Штормовое предупреждение

Феликс       Смятение пожирает меня изнутри. Я сижу за столиком, словно на чаепитии у Мартовского Зайца. Только вместо чая у меня в горле ком обиды размером с этого самого Зайца. В одиночку блуждаю по лабиринту своего вывернутого наизнанку внутреннего мира и понимаю, что, несмотря на людей рядом, я, возможно, самый одинокий в этой стране человек.       Айен — единственный, кто считывает мое настроение. Подсаживается ко мне сам и задает очевидный вопрос. Даю очевидный ответ: «Все хорошо».       По глазам вижу — не верит. Слишком часто слышал от меня «хорошая игра» через наушники и теперь в силах сравнить разницу интонаций между «хорошо» и «полный Хванпиздец». Я не силен во вранье. Пусть поводов лгать было немало, но я так и не научился хорошо разыгрывать подобные партии. А Хван так вообще — пиздеца синоним.       «Хорошая еда, хорошие люди, хорошая жизнь». Все у меня для всех хорошо. Еще лучше станет, если прямо сейчас встану и уйду домой.       Айен — интроверт, и мое присутствие рядом для него как поддержка. Я свою социальную роль так и не выявил, поэтому чаще всего стараюсь просто подстраиваться.       Мы с Йенни познакомились пару месяцев назад в компьютерном клубе. Я тогда только перебрался в этот город. Общие интересы, один год разницы в возрасте и тонна игрового контента сблизили так, словно мы вместе с самых пеленок.       И пока Хван мельтешит от нашего дивана к соседнему шумному столику, мы с Йенни обмениваемся успехами нашей любимой команды на текущем игровом турнире. Я слушаю его только вполуха. Так, словно оставил на друга всего один наушник, а звенящий поблизости смех Хвана выкрутил на полную.       Хенджин общается с другими компаниями, встречает знакомых и выпивает если не с каждым, то с большинством. Он в центре внимания, сияет, как игровой артефакт, который мне никогда не заполучить. А я сижу тут как застрявший в текстурах NPC и тупо наблюдаю со стороны.       Хочу поговорить с ним. Хочу хоть немного прояснить его странное поведение. Но вместо этого получаю лишь тотальный игнор.       Облегчение приходит лишь тогда, когда я перестаю различать непомерно суетливый силуэт и голос Хенджина в толпе. За эти неполные полчаса я извелся настолько, что забаговал весь мозг так, будто все его действия — это одна сплошная спам-атака на мою и без того нестабильную менталку.       Хван — читер в реальной жизни. Ведет себя, как форменный мудак, но каким-то непостижимым образом, все равно умудряется врываться без спроса в мой разум и превращать все настройки в пиксельные руины.       Встряхиваю головой и наконец переключаю все свое внимание на Айена.       — Так что там у наших? — лживый интерес слетает с губ куда успешнее, чем обычно.       Спрашиваю только для того, чтобы решил, что я и вправду слушал, а не только делал вид. Когда он не отвечает, я понимаю, что опоздал с расширением его монолога до диалога. Он уже занят выпивкой с Кристофером.       Может, мне тоже просто напиться? Рокс, почти до краев полный виски, сразу же видится мне таким пленительным, будто на нем наклеена этикетка: «Выпей меня». Взвешиваю в голове все «за» и «против» утреннего похмелья и ограничиваюсь апельсиновым соком.       — А, что? — немного стыдливо откликается Айен, морщась от выпитого.       — Ничего, все норм, тебя так-то ждут, — дергаю подбородком в сторону того, кто уже жестом приглашает его встать.       Айен сбивчиво извиняется и поднимается с кресла, а я, хоть и забиваюсь в пятый угол столика, но все равно киваю ему с широкой улыбкой.       «Иди, отдыхай. У меня все хорошо».       Со стороны Айен растворяется в толпе на танцполе. Но я и не со стороны смотрю. Я точно знаю, что растворен он сейчас кое в чем другом — в виски. Кое в ком другом — в Кристофере.       Вижу, что их ноги уже выстукивают бешеный ритм техно по стеклянной поверхности танцпола, а мокрые лица утопают в сладостной эйфории.       — А где Джинни? — по-дружески толкает меня в бок Хан и кидает в Лино смятой в комок салфеткой.       Хо смеется и улыбается, как Чеширский кот. Хан всегда находит на него лишнюю улыбку или вот грязную салфетку. Хан с легкостью заводит дружеские беседы на стороне, но никогда не забывает про своего главного слушателя. Может, я и вижу в этих мелочах то, чего нет, но отчего-то кажется, что именно так Хан и дает понять Хо, что он рядом.       Они — как фокусник и кролик в его шляпе. Иллюзионист сияет на сцене, но всегда знает, что главный в номере кролик. Он, может, и не выступал бы вовсе, если бы не возможность подергать за уши пушистого напарника.       — Почему я должен об этом знать? — спрашиваю на дурачка. Цепляюсь за минимальный шанс того, что Хан не в курсе, по чью душу он обчистил Криса.       — И вправду, — заговорчески подмигивает он в ответ. — Пойду поищу, не скучай.       Хан кидает себе в рот мармеладную конфету и запихивает еще одну шуршащую упаковку в тесный карман. Тянется было к последней, третьей, но его опережает Лино и вертит той перед его лицом, словно игрушкой-дразнилкой перед котенком.       Хан толкает Лино в плечо, и тот показательно хмурится. Даже в ответ его подталкивает, но я замечаю, что он едва ли прикладывается.       Почему Хенджин просто не может… так же? Отталкивать, но только для вида, а не взбрыкивать всей душой? А есть ли у него вообще душа-то? Или совсем все человеческое растерял в своем обращении в бесчувственного кретина?       Моим пальцам быстро надоедает играться с прожженной бычком дыркой в обивке, и я поднимаюсь с дивана. Нет, не искать вместе с Хо и Ханом потеряшку-Хенджини, а чтобы плеснуть себе в лицо холодной водой.       Потому что совсем загнался. Потому что все вокруг веселятся, а меня поводов для веселья лишило хлесткое: «Не усложняй». Разве ему было так сложно взять на себя ответственность за откровенный порыв, а не струсить и состроить из себя похуиста?       И где теперь вся твоя крутость, Хван? Прячется от меня вместе с тобой по углам?       Проталкиваюсь через толпу на танцполе. Еще раз кидаю взгляд на Йенна и Кристофера. Слепит от их счастливых улыбок, и я чувствую, как в уголках моих глаз собирается влага. Наверное, линзы опять просрочил. Куплю капли по дороге домой и, может, еще неделю отходят?       Сворачиваю в тесный коридор, ведущий в уборную. Осторожно лавирую между чужими плечами и, наконец, добираюсь до раковины.       Накурено и пахнет хлоркой. Не продохнуть. Чувствую первые мокрые дорожки на своих щеках. Руками не обтираю. Грязные же… Занесу еще заразу какую в глаза, и вместо дешевых капель с ромашкой придется раскошеливаться на лекарственные.       Жму на несколько мыльниц, но в каждой пусто. Секунду сражаюсь с брезгливостью и просто ополаскиваю руки под проточной. Прикладываюсь к разгоряченному лицу, но вода делает только хуже. Кожу жжет, а из глаз уже чуть ли не ручьем.       Точно просрочились линзы, и теперь глаза слезятся. Конечно же, только поэтому. Есть ли другие поводы?       Вернусь к старым очкам, и нормально. С ними мороки меньше, и плевать, что все дужки уже по сто раз перемотаны изолентой.       Меня бы кто изолентой подправил, а то, глядишь, и сам еще чуть-чуть, и совсем развалюсь.       Специально не смотрю на себя в зеркало. Надоело из раза в раз видеть в кривом зазеркалье неудачника, льющего океаны слез по своей дерьмовой жизни. Дожидаюсь, пока освободится кабинка. Среди вездесущего хаоса она видится мне раем, пусть и таким, в котором минуту назад свершилось чье-то плотское грехопадение.       Наспех обтираю ободок тем, что осталось от рулона дешевой бумаги, болтающейся в проржавевшем держателе. Весь клуб словно модный глянец, а как до бумаги, так наждачка-наждачкой. Точь-в-точь как та, которой мне Хван по коже скребет. Протирает до сухожилий. Больно. Уже кости торчат, но он только во вкус входит. А мне шрамы привычны, я как свихнувшийся мазохист — нахожу в этом ненормальное наслаждение.       Готов уже крестики себе на руке рисовать в напоминание, что вестись на его сумасбродство не стоит. Не стоит кататься с ним по ночному городу. Не стоит обнимать его под шепот прибоя. Не стоит отвечать на его до смешного прямолинейные смс, и, конечно же, не стоит оживать под разрядами дефибриллятора из его поцелуев.       Но пока невидимый крестик у меня только на лбу. Прямо по центру, словно мишень. По рассказам Лино я понял, что у Хвана такой же. Вот только методы борьбы с «киллерами» у нас разные. Я от отца бегу и готов на все, чтобы он ни мать, ни меня никогда не догнал. А Хенджин в упор к отцовскому пистолету стоит, и то и дело подначивает, чтобы наконец нажал курок.       У каждого из нас свои причины. А я настолько попал под влияние Хенджина, что, вопреки всему, очень хочу узнать, какие же у него.       Чтобы было, чем его для себя оправдать, может?       Я в дайверы шел, а не в спасатели заблудших мажоров. Да только уже неплохо привык к тому, что мои планы не сбываются ровным счетом… никогда?       Я и сюда притащился, как последний идиот. Притащился только ради него, а меня просто взяли и слили.       Сажусь на край ободка. Ноги ставлю на цыпочки и чувствую, как их начинает трясти. Локтями давлю на колени и прикладываю мокрые пальцы к вискам. Рисую краем кроссовка смайлик на грязной от разводов плитке. Сначала улыбка выходит вполне ничего, но чем дольше я вожу по ее контуру, тем сильнее тот растекается в карикатурное нечто. Рожица получается такая, будто этой кривой морде и смешно, и грустно одновременно. Я недалеко ушел.       И ради этого я оставил мать одну дома? Ради этого начесал ей, что иду в компьютерный ловить ночные скидки?       Конечно, я мог сказать матери правду про клуб. Но тогда она бы забросала меня ворохом вопросов из разряда: где я, с кем я, и точно ли я уверен, что не засвечусь в поле зрения отцовских ищеек? Но если на первые два ответ бы нашелся, то на последнее — даст бог, не узнаю…       И хотя понимаю, что порой я слишком наивен, но все же не настолько, чтобы думать, что она просто переживает за сына. Вся ее гиперопека строится лишь на том, что она, в первую очередь, боится за себя.       Боится, что ее все еще муж, бывший коп, и, так уж совпало, что еще и мой отец, вновь превратит ее жизнь в ад из бесконечных побоев, унижений и запугиваний. Но что до того, к чему в таком случае вернется моя жизнь, так это всегда было для нее лишь второстепенным вопросом.       В детстве осознание ее равнодушия долбило по мне больнее, чем отцовские кулаки. Сейчас… Стараюсь не думать об этом.       Стараюсь, но блять, знаю, что за меня она держится только из-за того, что зарабатываю ей на врачей и таблетки для купирования эпилептических припадков на нервной почве.       Знаю, что по полной пользуется тем, что она — моя мать. Пользуется безусловной любовью ребенка к той, что подарила ему жизнь. Жизнь, а не воспитание или поддержку.       Воспитывал меня отец. И в воспитании придерживался собственной изощренной методики. И даже если бы я мог поплакаться в жилетку доброй тетеньке-психологу, то мне бы пришлось поверх оплаты за наши сеансы оплачивать психолога ей самой. Но я не могу.       Мама теперь каждый день спрашивает, что я хочу на обед — заботится. Прикрывает окно в моей спальне — переживает. Но она притворяется, а я снова и снова на это ведусь.       Обрывки чужих пьяных разговоров и звуков разбрызгивающей во все стороны мочи вдруг сменяются отборным матом.       Громкий треск режет по ушам. Стекло или кафель, разобрать сложно, но я слышу, как что-то с грохотом валится на пол. Я напрягаюсь, пытаясь понять, что происходит за дверью кабинки, но никак не осмелюсь дернуть ржавый шпингалет.       Вижу, как в щели внизу мечутся чужие ботинки. Слышу, как несколько раз хлопает дверь уборной и людские голоса в туалете стихают. А потом грязный смайлик под моими ногами начинает смешиваться со струйками чьей-то крови.       Первая мысль — меня здесь нет. Вторая — надо помочь. За дверцей раздается чей-то протяжный стон, и я, особо не раздумывая, соглашаюсь с вариантом «б».       Опасливо приоткрываю дверцу, и глаза сразу же находят разбитую раковину и распластанного на полу Хвана Хенджина. Кровь заливает напольную плитку. Срываюсь к нему в секунду и падаю рядом с ним на колени.       — Вот черт! — пробегаюсь по его телу взглядом и пытаюсь понять, что вообще произошло.       Он мычит что-то нечленораздельное и пытается встать, но его ноги не слушаются, и, вместо того, чтобы привести себя в вертикальное, он лишь проскальзывает обувью по мокрой плитке. Пытается оттолкнуть меня руками, а взгляд такой, будто и не узнает вовсе. Мне чертовски страшно, а крови все больше. Ее стойкий металлический запах топит сознание в панике, и меня резко мутит. Адреналин разгорается в венах.       Вены. Слишком странно для первой мысли, но однажды я уже видел подобную картину вживую. Видел тело, распластанное на полу в ванной. Кровь заливала голубую плитку, а лежащая передо мной мать была намного бледнее Хенджина. Я тогда даже не понял, что именно видел. Помню лишь то, как меня, зареванного и кричащего, пытались отцепить от пропитанного кровью материнского халата. Ее спасли медики, а сейчас я совершенно один.       Хватаю Хенджина за предплечья и кручу его руки. Рвано выдыхаю и шмыгаю носом. Нет, он, кажется, просто разрезал ладонь о разбитую раковину, а потом свалился на мелкие куски керамики, и его посекло еще сильнее. Порез на ладони глубокий, но не смертельный. Его лоб холодный, но утопает в поту. Не понимаю, я ничего не понимаю! Почему он упал, почему не встает, почему? Почему?!       — Хван, посмотри на меня! Это я, Феликс! Видишь меня? Хоть слово скажи! Хенджин, прошу тебя, ты пугаешь меня!       Он с секунду смотрит в потолок, мажет по мне рассеянным взглядом, а потом закрывает глаза и отрубается. Я совершенно теряюсь. Не берусь лишний раз его поднимать или переворачивать. Просто не знаю, что мне делать. Что мне, блять, делать? Уборная клуба мешается в моей голове с детскими воспоминаниями о матери в ванной.       Черт, как же от запаха плохо!       Кое-как приподнимаюсь на ватных ногах и дрожащими руками вытаскиваю из настенной сушилки несколько листов бумаги. Прижимаю те к его ладони и пытаюсь очистить от крови небольшие ее участки. Вроде ничего не торчит, но придется зашивать.       Это хорошо или плохо?       Мне надо знать, насколько все плохо. Нужно понимать, что именно сказать диспетчеру скорой, чтобы тот мог научить меня первой помощи, пока едет бригада. Диспетчер точно попросит перевязать.       Чем бы перевязать?       Все тело берет дрожь, а глаза наполняются слезами от страха. Но не от воспоминаний о порезанных венах у матери, а оттого, что в этот раз передо мной лежит бессознательный Хенджин. Мажу кровавыми руками по своим мокрым щекам и никак не найду себя хоть на какие-то осмысленные действия.       Перевязать, да, я хотел перевязать. Это поможет. Должно помочь.       — Все будет хорошо, я сейчас, подожди немного, ладно? — шепчу я возле лица того, кому не слышен мой голос.       Кручу головой по сторонам, а когда разворачиваюсь в сторону двери, только сейчас замечаю, что мы не одни.       — Вызовите скорую! Позовите на помощь, пожалуйста! — кричу парню напротив, и, как только вижу, что он достает телефон, криво, но беру себя в руки.              Кровь участками пропитала бумагу, но напор свой чуть поубавила. В остальном Хенджин вроде как цел. Разве что нехило приложился головой о кафель. Вряд ли это сыграет на руку тому, у кого и без того серьезные проблемы с башкой, но не разбил — и уже хорошо. Стаскиваю с себя худи и подкладываю ему под голову. Отлично, теперь ладонь.       Кажется, я видел у стоящего позади парня платок на шее.       Подойдет, все хорошо. Платок подойдет. Все будет хорошо.       Еще раз оборачиваюсь к нему, но вижу, что вместо того, чтобы прозванивать скорую, он просто стоит и снимает. Стоит и снимает истекающего кровью Хенджина, как какую-то зверушку в зоопарке. Последний винтик самоконтроля пулей вылетает из моей головы.       — Что ты… делаешь? — срывается с моих губ сдавленным хрипом.       — Пилю контент, — спокойно отзывается этот мудила.       Когда он ухмыляется, мои залитые слезами глаза застилает красная пелена.       Убью суку.       Я вскакиваю на ноги и дергаюсь к его телефону.       — Слыш, пацан! Ты че-то перепутал! — орет этот уебок мне прямо в лицо и хватает меня за ворот футболки.       Не отпуская, прикладывает меня спиной в то, что осталось от раковины. Кожу под футболкой опаляет огнем, а потом эта боль пропадает так же резко, как и появилась. Алкогольное дыхание ублюдка забивает мне ноздри. Он больше, он явно сильнее, но мне наплевать. Я не собираюсь с ним драться, я специально оставляю ему фору.       Мои пальцы уже прокладывают себе дорожку по остаткам кафеля к отколотому куску раковины. Воткну ему в шею и заберу себе этот платок. Этот мудак поможет Хенджину, хочет он того, сука, или нет!       — Мелкий ты кусок говна! Че, думаешь, самый умный? Знаешь, сколько будет стоить такое видео с этим уебком? — орет он мне прямо на ухо.       — Уебок тут только ты, — отвечаю ему нарочито вкрадчивым шепотом и улыбаюсь.       Я совсем немного не дотягиваюсь до осколка. Давай, бей! Ну же, ударь меня и дай мне возможность дернуться вбок. Он расслабляет мой ворот, и этого хватает, чтобы я чуть сместился в сторону. Заносит руку, чтобы ударить меня по лицу, но я уже чувствую в сжатой ладони покалывание от острого куска кафеля. Дверь в уборную резко распахивается, и к нам влетает запыханный Лино.       Его взгляд за секунду находит мою руку. Еще полсекунды на то, чтобы я откинул зажатый в ней осколок в сторону. И еще одна на то, чтобы Лино оценил обстановку. А потом его кулак прилетает в затылок так и не ударившего меня мудилы.       Урода ведет, и он отпускает меня. Толкаю его от себя, и он впечатывается в появившегося в двери Хана. Лино не медлит и ударяет еще раз. Вместе с Хо они быстро валят парня на перепачканный в крови пол и принимаются запинывать его ногами. Подобное зрелище не для меня.       — Стойте! Подождите! Хватит! — кричу я поверх ударов, и, к моему удивлению, Хан и вправду оттаскивает Хо в сторону.       Все, что я делаю, подойдя к ним, это снимаю с шеи валяющегося на кафеле парня платок и молча возвращаюсь к Хенджину. Что именно эти двое планируют делать с мудаком дальше, меня совсем не волнует. Пусть хоть убьют. Волнует меня совсем другое:       — Он снимал на телефон, — бросаю через плечо и принимаюсь перевязывать ладонь Хенджина платком.       Блеклый принт из роз сразу же окрашивается в красный цвет. Затягиваю второй крепкий узел и слышу, что с избиением ублюдка покончено. Оборачиваюсь. Лино уже копается в мобиле урода, и, видимо, разрешив проблему с видео, просто ломает смартфон ногой. К крови Хенджина примешивается чужая кровь из носа. Сломали, наверное. Дальше Хо хватает избитого за грудки, поднимает на ноги и вытаскивает прочь из уборной. Хлопает дверь.       Мои пальцы все еще дрожат, и я с трудом вытаскиваю из кармана мобильный. Разбитый экран словно впитывает в себя мои кровавые отпечатки.       Девять. Один. Один.       Вызов нажать не успеваю. Горячая ладонь Хана опускается поверх моей.       — Не надо, — пытается забрать он мобильный.       — В смысле «не надо»?! Он уже минут пять в отрубе валяется! Ему нужна помощь! — дергаю обратно свой телефон, но Хан оказывается сильнее.       Просто не понимаю, почему, блять, никто не хочет помочь Хенджину?! Почему только я?!       — Если он загремит таким в больницу, помощь ему уже не понадобится… — хриплый голос Хана ничуть не охлаждает мой пыл.       — Каким «таким»?!       Конечно, Хенджин мокрый и шмотки выпачканы в крови. Но с каких пор в приемном покое дресс-код?!       — Господи, накуренным, Феликс! Накуренным! Папаша его убьет, если узнает, что он снова употребляет! — срывается тот.       — Что ты сказал?.. — шепчу куда-то в пустоту, а сам все не могу свести глаз с бледного лица Хенджина.       Он просто упал. Перепил, наверное, и голова закружилась. Я был с ним около часа назад. Все было хорошо. У нас все было хорошо!       Или не было…       — Послушай, Ликс, это очень серьезно. Но мы ему поможем, слышишь? Все будет…       — Не надо! — отталкиваю от себя Хана и подползаю поближе к лицу Хенджина.       Он все бледнее с каждой секундой, а я чувствую, что кожа на моем лице пылает огнем. Хан не прав, он был в порядке! А теперь ему просто надо в больницу! В больницу, а не в наркодиспансер.       — Хен, Хен, ты слышишь меня? Открой глаза, давай, ну, — я слегка хлопаю его по щекам и даже добиваюсь в ответ слабой реакции век, как вдруг дверь за спиной снова хлопает.       Кристофер молниеносно оказывается рядом с нами, падает на колени возле Хенджина, и с громким шлепком отвешивает Хвану звонкую пощечину.       — Открой глаза, засранец, или я сам тебя тут прирежу! — кричит он ему в лицо.       Поднимает вверх его перевязанную руку и кладет пальцы на пульс. Матерится, перемещает пальцы на шею и шумно выдыхает. Бутылка, зажатая в другой его руке, лишается своей крышки прямо над головой Хенджина. Вода с булькающим звуком разливается по лицу Хвана, и тот слабо закашливается. Едва приоткрывает глаза, а его зрачки, словно два черных блюдца, медленно мажут по сторонам. От так ни на чем и не фокусируется, а потом его глаза снова закрываются.       Я зарываюсь окровавленными пальцами в свои волосы. Дальше чем: «Пиздец, пиздец, просто пиздец!» — мои мысли сдвинуться просто не в силах. Раздается хлопок. Наверное, это в моей перегруженной голове что-то лопнуло.       Кто-то за моей спиной пытается аккуратно вытащить мои пальцы из плотного хвата на волосах. Скидываю чужие руки и оборачиваюсь. Лино протягивает Крису мокрое полотенце, а мне достается резинка для волос. Серьезно? Наличие кровавых разводов на напольной плитке, а не только мазков на моей башке, волнует здесь только меня?       Кристофер же, как будто и вовсе не замечает эту техасскую резню раковиной, ставит в приоритет совсем другие проблемы. Анонимность. После его короткого звонка по мобильному дверь с другой стороны уже подпирает Чанбин, а сам он то и дело осыпает Хвана чередой хлестких пощечин и совсем не спешит звонить в чертову скорую!       Я пячусь в сторону целых раковин, а давление в ушах грозит разорвать черепную коробку вдребезги. Как только я наконец осознаю, что именно здесь происходит, меня накрывает похлеще, чем самого Хвана. Я медленно оседаю на кафель.       «Он не просто упал. Они уже видели это. У него передозировка. Он — зависимый», — снова и снова проносится в моих мыслях. Но как только я нахожу в себе моральные силы на то, чтобы вынести Хвану более громкий и неутешительный приговор из восьми букв, перед глазами сразу же всплывают кадры наркотической ломки отца.       Блять, просто потрясающий день ностальгии! Только не снова. Ну пожалуйста! Только не еще один наркоман в моей жизни…       — Что он вообще жрал? Грибы, колеса? — на задворках ловлю разъяренный крик Кристофера и этим ставлю для себя жирную точку.       Назад не отыграть. Откачают и распрощаемся.       — Да кто его знает?! — рычит Лино, помогая оттащить Хвана в туалетную кабинку.       — Не жрал. Курил… — еле слышно отзывается Хан.       Замечаю, что Хван приходит в сознание и начинает дергаться в руках Кристофера. Тот перехватывает его одной рукой, а второй с силой сжимает его челюсть, вынуждая приоткрыть рот.       — Это ты ему дал? — сквозь зубы цедит Кристофер, даже не поворачивая головы в сторону Хана.       — Я не… Я не буду… Я не хочу, — мямлит Хенджин, слабо отталкивая от лица чужие руки.       — Раньше надо было не делать, а щас пасть открой! — Кристофер проталкивает два пальца ему между зубов.       — Ты же сказал, что бросил… — разочарованно произносит Лино, глядя Хану прямо в глаза.       — Один косяк, Хо, это просто травка… — еле слышно оправдывается Хан.       — Ты курил с ним? — рявкает Кристофер поверх тех звуков, которые издает Хенджин, с его помощью прощаясь с содержимым своего желудка.       — Послушайте, да мы с ним просто… — произносит Хан чуть громче и куда горестнее.       — Ты курил или нет? — злобно гаркает Лино, и от его гнева даже Хвана выворачивает немногим тише.       — Курил, — Хан даже голову опускает.       И если Хан в силах на то, чтобы вообще стоять здесь и каяться перед Лино, как перед иконой, то это значит…       — Значит, этот засранец одним косяком не ограничился, — подводит этот итог Лино.       — Видел кто, с кем он последний час терся? — уже спокойнее спрашивает Кристофер, поглаживая спину Хенджина.       — Последний раз, я видел его говорящим с каким-то дерганным рыжим типом в бейсболке, — отзывается Лино, протирающий плитку от крови ногой, поставленной на полотенце.       — А по-моему, он был в шапке, — добавляет Хан скорее себе под нос и подает Крису несколько бумажных полотенец.       — Кто носит в помещении шапку? — вздергивает Хо бровью.       — Блять, да хоть в шляпе! — шипит Крис, обтирая лицо Хенджина бумагой. — Урода надо найти, чтоб не толкал дерьмо в моем клубе. Ох, Джинни, что ж ты вечно всю хуйню в себя запихиваешь!       Хенджин в который раз отпихивает его руки и сам отползает от унитаза. Опирается головой на стенку кабинки и, борясь с икотой, произносит по слогам свои первые полувнятные слова:       — Вче-ра, вот. Те-бя в себя пи-хал…       А потом он растягивается в глупой и совсем неуместной улыбке. Сначала меня накрывает волной облегчения оттого, что Хенджину легчает, и он даже в силах выдавать из себя не только свой ужин, но и шутки, а потом разом окатывает ледяной водой.       Потому что я вижу, как меняется в лице Кристофер. Потому, что тишина повисает слишком уж затяжная. Потому, что странная фраза Хенджина, звучит уж слишком двусмысленно.       Я понимаю, о чем он. А еще понимаю, что он не шутит.       Они переспали.       И не когда-то давно, во времена бурной молодости, или год-два назад, а буквально — вчера.       И я знать не хочу, разовая это была акция или они давнишние друзья по постели. Или нет, простите, лучшие друзья, верно же?       Становится дико противно и гадко. И даже не так, как когда увидел на его шее чей-то засос. В тот раз я удержался от сцены ревности и решил повести себя по-взрослому. Мы ведь ничего не обещали друг другу. Я ведь сам оставил его заведенным той ночью.       Но сейчас…       Когда я чуть рассудка не лишился, пытаясь ему помочь, все, что я слышу, — это глупое и пошлое бахвальство.       Какая же ты сука, Хван. Какая же сука…       — Заткнись, придурок, — цедит Крис над головой Хенджина и вытаскивает его из кабинки.       Он усаживает Хвана на пол рядом с собой, и тот сразу же наклоняет свою голову ему на плечо. Хенджин не бросает на меня даже косого взгляда и сразу прикрывает глаза. Не может или не хочет, уже не волнует.       Почти.       Кристофер расстегивает верхние пуговицы на его рубашке и машет перед его лицом рукой, как веером. Чертова дверь в который раз хлопает за моей спиной, и в уборную входит Сынмин. Он передает Кристоферу несколько бутылок с водой, а рука Хана вдруг опускается на мое плечо. Вздрагиваю всем телом, чтобы скинуть его ладонь, а потом впериваю в него такой взгляд, что он чуть отшатывается в сторону.       Наконец поднимаюсь с пола. Тело тяжелое, но внутри пустота. Пока не нашел, какими эмоциями ее заполнить, и очень этому рад. Иначе разорвало бы от горечи и обиды. На себя, на Хенджина, на каждого из них.       Они знали. Они все знали, но только улыбались, когда Хенджин лип ко мне при каждой нашей встрече. Хо подкалывал, Хан забавно подмигивал, а Кристофер сам пригласил меня сюда. Зачем он меня позвал? Трахался с Хенджином ночью и все равно решил меня позвать?       Они тут все на голову больные. Все сумасшедшие. Я среди них самый здоровый, хотя еще совсем недавно думал обратное.       Хван, конечно же, может позволить себе делать все, что ему вздумается. Может, хочет и делает, только так, как ему одному удобно.       Хочет — звонит по ночам. Хочет — притворяется, что я ему хоть немного небезразличен. Хочет — закидывается наркотой. А хочет — трахается со своим лучшим другом, а день спустя, как ни в чем не бывало, липнет ко мне и отсасывает в подсобке.       Он — да, а вот я с ним больше ничего не хочу. Пусть все катятся к черту!       Выдыхаю и смотрю на Хенджина как в последний раз. Уже не такой бледный, дышит ровнее, а Кристофер почти стер всю кровь с его рук и лица. Только шмотье его как после зомби-апокалипсиса. Черная ткань джинсов и рубашки пропитана кровавыми разводами, и такое даже без вспышки будет отлично заметно на камерах пьяных папарацци.       — Если вы говорите, что ему нельзя светиться перед толпой в таком виде, значит, его надо переодеть, — выдаю, как какой-то робот, абсолютно спокойно. Моя последняя помощь ему. Дальше пусть сам.       — Да, так и сделаем, — кивает моим словам Лино. — Переоденем и оттащим его в кабинет. Эй, Сынмо, у вас же один размер?       — Ликс, возьмете с Айеном такси? — тихо спрашивает Кристофер.       — Да, — один слог, не сложно.       — И… не говори ему, ладно? — его взгляд слишком пристыженный.       Понимаю, что обманывали тут не только меня. Понимаю, что он про Хвана, но совсем не про то, что с ним произошло здесь и сейчас. Не хочу, но киваю в ответ.       Не буду усложнять, что уж тут.       — Да ебаный ты Хван Хенджин! Ты серьезно выбрал для своего бледного передоза мой единственный выходной? — в шутку сокрушается Сынмин, но сразу же стягивает с себя футболку.       Не знаю, как он может шутить над такими вещами, но когда Хван давится еле слышным смешком, атмосфера теряет в своем напряжении.       Но не для того, кого подсевший на наркотики отец закрывал в комнате и не кормил, предаваясь собственному многодневному «кайфу» на кухне. И не для того, кто всерьез понадеялся, что один законченный эгоист и лжец все же сможет стать для него кем-то близким.       В общем-то, атмосфера становится спокойнее для кого угодно, кроме меня.