Штормовое предупреждение

Феликс       Вода обжигает кожу, когда я делаю первый шаг. Небо накинуло на себя покрывало из звезд, но для меня не найдется ни теплой постели, ни мягкой перины. Волны набегают на ноги, заставляя вздрагивать всем телом.       Холодно или страшно?       Нужно было остаться на берегу, нужно было сказать ему «нет», нужно было остаться дома. Нужно было и его оставить валяться на той грязной улице. Нужно было вообще на сто замков закрыться и из дома не выходить.       А теперь все. Теперь вот он я. Здесь стою. Ну как, стою. Шагаю. Левой и правой. Все дальше, все глубже. Левой и правой, в ответ на кричащие в голове мысли. Левой и правой, по удару сердца на шаг.       Оборачиваюсь на байк, на разбросанные возле него вещи. Не мои, Хвана. Свои я сложил аккуратной стопкой. У меня не так много приличной одежды, чтобы разбрасываться ей. Кидаю взгляд на дорожку из досок. Если пешком назад, то, может, к утру доберусь. Если прямо сейчас пойду. Если перестану от берега отходить… Глазами от суши к воде и обратно. Ищу причину для того, чтобы просто взять и уйти. Но нахожу лишь ту, что заставляет остаться.       Вон она, с волнами играется. Причина.       Хван пропускает воду между пальцев, уделяя этому столько внимания, будто меня здесь и вовсе нет. Поднимает руку к звездам, а я, словно завороженный, слежу глазами за тем, как вода стекает вниз по его локтю. Омывает его жилистые предплечья и размывает мои мысли до жидкой каши. Мозг не сотрудничает, отдает права сердцу. А сердце, такое глупое, стучит, и как будто не знает, что совсем скоро будет разбито. Осколками посечет то немногое, что еще не изранено. Стеклом разольется по жилам, а мне потом эту мозаику не склеить вовек.       Со мной все понятно, я «на один раз» не умею. А с Хваном что? У него небось ни с кем дважды и не было. В душ сходит и сразу забудет. Все понимаю, осознаю хорошо, а потом снова смотрю на то, как он плавно перебирает пальцами в воздухе и любуется лунным светом. И я не уверен, он ли смотрит на звезды, или же звезды глядят на него. Стою и любуюсь вместе со звездами. Стою и любуюсь им.       Капли отсчитывают секунды. Прошло пять, у меня есть еще пятьдесят пять на то, чтобы передумать. Пока стою, уже сорок. На тридцати надоедает и Хвану. Стоя по грудь в воде, он кидает на меня испытывающий взгляд.       Нервы натянуты, словно шкоты. Хлипкие совсем, свое отходившие. Такие, которые уже стерты, с нитями, выбившимися из тугого плетения. Пару раз коснись — и порвутся. Нужно было мысли свои на швартовочные тросы сажать, чтобы ночами к нему не причаливали. Чтобы волнами не накатывали.       Не чувствую себя обнаженным, пока он не проходится по мне взглядом. Он долго держался. Целых тридцать секунд строил из себя дельфинчика, развлекаясь с капельками. А теперь ухмыляется. Капельки надоели. Акула хочет поиграть с чем поинтереснее.       — Идешь? — без издевки, по-дружески так.       Да я лучше сразу в постель, чтобы он мне на утро не перезвонил. Не хватало мне еще с ним дружбу водить.       Его волосы, темные и влажные, липнут к изящной шее. Строит из себя тестостеронового мачо, но внешне не соответствует. Слишком он плавный, немного манерный, совсем не такой. Чем больше думаю о том, как идут ему длинные волосы, тем больше хочу коснуться их рукой.       Уже почти по горло в воде. По горло сыт тем, что никогда не получаю то, что хочу. И если сейчас не рискну, то сам себе руки на горле сомкну.       Разгребаю руками воду и подхожу совсем близко. Стираю этими же руками границы и делаю то, что первым в голову пришло. Делаю то, что мешает мне видеть его лицо. В одно касание убираю его мокрые пряди в сторону и замираю. Простое движение, без подоплеки. Сам не знаю, зачем сделал. Захотел и сделал. И только потом подумал, как выглядело.       Глупо. Очень глупо.       Но я настолько устал, настолько сожрал себя мыслями на берегу, что теперь просто стою рядом с ним и чувствую себя крайне спокойно. За секунду окончательное решение принял и уже даже почти от последствий абстрагировался. Выпил крепкий коктейль из эмоций, а в нем оказалось слишком много сорокоградусной беспечности. Так много, что перепил. До краев ей наполнился, и как дальше, не знаю. Голова с утра заболит, но аспирин не поможет. Хван вот привыкший, ему нормально будет. Он и сам противный, похлеще, чем аспирина таблетка. Улыбается стоит, специально медлит. А потом головой встряхивает, и пряди опять на лицо. Ну и пусть так и будет. Пусть как хочет будет…       Ну чего же ты замер, Хван? Твоя очередь, Хван! Удиви меня, Хван! Не сбавляй оборотов, жми на газ! Покажи мне, каково это — оказаться в постели со звездой. Сам покажи! Не прощу себе, если сделаю решающий шаг.       Понимает без слов и обхватывает меня за талию. Чуть склоняет голову набок, заглядывая в глаза исподлобья. Смотрит томно, дышит рвано, но внаглую не берет, на себя не похож. В комнате моей он решительней был. Так уверенно вел, что я на отказ не решился. Но как до дела дошло, то он отрубился. Тогда я смеялся с него, а теперь робею настолько, что с себя же смех и берет. Но вместо этого лишь хмурюсь и злюсь.       На него? На себя? Как разобрать, когда с каждой секундой все сильнее запутываюсь?       — Чего ждете? — выдаю слишком провокационно и вздернув подбородком. Так, словно ждать уже не могу. Будто только этого мне и надо. Будто только так и хочу.       Хочу, чтобы решил за меня. Хочу, чтобы решил в своем стиле. Пусть давит, пусть ведет, пусть заставит! Чтобы противно, чтобы больше никогда не хотеть. Сделать себе же больнее и больше никогда к этому не возвращаться.       К нему не возвращаться и к нему не хотеть. Ни телом, ни разумом.       Его губы трогает едва заметная усмешка, а в глазах словно вспыхивает молния. Добился того, чего так хотел. Получил и ликует. Не ему о цене думать, ва-банк тут только я.       «Победил», — так он решил, я в этом уверен. Так же непоколебимо, как и уверен в том, что он ошибается. Он тактик, а не стратег. Это не он победил, это я сам себе проиграл.       Он резко хмыкает, выпуская воздух через нос, словно стряхивая с себя всю ту чушь, которую я себе напридумывал. А потом я чувствую на своих губах соль океана. Легкое касание, а не девятибалльный шторм. Его губы мягкие и холодные, мои же горят. Я так искусал их по дороге сюда, что очень сильно печет. Изнутри печет. Все тело вспыхивает. Я изнутри весь в царапинах, а поцелуи его словно соль на мои раны.       Отстраняется на секунду и еле слышно проговаривает мне в губы:       — Ждал, пока ты решишь, что это тебе выбирать.       Прикусывает мою нижнюю и ухмыляется. Ловит баланс между «грубо» и «нежно». Серфит касаниями, как истинный профи. Уже было думаю, что на этом и остановится, как вдруг меня кроет сладкой волной от живота и до горла. Кроет сразу же, как он прижимает ближе, развращая невинность своего поцелуя. Углубляет, мнет губы мои. И мне до истомы, мне до дрожи в ногах. У меня руки в тряске заходятся от того, как его ладони скользят по мне под водой.       Я же своими ищу лишь опору. Нахожу ту у него на плечах. Ловлю каждое движение губ, обвожу языком верхний шарик пирсинга и удивляюсь, как в первый раз. Все еще ново. Да и когда бы привык? Только с ним на металл натыкался, но и его всего раз целовал. Теперь вот, второй. Не холодит ни разу, лишь раскаляет. В горле копится тревога и нет места воздуху. Никогда меня так до него не целовали. Никогда бы не подумал, что можно вот так.       Нравится, господи боже, как же с ним нравится!       С ним по-другому не может. Он словно создан для того, чтобы стоны у людей выбивать. Волны шатают мое тело, Хван расшатывает мой разум. У воды с ним отличный дуэт. Такой слаженный, даже ноги подкашиваются. Да так сильно, что уже не понимаю, от прибоя ли так ведет или от него самого.       Подхватывает меня на руки. Ничего не вешу в воде. Ничего не стою для Хвана. Понимаю это. Совсем бы дурак был, если бы не понимал. Но так сильно хочу забыться, что готов и продешевить.       Жмет ближе к себе. Языком дразнит. Горячий настолько, что во льдах не остыть. Вода не холодит кожу. Кожа кожу греет. Крепче сжимаю его в ответ. Не хочу отпускать. Не хочу, чтобы заканчивалось. Когда совсем оттолкнет, тогда и подумаю.       Едва ли отстраняется, чтобы поймать воздуха в легкие, и я вижу, что глаза его — тьмы поволока. А в зрачках — только я. И не видно в них ни этого океана, ни того, как двое друг в друге тонут.

***

      Уровень воды все ниже, а шаги его все тяжелее. Хочу соскочить и дойти до берега сам. Не дает. Руками все крепче впивается в мой зад и несколько раз чуть подбрасывает. Плевал я, как выглядит. Гораздо приятнее видеть, как напрягаются его мышцы, удерживая мой вес на себе.       Дойдя до береговой линии, наклоняет меня к песку. Ногами держусь за его торс, но спиной подаюсь назад. Получается не сильно аккуратно и осторожно.       Ну, он пытался. С осторожностью у него вообще сильные не лады.       Спиной чувствую шероховатый песок. Мелкие ракушки, камешки — все это впивается в кожу, но я быстро привыкаю. Не до того сейчас. Сейчас только до Хвана, нависающего надо мной на расставленных руках. В его глазах лишь одно желание: обладать. У меня — подчиняться.       Прохладная вода множит мурашки на наших телах. Капли воды с его волос падают на мое лицо. Он замирает. Слышу, как переводит дыхание. А для меня каждая капля как пытка. Я так разгорячен, что словно наяву вижу, как от каждой из них валит пар. Особенно шкварчит от тех, что скатываются по моему впалому торсу вниз.       Его руки скользят по моему телу, ощупывая каждый изгиб, каждый сантиметр изнывающей огнем кожи. Снаружи — холодный бриз. Внутри — пекло. Легкие прикосновения, почти невесомые, сменяются сильными и уверенными. Слегка прикусывает у шеи и сразу же зализывает языком. Втягивает губами кожу, да так, что завтра точно проявится след. Давлюсь сдавленным стоном, но не останавливаю. Замажу, но его не прерву. Ни за что, не сейчас, когда так хорошо…       Мои руки не отстают. Они блуждают по его мокрой коже, очерчивают рельефные мышцы. Замираю лишь на секунду, когда пальцы касаются легкой шероховатости. Шрамы? Откуда они?       Это странно. Еще в ту ночь удивился. Как его гладкой коже могли такие росчерки достаться? У таких золотая ложка в заднице, а не металлическая пряжка на косяке двери висит. И я никогда не поверю, что и в его жизни нашелся тот человек, что так варварски попортил идеальное тело своей тяжелой рукой.       Жмурюсь оттого, что снова себе все порчу старыми ранами. Больше вопросами не задаюсь. Так и сгорают неозвученные в его прикосновениях. Нет мне до чужих шрамов сейчас дела. У самого таких полно. Сам весь в рваных бороздах. Хорошо еще, что синяки все давно сошли. Не хочу, чтобы жалел. Не хочу, но до сих пор помню, где были самые сильные. На ребрах, на каждом их выступе. Хван ни о чем не спрашивает, только пару раз пальцами оглаживает. Словно тоже их видит, или знает, где должны были быть.       Не ему их залечивать. Ему только новые оставлять.       Нежно целует мои крепко сжатые веки, и мне отчего-то становится легче.       Не ему меня чинить, ему больше пристало ломать.       Он не целитель, он — буря, он — ураган, он — сметающий все на своем пути шторм.       Хван чувствует, что я остываю. Чувствует, что напряжение уже вовсе не то, что ему нужно. Не там, где хотел бы. Он дергает губой, и я словно слышу, как он мысленно матерится.       Злится? Но я ведь не виноват!       Опускает руку ниже моего живота, словно подсказывая, где на самом деле должно быть напряжно, а где совсем и не надо. Уверенно обхватывает рукой снизу, и меня всего дергает. Выгибает под ним. Лопатки об острые камни, а мысли вразлет. Затылком чувствую, как утопает в мокром песке голова. Не дает проморгаться, оглаживает вверх и вниз, и я больше не в силах чувствовать что-либо, кроме бешеного притока крови в паху.       Пару дразнящих движений, и он почти получает желаемое. Еще пару вверх-вниз, и я очень желаю лишь одного: его.       Заполошно прогоняю ночной бриз через изголодавшиеся по воздуху легкие. Ведь кислород я терял уже трижды, наверное. Именно так ощущался каждый наш затяжной поцелуй. Тогда — губы в губы. Теперь — мои лишними стали, а его — на моем животе. Опустится ниже или не станет? Касаюсь ладонью его волос, сам направляю ниже. Напрягается и не слушается. Только пальцами по готовому мне проходится, и я уже выть хочу, оттого как мне нетерпеливо и колко. Поднимает голову. Смотрит в глаза. Улыбается, блять. Ловит мой взгляд и специально пальцы липкие облизывает. Перекатывает пирсинг по нижней губе и наслаждается тем, как внимателен я, когда он пробует мое выступившее желание на вкус.       — Попроси, и я сделаю, — шепчет он, нахально вздернув бровями.       Чувствую металлический вкус на своих губах. Так сильно закусил, лишь бы только стон не сорвался. Нахожу себя только на то, чтобы еще раз ладонью надавить на его голову. Из-под руки выныривает и надо мной нависает.       — Вслух попроси, — так вкрадчиво, что у меня крышу срывает.       Кажется, что волосы на голове уже дыбом. Так сильно наэлектризован молниями его глаз. Уже было хочу попросить, как взглядом цепляюсь за то, как он губу прикусывает. И только в этот момент понимаю — не станет. Просто дразнится. Просто смотрит на то, как далеко я позволю ему зайти. Не исключено, что расщедрится, если умолять стану.       Не стану.       Пусть и дальше строит крутого. Не хочет — не надо, я перебьюсь. Толкаю его в грудь, и он сразу же прижимает меня спиной к песку. Недовольно морщусь. Немного от острых горстей песка, впивающихся в кожу, и много от его самодовольства. В кровати и вправду получше бы было, но что уж теперь. Замечает и отстраняется.       Чуть стягивает щеку вбок, растягивая в сплошную линию ее ямочку. Его скула сразу же делается еще четче. Недовольство ему к лицу. Этому лицу, все, блять, отлично! Но от этих его «горячо — холодно» мне хочется волком выть. Решаю: хватит с меня! Игрушке надоело, игрушка хочет обратно на пыльную полку, а не качаться на качелях и дальше. Дергаюсь, чтобы встать, но он не дает и снова отталкивает меня на спину. Позвоночник простреливает от очередного неровного камня. Отрезвляет. Теперь я твердо намерен уйти.       Хван немного сужает глаза, будто что-то прикидывает про себя, а потом заводит руку мне под поясницу и тянет к себе. Маневра не понимаю, но и сфантазированный отпор не даю.       Хочет ближе? Отлично, сразу бы так!       В одно движение меняет нас местами, и теперь уже я оказываюсь сверху. Уступает комфорт? Ради очередной галочки и спинки не жалко, так что ли? Но я не так часто в комфорте, чтобы совсем уж от его галантности отказываться. Но я ему и не изнеженная девчонка, чтобы коленки беречь. Ставлю одно на песок, и черт бы побрал его игры, но теперь я целую сам.       И только тогда, когда чувствую, как растягиваются его губы, понимаю: угодил в западню. Хозяин выпустил собачку на волю, но поводок не снял. Все то время, что я отыгрывал мнимое несогласие, он лишь к открытому «да» меня и вел. Хотел, чтобы я сам. Чтобы потом на него не свалил. И теперь такой довольный, будто бы в казино выиграл. Поставил все на зеро и сорвал куш. И где уж теперь разобрать, хорошо поступил или плохо? Как уж теперь разобрать, когда разум накрыло цунами?       Но в одном я успел разобраться. Он и вправду умеет подстраиваться. Из наступления в поддавки. Из короля в пешки. Есть в нем все же что-то от шахматиста. В остальном же — он загадкой так и остался. Ухмыляюсь от несвоевременной иронии, а его язык проходится по уголку моих губ. Нравится, когда улыбаюсь? Ну так и не расстраивай меня больше. Не хитри.       Два вдоха на выдох. Его руки плавно опускаются мне на талию, и я с поводка хозяйского враз срываюсь. Скидываю ошейник послушного мальчика и сам даю себе команду «фас». Прижимаю его к песку и коленом развожу его ноги в сторону. Поддается, не артачится и не останавливает. Удивил, получилось. В который раз удивил. Немного отстраняюсь и прохожусь взглядом. Разгорячен до предела, зрачки шальные, но тело — покорное. Ластится ко мне сам, и я даже теряюсь: неужто и вправду согласен и так? Дает мне вести, но я всем нутром чувствую, что контроль этот обманчив. Разве хоть кто-то может его контролировать? Да ему непомерное эго такого ни в жизнь не позволит. Так что работает, только пока он того хочет. А как надоест ему, так снова внизу окажусь. Оттого не медлю и резко подтягиваю его бедра к себе. Решения принимает он быстро, мне за ним никогда не угнаться. Но пока, вроде, фору дает. А то расстояние, что еще есть между нами, и вовсе пропадает из-за того, как крепко у него стоит.       Все же даю себе секунду, но не для того, чтобы еще раз все взвесить. Просто интерес берет, а было ли так же, пока снизу был я? И черт его знает, было или не было. Хван однажды просто сведет меня с ума. У мотоцикла его — разгон три секунды до сотни. У самого Хвана — две секунды от хищника к жертве. А у меня всего одна, да и та на то, чтобы прямо сейчас не лишиться рассудка.       И секунда эта начинается ровно тогда, когда с пляжа доносится писклявый рингтон моего мобильного.

***

      Телефон в моей куртке, где-то на берегу, надрывается и вибрирует, вспарывая тишину, как доска волны. Я вздрагиваю и отрываюсь от Хвана. В его глазах непонимание и злость. Он хмурится, словно его прервали на самом интересном месте. Словно? Да так и есть! Только прервали далеко не его одного.       — Хуй забей, — раздражается он, снова притягивая меня к себе.       Но я не могу. Этот звонок как маяк мне. Как сигнал о том, что еще немного — и разобьюсь о скалы. Уйду на дно, и не поднимут меня наверх никогда. Напоминание мне, что когда «хорошо», тогда точно не для меня.       Точно знаю: мама звонит. Может, проснулась и просто меня не нашла? А может, прямо сейчас молит о помощи? Может, прямо сейчас в судорогах заходится и не может до лекарств дотянуться? В скорую не наберет. Скорой данные нужны. Мама никогда наши там не оставит.       Дергаюсь вверх, но Хван ногами сжимает. Смотрю на него, на телефон смотрю. И ненавижу себя за то, что позволяю себе хоть на секунду задуматься о том, что на том конце трубки может быть «не серьезно».              Мысленно бью себя по щекам. Нельзя игнорировать! Очень хочу, когда он рядом. Очень хочу, чтобы всю ночь с ним одним. Очень хочу, но, блять, не могу!       Всего один раз не отвечу, и случись что — никогда себе не прощу. Вдруг не помогу, вдруг не успею?       — Это… это моя мать, — чувствую, как дрожит мой голос. Оправдываюсь? Зачем я оправдываюсь? Расхотел — так бывает, не умрешь, Хван!       Последний раз вниз смотрю. Последний раз, словно запоминая. А потом отталкиваюсь от его коленей ладонями и поднимаюсь на ноги. Он даже рук не успевает вытянуть, чтобы остановить. Он только на локтях поднимается и глазами сжигает. Вижу, как напряжены его плечи. Вижу, как зол. Очень зол.       Оставляю его одного лежать на берегу. Рад бы был и себя оставить, хотя бы телом, но мысли не позволяют. Мысли домой ведут.       — Ну и что? — бурчит он вслед. — Она переживет, если ты перезвонишь позже.       — Слово даешь, что переживет? — выходит слишком злобно, но я и без того взвинчен донельзя.       — Вернись ко мне, хватит, — оставляет он меня без ответа.       И это его «хватит» — такое простое и пленительное. Такое, словно я и вправду надумываю без конца. Такое, что вставляет палки в колеса моей решимости, но и те не круглые вовсе. Конструкция изменилась, теперь квадратные. И не едут они теперь. От него, блять, никак не сдвинутся.       Прикрываю глаза. До пяти считаю. Раз пять до пяти считаю.       Если мама звонит в такое время, значит, что-то случилось. Когда ушел, не набрала, значит, даже Хван и его байк не разбудили. Значит, разбудило другое.       Что-то? Кто-то? Не могу думать здраво.       — Отвезите меня домой, — прошу на выходе и ставлю этим жирную точку.       — Ты серьезно? Сейчас? — тянет Хван с неохотой и весь кривится.       — Да, прямо сейчас. Я могу и пешком, если откажете, — отвечаю сдержанно, но вижу, как мои руки трясутся, когда к вещам тянусь.       Хван ничего не отвечает. Просто встает и идет к одежде. Поднимает ту с песка, встряхивает резкими движениями. Одевается намного быстрее, чем раздевался. Несколько раз раздраженно дергает шлевки джинс. Ширинку застегивает не с первого раза. Слышу, как шипит, когда она давит на его неудовлетворение.       Молча натягиваю свои вещи. Чувствую, как его взгляд обжигает мою спину, но сам он молчит. Развернувшись к нему лицом, вижу, что в его глазах больше нет страсти. Только холод и равнодушие. Даже злости больше нет. Ничего в них нет.       Понимаю. Все кончено. Едва ли начавшись, разрушено до основ. И кто знает, будет ли у нас когда-нибудь второй шанс.       Нужен ли мне этот шанс?       А ему нужен?       Достаю телефон из кофты. Десять пропущенных от мамы. А я услышал только один. Сердце сжимается от чувства вины. Боже, какая же я сволочь!       Хван заводит мотоцикл и ждет. Отточенными движениями сдергивает для меня подножки и протягивает шлем.       — Перезвони, — кивком указывает на крепко сжатый в моей руке телефон. — Я подожду, — еще равнодушнее и сразу натягивает шлем.       Беру свой и отхожу немного в сторону. Набираю номер. Слушаю гудки, и тревога нарастает с каждой секундой. Не берет. Кидаю новый дозвон.       — Ликси, ты где, милый? Ты в порядке?       «В порядке», как же. В обратном.       — Да, все хорошо. Вышел воздухом подышать. Ты как?       — Проснулась воды попить, а у тебя из-под двери сквозняк. Я окно зашла закрыть, вдруг опять забыл и простудишься, а тебя нет. Ты в безопасности?       Не верю в ее слова. Обманывает, чтобы переживал меньше. Но я знаю, как она от кошмаров вскакивает. Знаю, как во сне кричит. Я вот не кричу. Я давно во снах себе голос сорвал, и никак он в голове моей не восстановится. Не злюсь на нее, знаю, отчего такая.       — Да, мам. Скоро буду.       — А почему не предупредил? Ты же знаешь, что было в прошлый раз! Сколько раз тебе повторять, что так нель…       Не могу снова слышать это «нельзя», потому обрываю на полуслове:       — Скоро буду, мам. Со мной все хорошо, мам.       — Ладно, — слышу, как недовольно вздыхает. — Я жду.       Вешаю трубку первый.       Ни черта со мной тут не хорошо! Сам черт тут передо мной без одежды лежал, а она мне: «простудишься». Сам, сука, свои ноги развел, а мне прошлое каждый раз настоящее портит. Да жарко мне, как в аду! И вот теперь я уже закипаю. Лучше бы она так заботилась, когда меня отец до потери сознания избивал. Лучше бы сразу ушла, а не на таблетки подсела. Но нет, она только глаза закрывала и плакала. Но я плакал громче.       Думаю, а потом сам себе ужасаюсь. Что я несу? После всего, на что она решилась ради меня? Она мне поверила. Поверила, что я уже взрослый и смогу ее защитить. А я в окно свалил ночью. Свалил и не подумал о том, как ее приступ эпилептический от ужаса хватит, когда решит, что не сам ушел. Когда решит, что отец нас нашел.       Как я могу, блять, так думать?! Как я могу думать о том, что взаправду могу побыть с Хваном вдвоем? Что могу просто взять и сорваться с ним ночью, когда он меня пальчиком поманил? Не сразу, но осознаю: чертов Хван, это все он. От него мудачеством заразился. Хорошо, что мать позвонила. Хорошо, что еще чего подцепить не успел.       Возвращаюсь к байку. Надеваю шлем и складываю руки на Хване.       «Господи, поскорее бы эта ночь блядская закончилась!» — как никогда искренен я в своей молитве.