно лишь показательное бунтарство. Хван — про проблемы. От него ими за версту несет.       Наигравшись с ручкой газа, Хван не рвет с места, а скорее крадется по спальному району. Плавно, словно дает мне привыкнуть к пробирающемуся под одежду ветру. Моя кофта чуть задирается вверх, но я никак не решаюсь ее поправить. Не знаю, рассмотрел ли он в зеркале, или сказался опыт, но Хван дергает рукой свой визор и еще сильнее сбавляет в скорости.       — В штаны ее засунь.       — Я сам разберусь, что засовывать себе в штаны.       — Я не дам тебе больничный, — дергает он головой, и его визор захлопывается сам.       Я чуть приподнимаюсь, держась за его плечо одной рукой. Второй же кое-как заправляю кофту.       А потом дергаю головой так же, как он. Но мой визор не слушается. Так, словно знает, что я здесь чужак. Я дергаю еще. И еще, и еще, и еще раз перед тем, как Хван протягивает к нему руку, сильно выворачивая плечо назад. Гибкий, однако.       Перед тем, как визор захлопывается, я слышу его недолгий и звонкий смех. И сразу же чувствую себя неуклюжим подростком, которого взяли покататься на чужой крутой игрушке.       Но у меня никогда не было друзей с мотоциклами. У меня вообще всегда было очень мало друзей. Я просто не успевал заводить их в бесконечном количестве новых школ.       Минуя последний поворот во дворы, Хван здорово прибавляет в скорости. Безумный рев двигателя, резкие ускорения на безлюдных дорогах и скоротечные паузы на светофорах — грязная езда. Такая ему очень подходит. Я изредка кидаю взгляд на спидометр. Его стрелка еще ни разу не перевалила за шестьдесят миль, но все это все равно кажется мне таким… безответственным? Вызывающим?       Слишком вызывающим. Красуется, гад. Я пытаюсь сдержать свое недовольство, но внутри меня уже закипает злость от его беспечности. Почему не останавливается хотя бы на тридцати? Почему он такой резкий?       Почему он может позволить себе не цепляться за жизнь? Почему я, блять, должен выгрызать каждый свой год? Блять, господи, да почему так? Почему? Почему?!       Хван плавно снижает на очередном желтом светофоре. А я замечаю, как его рука на секунду дергается к газу на загоревшемся красном.       Я всерьез размышлял о тридцати милях? Теперь я свято уверен в том, что не будь здесь меня, он спокойно бы выжимал больше сотни. Если продолжит так и дальше, то до своих «тридцати» он просто не доживет.       Хван чувствует каждый наклон, контролирует каждый подскок. Не едет, а танцует на асфальте покрышками. Я совсем его не понимаю, но какая-то часть меня отчего-то хочет побыть им всего на минуту.       Я подавляю это чувство практически сразу. Это неправильно. Мне нельзя как он.       Мне с ним нельзя.       Нужно быть серьезным и ответственным. Не позволять себе забываться. Ни на минуту не позволять, если я не хочу в который раз собирать чемоданы.       «Правда нужно?» — когтистой лапой скребется в голове.       «Нужно», — наяву киваю я собственным мыслям.       Но помимо избитого «почему» и «нужно», у меня еще просто немерено дохуя всяких нельзя! Нельзя выделяться. Нельзя светиться. Нельзя жить так, как хочу. И если я еще хоть раз ошибусь, он сразу же найдет нас.       Найдет, и мама опять будет плакать, вцепившись в мое плечо дрожащими руками. А я пообещал себе, что так больше не будет.       Я маме пообещал.       Я буду вести себя тихо. Я надену очки вместо линз. Я заработаю денег. Я должен. У нее только я.       Я, что так сильно похож этими чертовыми волосами на ублюдка отца. Перекрашу. Завтра же возьму и схожу за краской. Может, у Хвана спросить, каким тоником он свою голову заливает?       Хотя какой там тоник, Хван явно заливает себя чем покрепче. Весь Хенджин — как крепкий виски. Так, что морщишься, но допиваешь до дна. Залпом. Такой жгучий, такой пьянящий, такой, что забываешь обо всем на свете после глотка.       Как только мы сворачиваем на узкую аллею, я позволяю себе отпить беспечности у Хенджина. Всего один рваный глоток, но это мне помогает.       Напряжение постепенно теряется. Теряется, как то немногое старое барахло, что мы с матерью забывали в придорожных мотелях. Я наконец перестаю бояться, перестаю судорожно цепляться за Хвана и теперь просто наслаждаюсь поездкой.       Огни набережной проплывают мимо, словно мерцающие звезды. Ветер скользит по неприкрытым участкам тела, охлаждая раскаленные докрасна мысли. С каждым поворотом, с каждым ускорением я все больше проникаюсь этим странным и прекрасным ощущением драйва. Это что-то новое, волнующее, что-то, что я определенно хочу еще хоть раз повторить.       И я бы соврал сам себе, если бы сказал, что это было единственное, что я хотел бы повторить с Хваном.       Свободный, оторванный от земли, от всех своих забот и проблем. Я словно наяву чувствую вкус жизни на своих плотно сжатых губах. Такой острый и пьянящий, давно забытый мной вкус. Его я хочу смаковать бесконечно.       «Слишком быстро, сбавь скорость!» — временами кричу через шлем, словно надеясь этим вернуть себе прежний настрой. Но голос мой звучит до смешного фальшиво. Гораздо честнее было бы крикнуть: «Еще!»       С каждым скачком эндорфина я изо всех сил уверяю себя в том, что я тут просто изучаю, чтобы понять, как не надо жить. Да, лишь немного кислорода, и потом я снова задушу себя верхней пуговицей скучной однотонной рубашки.       Пока я борюсь с противоречиями и собственными демонами, Хван сворачивает на дорогу, которая, кажется, ведет к дикому пляжу. Честно говоря, я ожидал от поездки чего угодно, но только не этого.       «Ветер в волосах, шум прибоя, романтика, так что ли?», — думаю я с сарказмом, а потом понимаю: да, так оно и есть. Хван заглушает двигатель и катит мотоцикл ногами, как в кино, к самой воде. Я, конечно, стараюсь сохранять на лице недовольное выражение, но, черт возьми… так красиво! Ночной пляж, освещенный лунным светом, кажется совсем волшебным. Каким-то пленительным и бескрайним.       Мы не вязнем в песке, потому что Хван предусмотрительно ведет байк по деревянной дорожке. «Ну вот, все-таки умеет думать», — отмечаю я про себя.       Он тормозит сразу же, как твердый настил кончается. Я размыкаю свои руки, но остаюсь сидеть на мотоцикле. Размыкаю руки и сразу же понимаю, что это — мое главное «не хочу» этой ночью.       Выставив подножки, Хван слезает с мотоцикла. Снимает шлем, вешая его на ручку. Встряхивает головой, запускает пятерню в спутанные волосы. Я же жуть как не хочу вляпываться в очередную глупую сцену, и в этот раз застежки шлема на моей стороне. Мне хочется возмутиться, спросить, зачем он меня сюда притащил? Сказать, что все это несерьезно и мы тратим время впустую…       Но потом он поворачивается ко мне лицом, и я вижу его силуэт на фоне бескрайнего океана. Слов никаких у меня больше не остается.       Он выглядит таким свободным, таким… счастливым? Я же выгляжу, как затравленный зверек, который боится хоть на секунду ослабить контроль над своей жизнью. Если я еще хоть раз позволю себе такое, отец снова меня найдет. Найдет и пересчитает все мои кости. По одной, за каждый побег. Хмыкаю сам себе: «Переломает немало».       Наверное, я правда сильно завидую беспечности Хвана. Но при этом я просто не могу не признать, что меня тянет к его хаосу. Тянет к его легкомыслию. К нему, блять, тянет!       Я вздыхаю, старательно выпрямляю затекшую спину и кидаю взгляд на луну. Эта ночь уже и так до краев полна нереальности и ошибочных решений. Но, боюсь, эта поездка — лишь верхушка смертоносного айсберга.

***

      — Зачем мы здесь? — не выдерживаю, стараясь придать своему голосу оттенок раздражения. — Тратим время. Завтра на работу, между прочим.       Вру. Нагло и прямо в глаза. Мне хочется только благодарить. Я давно не дышал полной грудью.       Хван усмехается, огибает меня сбоку и облокачивается на сиденье мотоцикла. Пожимает плечами и останавливает взгляд на воде.       — Расслабься. Жизнь — это не только работа, знаешь ли.       Злит. Злит настолько, что я зубы стискиваю.       — Ну, конечно, как все у вас просто! — скрещиваю я руки на груди. — Делаю что хочу и ничего мне за это не будет!       Хван поворачивает голову в мою сторону и окидывает меня снисходительным взглядом. Так, словно отвечает на все мои недовольства лишь одной легкой полуулыбкой.       Зрачки непомерно широкие. Такие, что почти не видно янтарной радужки. Как у чистейшего зла. Как у того самого, который с яблоком и деревом. Но я все равно засматриваюсь, чтоб его…       — Не ври, что тебе не понравилось.       — Давайте уточним, что именно мне должно было понравиться? Проснуться от разрывающейся в ночи трубки? Стать заложником человека, обещающего ревом адского байка разбудить мою мать? Или нет, постойте, ну конечно же! Сорваться на пляж посреди ночи?       — Адский мотоцикл? Типа как у призрачного гонщика? — восклицает он, как ребенок, решивший, что его похвалили. — Мне нравится.       — Нет, типа как у идиота, который решил погонять на спортивном по пляжу…       — Нравятся дорожники? Я куплю.       «Куплю». Вот так просто? Мы с ним и вправду из разных миров. Я копейку к копейке собираю, чтобы было на что хлеба купить, а он «куплю».       — Лучше мозги себе купите, — показательно отворачиваюсь к океану.       Волны о берег. Выдох и вдох. Я хорошим человеком пытаюсь быть, а он плохим уже стал. Он все испортит. Я снова окажусь за бортом нормальной жизни, а мама снова будет плакать. Никакие глаза такого не стоят, даже самые яркие. Не стоят, поэтому свои я закатываю. Хван словно мысли мои читает и съезжает с темы денег:       — Ладно, твоя взяла, но с последним-то что не так?       — Правда не понимаете?       — Нет, просвяти.       — Я вам не проповедник, и я требую объяснений. Зачем все это? — спрашиваю я.       — А разве не очевидно? — говорит он с притворным удивлением в голосе. — Мы с тобой, мотоцикл, океан, звезды… Где ты еще такое увидишь?              — Все у вас замечательно, но один пункт лишний.       — Мотоцикл? — вскидывает брови так, как будто правда не понял.       — «Мы», — отвечаю на выдохе, а голова обреченно падает вниз.       Сама. Случайно. Не хочу, чтобы он понял, что это от сожаления, а не от усталости.              — Да хватит тебе, просто посмотри, — фривольно касается он моего подбородка и задирает тот вверх. К звездам.       Едва взглянув, я сразу же признаю: в одном он не ошибся. Красиво. В городе такого никогда не увидишь. Россыпью, по всему небу. Так много, что завораживает.       — Красиво, — не отнекиваюсь. Ни к чему это. Он все равно бы понял, если б соврал. — Но еще больше мне бы сейчас понравилось спать у себя дома, в кровати! А не видеть свой кошмар наяву!       — Даже так? — смеется он так чарующе, что я даже немного отпускаю его грешки.              Всего на секунду. На большее — не заработал. Ни он, ни я.       — Хорошо, мы хоть сейчас можем вернуться в твою кровать. Мне там тоже понравилось, — касается он моего бедра, и я брезгливо трясу ногой.       — Вам скорее стоит отправиться в тюрьму за похищение человека.       — Похищение — это когда тебя похищают, — ухмыляется так, чтобы я точно понял, что сам виноват. Снова.       Но я не сдаюсь. Я научу его манерам. Я научу его слову «нет». Себя научил, и с ним получится.       — Или заставляют куда-то поехать под угрозой чего-то.       — По будням — дайвер, по-выходным — юрист?       — Думаю, это базовое знание для людей, которые вынуждены общаться с вами.       — Туше, — несколько раз кивает он сам себе.       — Знаете такие слова?       — Тебе нравится думать, что я тупой? Фетиш такой?       — Мои фетиши не включают в себя людей вашего толка.       — Да? А что включают? Я неплохо подстраиваюсь под чужие вкусы.       — Ага, той ночью заметил. Кстати, как себя чувствуете? На байке не больно сидеть? — показательно стучу я по его месту, многозначительно скосив взгляд на обтянутую черными скинни задницу.       Хван так искренне и по-детски теряется, что я вынужден закусить губу, чтобы не сдать себя улыбкой.       — Да врешь ты все, — отмахивается он рукой, а я уже на пределе. Сдерживаюсь изо всех сил, пытаясь не засмеяться. Хочется помучить в отместку.       — Почему же? Мне все очень понравилось, да и вы не жаловались.       — Хорошо, тогда давай повторим, — копирует он мой стук по байку, а потом опирается руками по обе стороны от меня.       Мотоцикл слегка дергается на подножках, и я хватаюсь за его плечи в поиске баланса.       — Мне, может, на песок лечь? — скашивает он глаза в сторону. — Мот не удержит, если на нем будем. Ну, чего застыл?       Застыл? Скольких же повидал этот металлический конь? И как себя чувствуют те, после которых он выяснил, что не удержит? Сбрасываю с него руки, возвращая расстояние между нами ладонью.       — То есть вы не помните, что мы тогда делали? — не отступлю, не надейся.       — Ты в шахматы играть умеешь? — задает он странный вопрос.       — Да.       — А я — нет. Значит, вариантов не так много, — отстраняется он на шаг назад.       — Ну… В шашки все умеют играть.       — Так, значит, в шашки играли? А минуту назад говорил о другом, — делает он ход в этой партии.       — Почему же? Вы спросили про фетиши, и вот я рассказываю. Может, меня только шахматисты и заводят? Вот мы и выяснили, что вы не подходите, — мысленно нажимаю я на кнопку шахматных часов.       — Король ходит на два поля в любом направлении.       — А сказали, что не умеете, — обманный маневр. Он, конечно же, поведется. Он вообще, как я успел заметить, довольно ведомый.       — А ты сказал, что меня поимел. Кто врет? — выглядит таким довольным, будто бы уже победил.       Но у меня никогда не выиграет человек, который уверен, что король ходит именно так.       — Король может ходить только на одну клетку в любом направлении, подучите основы, — я рад, что победа за мной.              Рад же?       — Искупаться хочешь? — меняет он тему так резко, что я не успеваю подумать, а не гамбит ли это?       — Вода холодная.              — Я горячий.       — Так охладитесь, если вам надо.       — Ладно, — тянет он вместе с курткой, скидывая ту на песок.       А вот я бы на ручку повесил. Ну он-то у нас богатый, новую купит.       — Штаны оставить? Или сам снимешь, ну, как той ночью?       — Вы их сами с себя стянули и, пока тащили, чуть не разнесли мне комнату, — смахиваю с кофты невидимые пылинки и пытаюсь выглядеть равнодушно.       Пытаюсь, даже тогда, когда вслед за его кожанкой летит и футболка. Правда пытаюсь, когда лунный свет падает на его рельефные плечи. И штаны его я действительно снимал сам…       — Тогда сниму и сейчас, — переходит он к пряжке ремня. — Сам, — тянет так, будто что-то, да все-таки помнит.       И то, как плавно он это делает, сразу подсказывает: он точно знает, как делает. Знает, как он хорош, когда лишает себя одежды с легкой небрежностью. Его волосы подсвечивает яркий месяц, а я уже и не знаю, короны ему не хватает или рогов.       Если короны, то мотоцикл ему вместо трона. И тогда я — самая настоящая попавшая в беду принцесса. Принцесса, так плотно увязшая в дерьме, что уже и не выбраться без волшебного поцелуя с пистолетом. А если рогов, то пусть он меня и пристрелит.       — Давай, Ликси, вылези из своего затяжного сна. Пятьдесят лет спустя ты будешь жалеть, что у тебя не хватило смелости искупаться!       — И откуда это?       — Из будущего, — подмигивает он.       — Вам самим от себя не смешно?       — Частенько. Но я ведь сказал, что со мной будет весело, — вприпрыжку стягивает он с себя и штаны, и ботинки.       Не смотрю ниже торса. Не смотрю, но и без того хорошо знаю, какой он на ощупь чуть ниже.       — Ладно! Только чтобы ваш внутренний ребенок успокоился, а потом мы сразу поедем обратно!       И кому на самом деле я внушаю это? Ему? Себе? Чем больше смотрю на него без одежды, тем сильнее плывут мои мысли. Кинет какой заблудший прохожий спасательный круг или прямо сейчас утону?       — Как скажешь, — пожимает он плечами. — Я и отвернуться могу, если ты такой недотрога.       — Да пошли вы, — стягиваю я через спину кофту, а потом слезаю с байка, чтобы перейти на собственные штаны.       Спорный выходит протест. Очень спорный. Краем глаза вижу, как Хван проходится взглядом по моему телу. Стараюсь не думать о том, что я вообще делаю.       Здесь.       С ним.       Уже сам хочу побыстрее окунуться с головой в прохладную воду. Успокоить пульс. Мысли освежить контрастом температур. Хван же не дожидается и уверенно идет к берегу.       Его силуэт переливается в свете луны. Его прямо с неба подсвечивают. Его волны встречают, как старого друга.       Не закидывают пеной, а обнимают. Только сейчас понимаю, почему он такой умиротворенный, когда погружается. Он свою стихию нашел. А я, кажется, встретил свою погибель.       Распрощавшись с кроссовками, замираю взглядом на его спине. Хочу спросить еще после той ночи. Почему его тату — это лишь одно большое крыло? Что за мрачный символизм? Второе где потерял?       Заходит по живот и рыбкой уходит под воду. Не всплывает так долго, что я уж было думаю, что утонул. Дергаюсь к берегу, но он вдруг выныривает. Выдыхаю. И не знаю, ругать ли себя за то, что выдыхаю без единой злобной мысли да еще и с облегчением? Он резко вздергивает головой, и с его волос в стороны разлетаются капли. Улыбается.       Как же он, блять, улыбается…       — Не спи, красавица! — кричит, рукой подзывая к себе.       Не верю, что делаю это. Не верю, что шагаю ему навстречу. Чувство такое, будто я очень долго спал, а он за две ночи заставил меня наконец-то проснуться.