Штормовое предупреждение

      Наматываю желтые волосы на кулак и тяну на себя. Тело подо мной выгибается и заходится в рваных вздохах. Мозг в рассинхроне с глазами. Кадры реальности не успевают за картинками фантазии. И не желтые уже волосы, нет. Цвета утреннего песка, выбеленного солнцем. Понимаю, что оттенок в руке моей — ложь. Но я лишний раз даже головой не двигаю, чтобы не развеять. Еще сильнее к себе. До стона, до болезненного шипения. Перебираю пальцами пряди. Сухие совсем, прожженные дешевой краской.       У него не такие.       У него — самая дорогая «Кэнди». У него переливаются, когда недовольно головой дергает. Когда вскидывает подбородок и вверх хмуро смотрит. Когда весь ко мне с отвращением, а потом под моими руками плавится. А потом уходит прочь.       Оставляет меня одного. Оставляет жечь бензин напротив своей улицы. Оставляет один на один с ревом мотора, в котором так отчетливо слышно его отсутствие. Оставляет и просто уходит.       И я срываюсь. К ней. К той, что открывает мне дверь с виноватым и понурым взглядом. К той, что во всех мессенджерах в блоке стоит, потому что здорово проебалась. Спалилась, как последняя идиотка.       Настолько идиотка, что, когда увидела меня на пороге под утро, решила, что все простил и соскучился. Потаскался с другими, и все же вернулся. Потому что такая она вся неповторимая и особенная. Такая же особенная, как тысячи тысяч.       Но пять утра — это не то время, когда я могу заявиться к любой другой в гости, не ответив при этом хотя бы на один из вопросов. Тут могу. Тут она не вправе их задавать.       Знаю, что совсем себя с дерьмом смешал, когда сюда приперся. Самоуважение? Да нет давно. Для виду — всегда пожалуйста. Как на деле — так дешевка дешевкой. С гордостью чуток посражался, а потом и на это забил. Изменяла? Да похуй уже. Ни чувств, ни любви, ничего не осталось. Все это сами же извратили и с грязью смешали. Чистых в этой постели нет.       Ускоряю темп, вколачиваюсь в тело подо мной с таким остервенением, что меня даже ладонями стопорят. Здесь я не уступлю, здесь я не для того, чтобы кому-то понравиться. Здесь я для того, чтобы хоть ненадолго перестать думать о том, кто понравился мне.       Злюсь еще сильнее. На нее, на себя, на него. Злюсь на то, что думаю о нем, когда и не должен вовсе. Прочно засел в моей голове, как заноза, что теперь и не вытащить. Теперь мысли даже в стакане с виски не утопить.       Продолжаю, стиснув зубы. Нужно просто выпустить пар, это всего лишь физиология, а я просто чересчур возбужден. Немного запутался, так бывает. Скоро вернусь на нужную дорогу и забуду к нему поворот. Но каждая секунда превращается в пытку, и я даже закончить не в силах. В одном шаге от того, чтобы вообще не упал, особенно когда по глупости переворачиваю ее лицом к себе.       Не то. Не так. Не он.       Довожу ее до конца только для галочки. Все еще склонен думать, что если тебе изменяют, это не делает репутации тебе самому. Был не так хорош. Было тебя недостаточно. Было и не нужен теперь.       Никак не поймаю баланс в движениях для разрядки. Пробую разное, но до пика дохожу, только когда рисую поверх ее лица улыбающиеся глаза Ликси.       Полный пиздец.       Она с выдохом валится на постель. Удовлетворенная, наверное. Теперь не могу быть уверен в этом. Сам же чувствую лишь раздражение. Злость. Потому что понимаю: не отпустило, не помогло. Физика — да, но вот химия… Химия осталась там, на берегу. С ним осталась. И этот факт бесит меня больше всего на свете.       Валить нужно от него нахуй, на всех парусах сваливать. Пока совсем не увяз. Да только как, если не хочу?

***

      Деревянные доски пирса серые — как и небо над головой. Под ногами поскрипывают, потрепанные временем и солью. Солнце не слепит глаза, скрылось за тяжелыми облаками. Тучи словно невидимый груз, давят на плечи. Я так ждал, когда будет пасмурно, но когда получил желаемое, вдруг захотелось ярких лучей. Чтобы глаза выжигали, чтобы голову перегрели и мысли испепелили.       С соседних яхт доносятся обрывки голосов — смех, перебранки. Обычная предстартовая возня. Штормовое не передавали, напротив, дали добро, чтобы в воду выйти. На глубине погода получше, но, может, у берега еще распалит?       Молча прохожу мимо коллег. Отмахиваюсь от бессмысленных разговоров и рукопожатий. Лино говорит, что не пристало с конкурентами дружбы водить, но я все равно вожу. Я тут ни с кем не конкурирую. Мне ни жарко ни холодно. Мне, вообще, как-то странно сегодня.       Внутри скребется какое-то невнятное месиво из чувств и эмоций. Так и не смог ничего решить. Сто раз туда-сюда перелил, но ни к чему не пришел. До яхты нашей дошел, и уже хорошо.       Лино возится со снастями, что-то подтягивает, проверяет. Замечает меня и кричит так, что в ушах звенит:       — Вау, Джинни! Дева Мария, Иисусе! Глазам не верю, часы врут! Ты что, впервые не опоздал?       Отвечаю кивком и ухмылкой.       — Нет, не пойдем сегодня в рейс, ждать нам там урагана или еще какой бермудской херни!       Стопорит меня ладонью на трапе:       — Тут стой, дай сфоткаю, Пи не поверит же!       Слегка толкаю его плечом, полубоком протискиваясь на борт. Лино продолжает мастерски отыгрывать удивление, даже за сердце хватается. Добавляет в свой театральный сюжет сцену с обмороком и виснет у меня на плечах. Шагаю вперед, волоча его за собой. Пару раз взбрыкиваю, но держится крепко. Спины бы не расцарапал, если вдруг вниз соскользнет.       — Че молчишь? Нечего сказать тебе, да? — тянется лицом к моему уху, а потом как заорет: — Куда свалил вчера, гадость?       — А поздороваться? А обняться? А засосать меня после долгой разлуки? — отцепляю его от спины, и он сразу же преграждает мне путь спереди.       Складывает на груди руки и в два счета меняет дружелюбие на холодное недовольство.       — Где ночевал?       — В пизде! Лино, дай пройти! — толкаю его и усмехаюсь, потому что, считай, и не соврал.       — А выглядишь хуево! — кричит мне в спину, и я захожусь смехом.       Однажды на этой яхте хоть кто-нибудь не начнет мое утро с разговоров о том, как меня ночь потрепала. Но не сегодня. Сегодняшняя ночь по мне взаправду катком прошлась.       Наконец добираюсь до каюты и падаю на кровать. Ладонями закрываю лицо и несколько раз взъерошиваю волосы. Видимо, тело настолько отвыкло засыпать без похмелья, что сна ни в одном глазу. Дверь в каюту по-варварски распахивается. С ноги, что ли, снес? Улыбающаяся морда Лино протискивается в закрывающийся по инерции проем. Разминаю шею руками и резко сажусь. Ну давай, понеслась.       — А кто это у нас дома не ночевал? А кто это у нас такой взрослый? А кто это такой… — чем ближе подкрадывается ко мне, тем сильнее хмурятся его брови. — Это что, засос? Кто в наше время ставит засосы?       — Хани оставил. В благодарность за посещение его концерта, — расплываюсь в довольном оскале.       Но Лино с такой силой лупит меня по ноге, что я весь вздрагиваю и улыбка сменяется гримасой:       — Блять, ты сдурел? Больно!       — Шутить научись, и будет полегче. Ты ответишь мне, или будешь и дальше из себя школьника разыгрывать?       — Дай мне десять минут в тишине, и я приползу к тебе с охуенно-хуевой историей, — массирую пальцами ноющие виски и ладонью провожу по лицу.       — У тебя других не бывает, — еще раз долбит по моей ноге Лино и наконец сваливает прочь.       Вместо того, чтобы убаюкивать себя плавными покачиваниями яхты, я, возможно, впервые, задумываюсь о том, что именно расскажу Лино. Орать он будет одинаково сильно за каждую мою смену локации, но если совсем ничего не скажу, еще и отпиздит.       У всех окружающих меня людей какая-то неебическая потребность учить меня, как делать не надо. А когда спрашиваю, а как надо, то они и сами не знают.       Много думаю о всякой хуйне, рекорд почти поставил. Десять минут для того, чтобы разогнать себя до главного мученика мира и утонуть в жалости к самому же себе. Повод, может, и есть, но я свято уверен в том, что даже этот повод я и на том свете просто неебически заебал.       Жил же нормально! Ну, или пытался с улыбкой, а шло как попало. А в тот день, когда двадцать семь стукнуло, словно в клуб вступил. Решил впервые забить на двусмысленность даты и провести день, как и подобает тому, в который мы с Йеджи получили жизнь. Пять лет слезами захлебывался, потому что наш день рождения сделался днем ее смерти, а тут вдруг вздумалось, что пора отпустить. Одному за двоих отметить и отпустить. Но вместо облегчения лишь больше себя и возненавидел. Словно наконец проходку в заоблачную випку заполучил и с радостью по лестнице к ней зашагал.       Еще раньше сдаться хотел. Не вывозил. Хотел, когда Йеджи не стало. Очень хотел. Но вытащили же, наперебой пиздели, что она бы моей жертвы не оценила. Назвала бы меня мелким тупицей и подзатыльник отвесила. Старше на пять минут всего, а гонора было, будто на все десять лет. Вот только мне все-таки отмерило двадцать семь, а ей так двадцать два и осталось.       Еще раз последние пять лет жизни в голове прогоняю по кругу, и только сейчас понимаю, на каком участке припарковаться. Пасмурно за бортом, а на участке том солнце. Оно веснушки чужие множит и в глазах голубых отражается. И только это мне уснуть помогает.       Глаза открываю и в секунду иссыхаю от обезвоживания. Одежда и постель насквозь пропитаны потом. Каюта — как проклятая сауна, и я точно знаю, кого винить за выключенный кондиционер. Мысленно желаю Лино всех адских благ и шагаю на камбуз. Не трачу время на кружку, открываю кран и припадаю губами к воде. Утолив жажду, засовываю под кран голову. Через переливы воды слышу противный писк.       Отрываюсь от трубы и сразу же трясу головой, как мокрая псина. Ищу глазами источник. Тишина. Становится непомерно очково. В призраков я не верю, а вот в то, что спятил… Гипотетически мог.       Смахиваю рукой капли с лица и замираю. Снова пищит. Звук тонкий, жалобный. Что за хрень здесь творится?       Оглядываюсь. Опять пищит. Где, черт возьми? Снизу. Крысы? Блять, ненавижу крыс! Пусть валят нахуй с нашей яхты, пока из-за них ее ко дну не пустил!       Наклоняюсь и с опаской рассматриваю углы. Ничего. Писк становится громче. Борюсь с собой, словно с ветром, плавно лавируя ко столу. И вот оно. Жуткое нечто, свернувшись калачиком, сидит под столом.       Маленький, грязный, тощий комок шерсти, который надрывает глотку так, словно его заживо режут. Смотрит на меня по-лисьи суженными глазами и резко замолкает. Протягиваю к нему руку, и он с шипением пятится в темный угол.       Котенок. На яхте.       Смотрю на настенные. Два часа дня. Заказ был на десять тридцать. Просто короткая прогулка, так что, видимо, Лино сжалился и раскидал в одиночку. Ну или с Ликси, если тот вообще после вчерашнего нашел в себе смелость явиться.       Наспех прикидываю тайминг. Уже должны были причалить обратно. Вряд ли писклявый добрался вплавь в своем тесном мешке. Да и какой вообще шанс, что Лино не притащил его в перерыве? Точно знаю — ноль. Он его притащил. Пиздец тебе, Хо.       — Минхо! — кричу я так, что чувствую, как крик сотрясает бокалы на баре. — Ли, мать твою, Минхо! Сюда иди, блять!       Появляется почти сразу же, а на лице форменное изумление и праведное недовольство.       — Чего разорался, психованный ты кусок Хвана Хенджина? Это я орать должен, пока ты тут на массу давишь!       Без слов выражаю все свои эмоции одной мимикой. И пальцем резко тычу под стол. Железкой по зубам провожу нарочито громко. Сталь бьет по эмали, а я еле держусь, чтобы Лино железкой какой по башке не переебать. Пусть не делает вид, что его лапищи здесь ни при чем. Но он, сука, и вида не подает! А то, что выдает, меня лишь сильнее дезориентирует. Нарочито писклявым голосом тянет, сюсюкается, как с маленьким:       — Так вот ты где, Хенджини! — расслабленно выдыхает Хо, и я отчетливо вижу, как его разом покидает озабоченность и прежняя злоба.       Я непонимающе свожу брови. Что? Хенджини? О чем ты, придурок? Сам же меня из каюты и выкурил. Че за тон, блять?       Оставив меня без каких-либо разъяснений, Лино опускается на колени и тянет руку под стол. Пищащий комок вновь переходит на злобное шипение.       — Ну же, Хенчик, иди к папочке!       — Лино! Ну какого, блять, хуя? Ну наху-я-я?! — тяну я так, как не канючит даже самый плаксивый ребенок.       Мерзкая пищалка снова орет.       — Ты его пугаешь, агрессор ебаный! — цедит губами Лино, но тон его все такой же слащавый.       Грязное мелкое недоразумение сжаливается над просящим и само идет к нему в руки. Черная шерстка взъерошена, глазища замылены, а ведет себя так, будто чистокровный мейн-кун.       — Почему. Здесь. Блядский. Кот?! — не ору, но сокрушаюсь всей душой и телом.       — Блядский здесь только ты, не ори! — Лино гладит пушистое уродство, и тварь довольно мурчит.       Лино глядит на меня, как на кошачьего Ноя. Кот же смотрит, как на говно. Нет, нет, нет! Нахуй тебя, Лино! Бери свою тварь и пиздуйте оба с моего ковчега!       В камбузной арке появляется запыхавшийся Ликси. Глаза перепуганные. Даже дышит рвано. Весь паникой пропитан, и руки подрагивают.       — Что случилось? Все в порядке? Ой… — резко понижает он несвойственный внешности бас. — Это что, котенок?       Вижу, как в улыбке растягивается. Идет она ему все-таки. Каждый день бы смотрел. Каждый, но не сейчас. Прости, Ликси, но киску мы не оставим.       — Да, все окей! Щас выбросим пушистую крысу за борт и на обед! Угощаю! — скриплю я через плотно сжатые зубы и тянусь к коту.       Ликси хватает меня за предплечье и дергает на себя. Мерзкий кот довольно скалится и глядит мне прямо в глаза, мол: «выкуси!». Скалюсь в ответ. Кот шипит, а меня так и тянет загавкать. Был бы тут один Лино, непременно бы организовал.       — Вы пугаете его! — щебечет Ликси, впиваясь в меня ногтями.       — Я так и хотел, — цежу, глядя коту в глаза, но от Ликса не отстраняюсь.       Ловлю запах кондиционера от его белой футболки, и это немного притупляет мои мысли о расправе над пушистым. Даже оскал стирает. Вкусно пахнет. Свежо.       Сам вот я пахну явно не очень, и не исключено, что еще и чужими духами. Но Ликс вроде не замечает. Выкину кота и ополоснусь. Делов-то на пять минут, а потом как будто и не мотался по утру никуда.       — Мистер Хван, стыдно должно быть, — шепчет Ликс, и я вижу, как розовеют его щеки.       Румянцем заливает, а не багровой злостью. Значит, и не пахнет совсем, и стыдно не оттого. Тогда почему стыдно? Мы точно о мяукалке сейчас говорим?       — Мне не стыдно, и ты не стыдись, — бросаю ему шепотом и вполоборота. Потому что только сейчас дошло, отчего засмущался.       Миролюбивый настрой с себя смываю в секунду, как только мелкий кусок шерсти вновь начинает вопить. Я тычу пальцем прямо в его макушку и цежу Лино:       — Это. Здесь. Не останется! — на самом-то деле, едва касаюсь мелкого, но визуально отыгрываю обратное. — Послушай меня, Лино, я сейчас серьезен как никогда!       Хо отталкивает мою руку, но я напоследок стреляю пальцами в шерстяного, словно из пистолета. И теперь уже Ликси бьет меня по руке. Слегка совсем, даже мило. Но то, что они теперь с Хо и котом против меня дружат — нихуя вот не мило.       — Он тебе не «это», у него есть имя! Не слушай его, Хенджинчик, дядя просто форменный мудак! — кривится Лино, почесывая мелкого по холке.       — Ты реально назвал его Хенджином? Лино, блять, я какое тебе плохое зло сделал? — уже сам не знаю, плакать мне от унижения или от абсурда смеяться.       — Он такой милый! Можно погладить? — наконец отпускает меня Ликси и протискивается к коту. Лино довольно кивает.       Ликси тянет ладонь к клокастому комку, но прежде, чем коснуться, дает ту обнюхать. Сука, ну дрессировщик, слов, блять, нет! Заручившись одобрением кото-папашки в лице Лино, Ликс забирает животину на руки и уже чуть ли не сам мурлычет с ним в унисон:       — Да ладно вам, мистер Хван. Милый же котик! — кидает на меня восторженный взгляд Ликс, но мне достается от мягкости этой лишь секунда. Остальное время — коту. — Хороши-и-и-й Хенджинчик, кыс-кыс, — тянет Ликси с улыбкой на лице.       Как я, так: «Мистер Хван», а как этот уродец, так «Хенджинчик»? Кот игнорирует Ликси, ну разве что немного вибрирует в ответ на его аккуратные движения, а сам на меня пялит. Мол: «Выкуси, лузер, я красавчик, а ты — чмо!»       Мысленно посылаю кота нахуй. Кота, Лино и совсем малость самого Ликса. И это после вчера? Ни «привет» мне, ни «пока»? Пару слов мне сказал, да и те про ебучего кота! Этого подкидыша тут за просто так наглаживает, а мне хоть польку пляши, дай бог пару касаний перепадет. Завидую коту. Дожил. Помяукать, что ли?       За собственным недовольством даже не замечаю, как Лино прилипает ко мне сбоку:       — Будь ты хоть немного милее, он, может, и тебя б приласкал, — полушепотом тянет он у моего уха.       Я лишь закатываю глаза, а потом кидаю ему взглядом безмолвный посыл. Лино же лыбится, как Чеширский кот. Лино понимает, что мне просто духу не хватит вышвырнуть пушистого за борт при Ликси. И в этом он прав. Не хватит. За борт не стану, но вот с одним очень уж хочется прояснить:       — Почему Хенджин? — на выдохе. На Ликса гляжу и понимаю, еще немного и сдамся.       — Не знаю, у мамы спроси, — отмахивается Лино.       — Я лучше с твоей поболтаю, — возвращаю, особо не думая.       — Мудила, — Лино взаправду точно не обижается, привык уже. Хотя раньше никогда бы не позволил вот так с собой. — Да я ебу? Просто похож!       — Где он похож? В каком месте? Мне вот Хана напоминает, так же глотку дерет.       — Да ты посмотри на него! Он такой помоечный! Он — как ты! А Ханом был бы, если б был пантерой, — растягивает он в довольной улыбке. Отомстил.       — А я не пантера?! — дергаю руками вверх и слышу, как Ликси смеется.       Пусть. Не жалко.       — Нет, ты помоечный. А ты как считаешь, стажер? — Лино кидает веселящийся взгляд на Ликси.       — Ну, внимание он явно привлекать любит… — беззлобно отвечает он, и я замечаю, как прикусывает губу, чтобы не улыбаться.       Улыбайся. Тебе можно. Я еще сто раз проклоуничаю, если это заставляет тебя улыбаться.       — Пиздец! Я еще и помойка! Идите вы оба! — злюсь, но уже просто для вида. Оттаял и черт с ним, с котом…       — Да че ты так распсиховался? Я ж не домой его к нам припер! — сокрушается Лино.       — Это пока что! — точно знаю, о чем говорю. И моргнуть не успею, как Хо отдаст ему под спальник мою подушку.       — Вы что, вместе живете? — сводит Ликс брови к переносице.       — Это помоечный со мной живет, — словно между делом, отзывается Хо.       — Правда, что ли? — Ликс просто берет и верит ему на слово. Со мной бы так. Ко мне у него всегда куча вопросов.       — Да кого ты слушаешь, Ликс? — вкладываю в голос всю свою детскую обиду. — Он пиздит, это он у меня живет! Как тебе жизнь у помойки, а, Хо?       — Заебись. Особенно, в те дни, когда ты ночевать не приходишь, — скалится Хо, бросая многозначительный взгляд на Ликса.       Сам, что ли, допер? Да вот только не до конца и не на того поставил. И вот это — проблема.       Ликс сразу тушуется и голову в плечи вжимает. Когда Лино переключается на изучение кухонных шкафов, Ликс кидает на меня странный взгляд исподлобья, а потом тупит глаза в пол. Думает, что я уже все растрепал? Или прикидывает, куда я после него свалил?       Сука, задушу Хо канатом. А потом этим же канатом задушу и его блядского кота.       Наклоняю голову и пытаюсь поймать взгляд Ликса. Всего на секунду, но удается. Не злится, просто до ужаса смущен и растерян. Теперь понимаю, что просто поддержки искал. Хотел, чтобы я заступился? Блять! Похуй, никогда не поздно исправиться:       — Эй, Хо, а ты че гиперактивный такой? Неужто Мадонна рок-музыки к тебе, смертному, вчера снизошла? Ой, или нет? — паузу выжидаю чисто для вида, просто хочу, чтобы точно услышал. — Крис же мне еще ночью донес, что Хани с другим из клуба свалил. Печалька.       Кривлю лицо в издевательско-скорбной гримасе и вида не подаю, что безбожно наебываю. Нихуя он мне такого не говорил. Прости, Хо, но ты не будешь расстраивать мою «детку». Особенно, когда я рядом.       Лино резко захлопывает дверцу шкафчика и в секунду теряет свой веселый настрой.       — Пиздишь, — раздраженно выплевывает он.       — Как знать, — дергаю бровями и делаю шаг вперед.       Оставляю Ликса с котом за своей спиной. Секунд пять сжигаем друг друга глазами. Еще пять секунд, и зрительная дуэль закончена в мировую ничью. Лино едва заметно кивает, я зеркалю в ответ. Вот и славно.       — Не плюйся так ядом, окей? — по-дружески кидает мне Лино и возвращается к шкафчикам. — Вдруг милашку Хенджини слюнями забрызгаешь, и он от тебя бешенством заразится.       — Милашку? — скашиваю недовольный взгляд на кота, а он лишь лениво зевает.       Это я-то его утомил? Пусть спасибо скажет, что без буквы «П». Ликса котяра лишь умиляет. Затмевает всю неловкость и ластится к его руке. Ладно, мелкий бродяжка, может, не так ты и плох.       — Да он будто с Кинговского кладбища сюда притащился! Дай гляну, у него глаза там не светятся? — все еще пытаюсь держать грозный настрой.       — Вы читали Кинга? — удивляется Ликс и прижимает котяру покрепче к себе.       Прикрывает руками.       Меня даже задевает немного. Я, может, и мудак, но уж точно не живодер. А вот то, что Ликс свято уверен в том, что я супер тупой, особо не тяготит. Его это так забавляет, что я и не прочь подыграть.       — Смотрел, — отвечаю на его вопрос и никогда теперь не признаюсь, что, вообще-то, читал.       Ликс наконец расправляет плечи и расслабляется. Самое время еще пару раз напрячь Лино:       — Хо, кроличек мой, ну давай хотя б из питомника!       — Дружбу не купишь, Джинни, — философски тянет Хо, и мне сразу же хочется запустить ему в башку этим самым котом.       — А на этого я тратиться и вовсе не собираюсь! — тянусь к мурчалке, чтобы со всех сторон рассмотреть, но та злобно шипит, и я руку одергиваю. — Лино, я тебя умоляю, верни его, где взял.       — Не скрою, мольбы тебе к лицу. Но капитан здесь я, а значит, кот остается, — спокойно и с расстановкой.       — Хо, я неделю один буду с клиентурой возиться. Готов даже палубу драить сам, но это — нет!       — Он — не «это», мистер Хван, он — Хенджин, — подхватывает Ликси, и я словно наяву слышу, как злобно смеется котяра.       — Это я — Хенджин! Тебе самому «вы» еще не надоело? — скептически приподнимаю бровь, а Ликси в ответ лишь головой вертит. Забавно так, даже мелкий заморыш в такт с ним подергивается.       — Не торгуйся, Джинни, тут ты не купишь, — тянет Лино, и я по глазам вижу, что засранец ни разу не про кота.       — Блять, а если он блохастый? — последний козырь разыгрываю. Взываю к их здравым мыслям и открыто молю о нездоровье кота.       — Мы тебя и не от такого лечили, — хмыкает Хо, а миловидное личико Феликса теперь выражает лишь один сплошной ахуй.       Ну, блять! Ну ты, Лино, и сука! Припомню. За мной станется.       — Вот че ты, блять, опять пиздишь? Не было такого, я без защиты не трахаюсь! — уже вообще не знаю, кому и что я тут доказать пытаюсь.       — Ага, и беззащитных не трахаешь, да-да, рассказывай. Пошли, Ликс, пусть перебесится. И молока из холодильника захвати, — командует Лино, перед тем как свалить из камбуза.       — Это мое молоко! — кричу ему вслед.       — Уже нет, — довольно скалится он в ответ, на прощанье перебирая пальцами в воздухе.       — Давай хотя бы Смитом назовем? — спрашиваю у Ликса, а весь мой тон — одна сплошная униженная мольба.       — Мне кажется, что уже к Хенджину привык. Да ведь, Хенджин? — мягко отвечает Ликс.       Едва ли улыбаюсь, а потом понимаю. Он это про кота, не про себя. Это кот к «Хенджину» привык, а не Ликси ко мне.       Кот поднимает голову, а вместе с ним и Ликс. И теперь оба на меня глядят. В самую, сука, душу. На кота уже глубоко до пизды, а вот Ликсу киваю. Похуй, раз так хочешь, оставим. Ликс понимает без слов, радостно улыбается и взъерошивает макушку «Хенджину».       — Пойдем, милашка Хенджин, покажу тебе яхту, — бодрой походкой скрывается он в проходе.       Я же, еще секунд пять в голове слышу, как он произносит мое имя. Пусть коту, пусть не мне. Пусть. Хоть имя свое его голосом послушаю. Глаза закатываю и вымученно проговариваю в потолок: «Добро пожаловать на борт, милашка Хенджин!» Чтоб тебя!

***

      Ебучий котяра обоссал мои конверсы!       Сука, из всей хуевой пропасти разномастных сапожек забрался именно в мои и назначил своим лотком! А когда я полез «милашку Хенджина» из кеда вытаскивать, он мне в руку вцепился.       Потом хитрожопый съебался под стол и с минуту довольно скалился на меня из темного угла. Но я и тогда не сдался. Очень уж хотелось его мордой в содеянное злодейство потыкать. Меня вот постоянно тыкают, и тебе, Хенджини, этой участи не избежать.       Когда полез к нему под стол, гаденыш расцарапал мое лицо. Психанул и оставил этот раунд за ним.       Вылетел разъяренный до бешенства на палубу, в надежде отыграться хотя бы на Лино, но так и замер глазами на носовом рейлинге.       Ликс глазеет на волны, крепко держась за хромированные трубки. Задрал голову к выглянувшему солнцу и легонько болтает ногами в воздухе. Лучи играют на его лице, а ресницы слабо подрагивают. Безмятежен, как океан в штиль.       И сразу и на кеды мне уже до пизды, и на Лино, и на кота этого мерзкого… Будто и нет их тут вовсе. Подхожу ближе к Ликсу и приваливаюсь спиной к поручням. Он не сразу, но разворачивает голову в мою сторону и приоткрывает сначала один, а потом и второй глаз. Немного щурится, проходится по мне изучающим взглядом, но вдруг резко морщится, когда останавливается на лице. Даже цокает, замирая зрачками на свежих царапинах на щеке.       — Еще дышит? — спокойно, без наезда.       Понял, что не обидел бы мелкого. Понял, что опять просто воздух зазря сотрясал угрозами.       — Кто? — играю на дурачка, пусть еще немного порадуется.       — Кот, — по глазам его вижу, что нравится, когда разжевывает мне очевидное.       — Да, — хмыкаю воздухом и растягиваюсь в полуулыбке.       Он в ответ широко улыбается и еще сильнее от солнца жмурится. Прикладывает ребро ладони ко лбу и глазами с моими встречается. Подмигивает так неожиданно и игриво, что и мои уголки губ непомерно натягиваются.       Кот — дышит, а я теперь — нет. Мои легкие от такого простого жеста просто берут и сжимаются. Я пытаюсь сделать глубокий вдох, но он застревает где-то в горле. Количество бьющихся в теле сердец резко доходит до десяти. Отчего-то напрягаюсь весь, вместо того, чтобы наслаждаться расположением. Просто не знаю, куда себя деть под его развеселым взглядом. А от мурашек, по спине пробегающих, мне делается очень и очень тепло.       Слишком искренне улыбается. Даже искреннее, чем тогда. Чем с тем другим, на танцполе. Но в этот раз — для меня.       Ликс уверенно тянется к моему лицу и аккуратно касается росчерков пальцами. Еле держусь, чтобы не зашипеть от царапин, зажигающихся под касаниями. Только бы он не перегорел.       — Обработать бы, — проговаривает, а сам волосы мои от лица отводит.       — Сделаю, — говорю и через силу ком сглатываю.       Не собирался совсем, но сделаю. Даже перекисью пройдусь, если надо ему.       Перемещает руку на подбородок и ведет мою голову в сторону, чуть задирая вверх.       — Это бы тоже, — немного хмурит брови и поджимает уголок губ.       Сразу же понимаю, о чем он. Очень, блять, быстро доходит. Он про ебучий засос, что красуется на моей шее. Отвлекся, забылся и проебался. Очень сильно проебался, потому что и я, и он отлично знаем — не от него.       Меня прошибает так, что даже горло саднит. Понимаю: конец. Спасибо, что тело не затрясло. Стою перед ним, как грешник перед святыней. Но я настолько безбожник, что мне никогда праведных слов для покаяния не подобрать. Замираю и жду очевидного. Жду, когда нахуй пошлет. Жду, когда хлопнет на прощанье по плечу и просто уйдет. Заслуженно будет. Даже спорить не стану. Просто стою и жду. Чего угодно жду, но никак не того, что он в итоге делает.       Ликс расслабляет брови и растягивается в ухмылке. Не в доброй совсем, а хищной, скорее. Я даже пугаюсь немного от его непредсказуемости.       Он резко притягивает меня за ворот футболки и припадает губами к шее. Прямо поверх чужого засоса. Просто берет и оставляет новый. Свой оставляет. Руки сами к нему тянутся. Хочу еще ближе его. Обнять и не отпускать, пока руки сжимать не устанут. Но он ловко их перехватывает и по швам прижимает. Чувствую, как губами дергает. Все-таки злится, выходит. А потом сразу же чуть отталкивает, и я ногами баланс теряю. Переступаю на месте. Не слушаются ноги. Не ожидал я.       Ликс ждет, пока проявится след, и проводит по нему пальцами. И сразу довольный такой, и совсем-совсем не расстроенный.       — С этим пока походи, потом тебе адресник закажем, — пару раз хлопает меня по щеке и спрыгивает на палубу.       Застываю, не найдя в себе сил вслух сказать то, что голову разбивает корабельным колоколом.       Не уходи. Останься. Даже трогать не буду, просто останься…       Словно слышит мои мысли и всего пару шагов к каютам делает, а потом резко разворачивается ко мне на одной ноге.       — И в душ сходи! Дерьмовый у твоей передержки парфюм! — бросает так буднично, будто бы о погоде сказал.       Когда отмираю, то просто стою и улыбаюсь, как недалекий блаженный. Он два раза меня с собакой сравнил, а мне впервые иллюзорный ошейник не давит. Этот мне нравится. Так нравится, что я не прочь и своими руками его на шее намертво застегнуть.