Штормовое предупреждение

Феликс Ночь перед событиями в ветеринарной клинике.       За окном кто-то есть.       Холодный и липкий страх скользит по позвоночнику. Простынь пропиталась влажным потом и неприятно холодит спину. Пытаюсь пошевелиться, но тело не слушается. Дышать тяжело. Собственные ребра — неподъемный саркофаг.       Кажется, рядом кто-то есть. Кто-то невидимый, но ощущаемый всем нутром. Я не слышу стук его сердца. У него его нет.       Распахиваю глаза. Долго пытаюсь привести тело в чувства, хотя бы пальцем пошевелить. Очертания странной фигуры то появляются, то вновь исчезают, и когда у меня выходит размять руки, то она окончательно уходит. Приподнимаюсь на кровати и медленно тянусь к очкам, лежащим на прикроватной тумбочке. Не могу без них видеть, но и увидеть ничего не хочу. Боюсь увидеть.       Сердце бьется не в груди, а где-то в горле. Но тревога просто так никогда не стучится — она выламывает дверь, она разбивает окно, она душит шторами и припечатывает к кровати многотонной бетонной плитой. Давит на грудь, забирает дыхание, парализует.       Двигаюсь к окну, словно тень. Я — тень тени. Я — тень самого себя. Испуганная, загнанная тень тощего и дрожащего тела, которое надеется, что тяжелая поступь чьих-то шагов просто приснилась. И если для меня и есть выход из этого вечного ночного хоррора, то я просто не знаю, где кнопка «выйти».       Руки словно чужие, руки не слушаются. Ладони вспотели, пальцы скрючились. Касаюсь шторы, осторожно сминая ее в складку. Небольшой участок окна и всего одна слабая полоска фонарного света. Все мои страхи никогда не поместятся в таких маленьких габаритах, но даже часть способна выбить из меня весь дух.       За окном — никого. Под окном — сильно примятая трава. Наверное, еще до конца не оправилась после двойного десантирования на нее. Возвращаюсь к кровати.       На автомате тянусь рукой к тумбочке. У дорогущих часов Хвана была приятная синяя подсветка. Не резкая, приглушенная. Но я давно вернул их владельцу и теперь жмурюсь от яркого света мобильного дисплея. Даже минимум яркости все равно больно бьет по глазам. С подсветкой мне было удобнее. К подсветке я быстро привык.       Как теперь отвыкать?       Фокусируюсь на цифрах. Ровно полночь. Первая мысль, как всегда, глупая и наивная. Сказочная.       Может же быть, что это шаги Хвана? Может же..?       Но вряд ли бы Хенджин опустился до сталкерства. Такой этаж не для его гордости. Ему либо пентхаус, либо четвертый.       Но будь там Хенджин, он бы шагал плавнее. Будь там Хенджин, было бы не так страшно. Будь там Хенджин, я бы услышал утробный рев мотора, который преследует меня даже во снах.       Во снах я часто сажусь у него за спиной, и мы просто катаемся по ночному городу. Но между сном и реальностью есть многоточие. Многоточие, потому что жирных точек там целых три.       Но надежда — эфемерная бабочка, что взмахнет крыльями и тут же исчезнет. В реальности бабочка взмахивает крыльями в Китае, а на Нью-Йорк обрушивается девятибалльный шторм. И если под моим окном не следы «Хвана-шторма», то это значит, что моим бабочкам уже никогда не взлететь. Им теперь только присоединиться к тем, что уже с неделю замертво лежат в моем животе.       Я больше не слышу шагов, но мне давно вынесен приговор.       Однажды нам с матерью все равно придется сорваться с места. Бросить все и сбежать, как мы делали бесчисленное количество раз, когда тени на улице казались слишком длинными, а взгляды — слишком пристальными.       Если отцовские адские псы взяли наш след из прошлого, то они рано или поздно настигнут нас в настоящем. Но на куски не порвут, нет. Будет еще хуже. Они доставят домой.       И сколько бы я ни бегал, мне все равно никогда не забыть того самого адреса. Мне придется забывать только то, что было нажито и пережито в этом городе.       А кого-то, придется забывать куда дольше, чем я вообще его знал…       Вот только мне порядком поднадоело бегать. Устал. Не хочу домой, хочу дом.       Из мыслей вырывает жалобное пищание возле кровати. Разбудил малыша и заразил его собственной тревогой. Он и так отчего-то целый день не ел и только спал, практически не просыпаясь. Надо бы в клинику его свозить…       Поднимаю Хенджини на кровать и глажу его по макушке. Не пойду будить мать, и так плохо спит. Не усложняю. Мне показалось.       Котенок зевает и тыкается мордочкой в мою ладонь. И в этот момент страх отступает, сменяясь приливом ответственности. Сначала — Хенджини.       Надо вернуть его Хо. Надо позаботиться о том, чтобы малыш был в порядке, если мне все же придется уехать. Но Хо живет с Хваном, а значит, порядка там нет. Там, несомненно, бардак, притон и абсолютно небезопасно.       Может ли вообще быть безопасно с Хваном? Насколько он контролирует свою жизнь в процентах? Пусть сам посчитает, математик, блять. Пусть сам со всем этим разбирается. Он и так вывалил на меня тонну своих проблем, неврозов и равнодушия. Я не психотерапевт, не нянька и не грелка для чужих тараканов. У меня своих демонов хватает, чужих разгонять не возьмусь.       Закипаю в секунду. Злюсь неимоверно. Хочется позволить себе какую-нибудь грязную блажь напоследок, чтобы не зря я с Хваном тут мыкался. Я сполна хлебнул всех его выебонов, и в долгу оставаться совсем уж не хочется.       Здравый смысл устремляется вдогонку за этой идеей, но принятое на эмоциях решение бежит гораздо быстрей.       Чертов ты Хван Хенджин, съеби уже, пожалуйста, из моей головы…

***

Настоящее время.       Последняя неделя. Тишина, легкий плеск волн, и я, как прибитый, стою у лееров, уткнувшись лбом в поручень.       Полной грудью вдыхаю соленый воздух. Взгляд затуманен, перед глазами — страшные тени прошлого. Где-то там, на горизонте, прячется свобода, но дотянуться до нее сложнее, чем добраться до края земли.       Этот город я выбрал случайно. Закрыл глаза, ткнул пальцем на карту и понадеялся, что на этот раз повезет. Но ни одна хорошая история не начинается в машине для побега…       Последняя неделя. Одному богу известно, чем она закончится.

***

      — Не передумал? — Хо облокачивается на перила, и я нехотя отрываю лоб от прохладного поручня.       Пока мы ехали из дома Хвана ко мне, Хо всеми правдами и неправдами пытался отговорить меня от увольнения.       Он шутил, что с моим появлением над их яхтой наконец-то засияло яркое солнце. Говорил, что если я останусь, то мне даже не придется погружаться на глубину в обществе Хвана, а сам он с радостью составит мне компанию на всех подводных экскурсиях. Хо обещал, что если я не уйду, то он обязательно расскажет о самых красивых рыбках и самолично нащелкает тех для моего глубоководного портфолио.       Но эту его идею я обрубил на корню. Во-первых, капитанским навыкам Хвана я доверяю не больше, чем порванной резинке трусов. А во-вторых, работа есть работа. Я не прошу поблажек, я привык к честному заработку.       Хо даже попытался извиниться за клуб, но я сразу же его остановил. Его-то я как раз понимаю. Я — чужак, а Хван и Крис — его близкие друзья. Было бы странно, если бы он вот так просто взял и сдал мне с потрохами все постельные дела этих двоих. А бесчисленные попытки в извинения со стороны Хвана не нужны мне и вовсе.       Мы с ним не вместе и не были никогда. Он мне ничего не должен.       Но если бы он хоть раз воспользовался своим ртом по прямому его назначению, той ситуации в клубе могло бы попросту не случиться. Мы бы поговорили «до», и не было бы никакого «после».       В дороге Хо не говорил лишнего, и за это я был ему искренне благодарен. Хо не пытался исправить то, что просрали мы с Хваном. Мы — потому что нет никакой разницы, кто виноват, если итог один: все кончено.       Ну или было кончено до того, пока я не переступил порог его квартиры.       Я был чертовски зол. Зол на то, что куда бы я ни сворачивал на своем пути, Хван всегда оставался моей «Римской Империей». И, как и полагается, все мои дороги так или иначе вели в этот Рим.       Я был расстроен тем, что из-за собственной паранойи мне придется отдать моего кота в чужой дом и трусливо сбежать из города. Я переживал, что кот совсем пропадет в бесконечной череде хвановских выходок. Меня не успокаивала даже адекватность Хо. Потому что там, где появлялся Хван, любая адекватность стиралась начисто. Моя стерлась первой.       Но когда я увидел «короля Хвана», стоящего передо мной на коленях, собственная грязь вырвалась наружу. Разбитый, измученный и до одури пленительный Хван, как побитый щенок, стоял у моих ног, одним взглядом умоляя меня прикоснуться к нему.       Кровь закипела в секунду. Забурлила пузырями похоти и перемешалась с едким желанием без остатка обладать тем, кто не властен даже над самим собой.       — Нет, не передумал, — уверенно отвечаю я Хо, но ловлю себя на том, что передумать очень хочется.       Хочется, потому что когда я оказался в комнате Хвана, он в одночасье перестал быть для меня просто горячей обложкой. Вся моя мстительность разом остыла во льдах его мрачного «королевства», а у «картинки» появилась душа.       Когда я увидел единственное фото, вставленное под рамочное стекло, эта душа закричала о своем одиночестве. Закричала, потому что я все же смог вытащить из сети кое-какую информацию о его семье.       Искал не один и не два дня. Искал перед сном. Искал, когда завтракал хлопьями. Искал, но никогда бы не спросил у него самого.       Я не был уверен в найденном, но заметив, каким взглядом Хван смотрит на стоящую на полу картину «Влюбленных», он сам же негласно мне все подтвердил.       Его сестра мертва. Его семья появляется рядом с ним только для постановочных фото. Его лучший друг, должно быть, возится с ним только потому, что Хван иногда греет его постель.       Кто вообще у него по-настоящему есть? Хо? Достаточно ли его?       Что вообще у него по-настоящему есть? Деньги? Тогда на кой черт он торчит на яхте?       На неаккуратно заправленном покрывале я увидел только один ответ: талант. У него есть талант превращать белые листы бумаги в произведения искусства. Талант превращать свои мысли в картины.       Но вместо пейзажей, натюрмортов или автопортретов в тех набросках я увидел совсем другие эскизы. Обмануться в содержании этих росчерков было попросту невозможно. Каждая отличительная деталь чужой внешности была передана с такой тщательностью, что многие портретисты могли бы разве что позавидовать.       Я увидел на тех эскизах не мотоциклы, не выпивку и даже не голых девиц. Я увидел веснушки, перекошенные очки, яркие-яркие глаза. Я увидел там человека. Увидел себя.       Улыбающегося, расстроенного, смущающегося — но совершенно точно себя.       Мое сердце тогда почти что остановилось, и лишь спустя несколько долгих секунд слабо забилось в груди. А напускной образ Хвана, выстроенный в моей голове, вдруг скинул с себя лишний фарс и глубоко задышал.       Хван был везде: в сломанных барабанных палочках, в корешках виниловых пластинок, в маленьких игрушечных гоночных машинках, и в целом стеллаже книг.       «Маленький принц», «Цветы для Элджернона», «Поющие в терновнике», «Красное и черное» — это лишь то немногое, что я успел разобрать, наспех пробежавшись по полкам.       Когда я дошел до корешка своей любимой книги, то заметил, что верхний обрез ее книжного блока выглядит так, будто страницы пролистывали сотни и сотни раз. Перечитывали вновь и вновь, словно надеясь однажды увидеть в конце этой книги совершенно другой финал.       Чужие руки любили ее так сильно, как Ретт любил свою Скарлетт. Чужие глаза читали ее столько раз, сколько сама Скарлетт успокаивала себя тем, что «подумает об этом завтра».       Хван сказал, что «Все понял уже сегодня». Хван предложил мне рискнуть. Я его не оттолкнул. Я не сказал ему «нет». Я был в одном шаге от того, чтобы ответить на его поцелуй, но шум раздвигающейся двери спас меня от возможных последствий.       Спас или лишил единственного правильного решения в тот момент?       Запираю свои мысли на амбарные засовы. Поднимаю голову к небу. Громогласный крик с палубы окончательно разрубает весь поток моих воспоминаний и мыслей.       — Сыночка, сыночка! Сыночка-присыночка! — мистер Джей шагает в сторону трапа и совершенно по-идиотски пританцовывает. — Мать честная, Хван! Это кто ж тебя так оболванил?       Он вопит это таким противным голосом, что у меня в ушах звенит.       — Ваш парикмахер, — скалится Хван, ступая на борт.       — Смешно, молодец. Опять бухал всю ночь? — прищуривается мистер Джей и показательно втягивает в себя воздух через нос.       — Нет, — односложно отвечает Хван, показательно подталкивая воздух в его сторону.       — Вре-е-е-шь! По глазам твоим красным и бесстыжим вижу, что брешешь, — зубоскалит Джей Пи.       — И вам доброго дня. Можем поговорить? — тон Хвана звучит настолько серьезно, что мне резко делается не по себе.       — Ого, во дела! Но, справедливости ради, ты еще не опоздал, так что можешь не придумывать очередное оправдание про битву с пришельцами, — отмахивается тот.       — Я победил их еще в прошлом месяце. Стареете, мистер Джей, — издевательски качает головой Хван. — Что, память уже подводит? Если что, я знаю один хороший домик для старичков.       Пи было замахивается на него кулаком, но Хван лишь смеется и ловко отскакивает в сторону.       Я давно не слышал, как он смеется…       — Я серьезно. Мне нужно с вами поговорить, — голос Хвана сквозит стальной решимостью.       Пи резко меняется в лице. Подходит к нему ближе и слишком уж по-отцовски кладет руку на его плечо.       — Эй, парень, у тебя все в порядке? — произносит Пи на порядок тише.       — Буду ждать вас у себя в кабинете! — отмахивается от него Хван и шагает в сторону входа к каютам.       — Это мой кабинет, засранец! — кричит ему в спину Пи. — Хватит трепать языком так, будто у тебя корона застряла в жопе!       Усмехаюсь, потому что слишком часто слышу подобное по отношению к Хвану. Стоящий рядом со мной Хо хихикает в сжатый кулак.       — Хорошо, мистер Джей! Уже вытащил! — на ходу кричит Хван, перед тем как хлопнуть дверью.       — Холосо, мистер Джей, это в последний раз, мистер Джей, — нарочито писклявым голосом передразнивает его Пи. — Не успел прийти, а уже кровь мне свернул. Понарожают… — чертыхается он.       Ага, а другим потом мучайся…       — Нет, ну правда! — Пи окидывает нас с Хо измученным взглядом. — Он боль в моя дырка задница! Вот клянусь! — хохочет Пи и все-таки идет вслед за Хваном.       Телефон, зажатый в руке Хо, громко пиликает. Невольно кошусь на экран.       — Хани? Мило, — хмыкаю, озвучив вслух адресанта.       Подсмотрел — да. Но не в крысу, а на автомате. Так уж вышло, извиняй, Хо.       — Ты у Хвана тоже забавно записан, — бурчит Хо, набирая ответное смс Хану.       — Как?       Спрашиваю, а потом думаю, а оно мне вообще надо? Знать?       — Сам спроси, но обязательно при мне, — улыбается Хо. — Хочу увидеть его лицо в тот момент, когда он поймет, что его спалили.       Хо смеется, и я улыбаюсь в ответ. Улыбаюсь, а самого берет мучительный интерес. Что ж там такого в хвановской записной?

***

      Сегодняшние клиенты — две девушки. После того как мистер Джей о чем-то тет-а-тет перетер с Хваном, тот резко сделался самой учтивостью и трудоголизмом. На него не похоже, но главное сейчас то, что не приходится лишний раз дергаться и без конца подавать холодное игристое.       Так что, пока я предаюсь праздному безделью на шезлонге, Хван развлекает собравшуюся женскую публику. Он даже пытается научить их пользоваться удочками, но если у них и ведется какая рыбалка, так только за конкретной рыбкой.       Одна из девушек то и дело норовит как бы невзначай коснуться руки или спины Хвана. Но сам он, со стойкостью праведного монаха, целибатно выдерживает обрушившееся на него внимание. Из раза в раз перехватывает чужие руки и отводит те в сторону. Никак не реагирует на очевидное кокетство, и разве что понемногу сдвигается вбок.       Со стороны эти кошки-мышки выглядят даже забавно. Концерт для зрителей, а главный среди них, стало быть, я. Поэтому, когда я ловлю на себе его тысячный покаянный взгляд, просто закатываю глаза.       «Да будет тебе, Хван! Развлекайся», — показываю всей своей мимикой, но вместо ответного закатывания глаз я получаю поступь уверенных шагов в свою сторону.       Хван падает на соседний шезлонг и устало прикрывает глаза.       «Умаялся флиртовать? Бедненький, кто б пожалел, да?» — молча прогоняю я в своей голове и отвожу взгляд к леерам.       Слышу, как шумно Хван выдыхает. Так, будто вагоны с углем разгружал, а не с моделями тусовался.       «Серьезно, устал от внимания? Не смеши».       — Я вот что спросить хотел… — начинает было Хван, но его обрывает резкий окрик Пи Джея.       — Че сидишь, рыбонька моя? — обращается тот исключительно к Хвану. — Иди девочкам с удочками помоги, бездельник!       — Я похож на рыбака? — вымученно стонет Хван.       — Ты похож на грязный киви, — не щадит его новое амплуа Пи и показательно кривится. — Но коли звезды сошлись именно так, то тебе… Ты только не пугайся, ладно? — кладет он руку на его плечо. — Тебе надобно немножечко по-ра-бо-тать, — смакует тот каждый слог. — Я ясно выразился? Уж извини, что я не говорю по-кретински.       — По-моему, вы отлично справляетесь, — сквозь зубы цедит Хван, но в ответ получает лишь шуточный подзатыльник.       Он нехотя поднимается с лежака и вновь возвращается к насилующим удочки девушкам.       — Что за дела у тебя с этим парнем? — спрашивает меня Пи, кивком головы указывая на Хвана.       — О чем вы? — отыгрываю искреннее непонимание.       — Да неужто? Тогда почему он все утро выедал чайной ложечкой мне мозги на твой счет? — Пи прищуривается, и я нехотя, но тушуюсь. — Зачем тебе отпускные?       — Какие еще отпускные? — в этот раз я и правда не понимаю, о чем речь.       — Значит, ты не в курсе?       — Не в курсе чего?       — Да-а-а, интересно девки пляшут, — задумчиво тянет Пи. — Ладно. Жарко тут, пойду в каюту.       Он уже было разворачивается от шезлонгов, как вдруг его руки опускаются на мои плечи:       — И да, Феликс. Если этот засранец Хван тебя достает, просто скажи мне, и я разберусь, хорошо?       — Хорошо, — отвечаю, но все еще не улавливаю суть этого разговора.       — Он тебя достает? — требовательно дублирует Пи.       — Нет, — на лживый ответ нахожусь сразу. Жалобы на Хвана не сделают мне никакой чести.       Пи прищуривается, но в итоге все же сдержанно кивает и уходит к каютам. Остаюсь один на один со всеми вопросами. Шезлонг больше не кажется мне удобным, так что я поднимаюсь и шагаю в капитанскую.       Хо стоит у штурвала, но наш курс его явно совсем не волнует. Хо поглощен исключительно своим телефоном. Мне не хочется его отрывать, но скука сильнее:       — Как кот? Освоился?       — Вполне, — сразу же убирает он свой телефон в карман. — Но я его почти не вижу, он все время трется в комнате Хвана.       — Вот как… — взаправду удивляюсь я кошачьему выбору локации. — А лекарства? Уколы? Врач сказал, что без них…       — Все нормально, не переживай. Малыш уже идет на поправку. Хван даже календарик завел, чтобы не пропустить прием таблетосов, — усмехается Хо.       — Шутишь? — не верю.       Правда не верю, что в Хване есть хоть капля ответственности и заботы.       — Не увидь я это своими глазами, ни за что бы не поверил! — смеется Хо. — Прикинь, он ему даже уколы сам ставит!       — Не угробит? — я скептически приподнимаю одну бровь.       — Не, — отмахивается Хо. — У него даже тамагочи в детстве не дохли.       В детстве? Выходит, Хо с ним знаком уже не первый десяток?       — Я думал, он посадит его в клетку и накроет полотенцем, — усмехаюсь я.       — Как попугая?       — Как будто для Хвана есть разница… — бурчу я себе под нос. — Кстати, а как вы его дома оставили? Закрыли где? Стоило бы… У Хенджини не так давно открылась большая страсть к неординарным дизайнерским решениям.       — Например? — нервно вздергивает Хо бровью.       — Ну, однажды кот мягко намекнул мне, что мои занавески капельку устарели, — давлюсь я смешком.       — А-а-а, понял, принял. Но все нормально, за ним есть кому приглядеть, — Хо улыбается, но я никак не могу взять в толк, кому же выпала честь присматривать за котом, если все мы сейчас здесь.       И тогда Хо вытаскивает из своих джинс телефон и показывает мне входящие смс. Хан теперь живет с ними. Хан теперь за кото-няньку, а Хван, наверное, бесится как не в себя.

***

      Пару минут на сбор, и мои ласты уже рассекают воду рядом с Хваном.       — Ты серьезно включил Хенджини «Подводную братву»? — я просто физически не могу удержаться от издевки по локалке.       — Как ты… — Хван на секунду теряется, но догоняет очень уж быстро. — Вот же, стукач щекастый…       — Не п…зди там, — прерывающийся голос Хо раздается по локалке, но звучит это так, как будто его просто запикивают для телевидения. — Кто ж… его …итирую: посвятил в радионянь…? Вот он и вещает, …дуйся!       — Тогда скажи своему бойфренду, что за мной сталкерить ему вовсе не обязательно, — сразу же раздражается Хван.       — Бойфренду? Вы что, встречаетесь?! — я искренне удивлен, но за Хо рад.       — Хо не любит этот вопрос, Хо любит только Хани. Да, ведь, Лино-о-о? — кривляется Хван в микрофон, отвечая на мой вопрос вместо Хо.       — Ой, заткн…сь и плыви, — дребезжит голос Хо.       — Тогда отключись и не фони тут, — одергивает его Хван.       — Так почему мультики? — спрашиваю я.       — Решил, что десять часов аквариума — это не очень-то интересно.       — Подлизываешься к коту?       — У нас партнерские отношения.       — Это как?       — Он срет исключительно в тапки Хо, а я не сру ему в душу.       — Ты не купил лоток?!       — Купил. Но кто мы такие, чтобы отказывать ребенку в его желаниях? — Хван разводит руками в воде.       — Ребенку? Хван, он не ребенок, он — кот.       Нехотя, но признаю: мне действительно нравится тыкать его носом в его же глупости. Это забавно.       — Да? А чего он тогда вторую ночь пищит и мамку зовет? Чего срыгивает мне на рисунки? Если он не ребенок, то он нихуя себе какой критик, скажу я тебе, — хохочет Хван, а потом в моих ушах раздается пиликанье отключившейся связи.       И либо техников так никто и не встретил, либо хреновые из них техники. Хван резко стирает улыбку с лица, хмурится, пробует что-то сказать в микрофон, но в ушах — тишина.       Оглохли. На глубине.       По плечам и жестам Хвана читаю, что он не понимает, в чем дело, но особой проблемы в отсутствии связи не видит. «Успокойся и продолжай снимать» — примерно так бы все это звучало, если бы могло звучать.       «Окей. Как скажешь, босс», — жестикулирую я в ответ.       Хван сегодня сама любезность. Он отплывает чуть в сторону, чтобы не загораживать девушек передо мной. Но камера, предательница, слишком уж его любит и из раза в раз упорно возвращается к нему объективом.       Возможно, всему виной широкоформатная съемка. Возможно, Хван совершенно не умеет держать дистанцию. Возможно все что угодно. И никак невозможно то, что это у самого оператора с дистанцией явные нелады. Еще пару кадров на зависть «лучшим врагам» в «Инстаграм», и можно будет всплывать.       Перехватываю палку пониже, чтобы убедиться, что наша звездочка Хван точно не попадет в объектив, как вдруг вижу, что экран черный. Свожу брови к переносице. Такого еще не случалось. Может, зарядка села? Но где тогда какой-нибудь красненький огонек?       Разгерметизация? Да вряд ли, игрушка не из дешевых. Тогда, может, глюк? Первая мысль, избитая, но чаще всего рабочая: надо перезагрузить.       Ощупываю камеру по бокам, но заветную кнопку перезагрузки закрывают фиксирующие клешни, а в толстых перчатках гидрокостюма мои пальцы превращаются в неуклюжие варежки.       Пока вожусь с миниатюрными кнопками штативного крепления, стараясь вытащить из них камеру, я словно наяву слышу, как шум сбоящей в ушах связи превращается в противное роботизированное хихиканье. Поднимаю глаза, чтобы убедиться, что этот смех просто мерещится мне среди помех, а не принадлежит издевающемуся «профессионалу» во всем и везде.       Выдыхаю. Хван поглощен жестовым дублированием инструктажа всплытия и пока что не в курсе операторского провала. Со связью сегодня полные нелады, но сейчас это играет мне на руку.       Мысленно кляну неподдающиеся крепления: плотно засела, поди вытащи в одного…       Наконец я нащупываю нужный рычажок, давлю на него двумя пальцами, и ограничительные клешни резко размыкаются. Но я этой победе не радуюсь. Практически сразу осознаю свой провал. Покинув насиженное гнездо, грузная камера отправляется в свободный полет. Медленно. Плавно. Прямо ко дну.       Хорошо, что мне так и не доверили профессиональную подводную камеру…       Если бы не неудобные перчатки, я бы не облажался. Если бы не снаряжение, я бы мог быстро подхватить ее на лету.       Но я не могу.       Я никогда не нырял, а дайвингу учился экстерном и по роликам на «Ютуб». Тут Хван оказался прав. Я действительно соврал в резюме. Вынужден был соврать.       Хаотично дергаю руками и ногами, пытаясь исправить свою ошибку, но мне явно не достает в опыте и ловкости. Если начну по-идиотски кувыркаться в воде, то меня засмеют даже рыбы.       Камера плавно опускается вниз, и теперь видится мне идущим ко дну «Титаником». Ну, с разницей лишь в том, что она каким-то чудом не развалилась надвое от всех моих неуклюжих движений.       Если не достану камеру, то ее стоимость непременно вычтут из моей зарплаты. А если я потеряю хоть пару долларов, я рискую застрять в этом городе еще на несколько недель.       Недолго думая, наклоняю себя вниз и подныриваю вслед за ней. Но все мои движения — издевательское слоумо. И в этом вопросе пикирующая ко дну камера куда расторопнее заторможенного оператора.       Я неуклюже барахтаюсь книзу, но чем глубже опускаюсь, тем труднее становится дышать. В ушах немного звенит, а перед глазами промелькивают черные мушки.       Это странно. Такого изменения глубины для подобного недостаточно. Всего фут же, не больше…       Камера ударяется о поверхность пестрого кораллового рифа, и я безмолвно молюсь Посейдону, чтобы та осталась цела и не угодила ни в одну из виднеющихся расщелин. На камере вдруг загорается ярко-красный огонек. Прежде чем перезагружать, надо было попробовать по ней постучать.       Очевидная база.       Надо было, а теперь всего пара долларов от ее стоимости, и мой бюджет может не потянуть двух билетов «подальше отсюда». Всего пару долларов, и я совсем потеряю сон без денежной подушки безопасности.       Очевидный идиот.       Опускаюсь еще ниже. Несколько интенсивных движений, и вот она, почти рядом. Протяни руку, и никакой я уже не должник, и да здравствует крепкий сон! Сновидения бы еще кто подправил, и вообще был бы счастлив…       Я неуклюже барахтаюсь посреди кораллового многообразия и пробую схватиться за объектив. Баллон мешается, дышать становится все труднее, а голова начинает кружиться. От моих мельтешений камеру начинает пошатывать. Замираю.       Теперь опускаюсь плавно, стараясь как можно аккуратнее шевелить ногами меж острых рифов. Протискиваюсь среди колючих растений и фиксирую ласту в выемке какого-то камня. Тело слегка покачивает, но я все равно кое-как нагибаюсь к камере.       Рывок и… Достал! Зарплату дадут! Я не нищий!       Закрепляю камеру на ремне. Проверяю дважды. Куда дел селфи-палку, вспомнить уже не могу. Но черт с ней, с палкой, все равно не стреляла. Но вот если хоть один из кадров пропал или не записался, то вместе с зарплатой мне выдадут полноценное ружье только с одним патроном. Ведь я постоянно слышу, как воодушевленно мистер Джей расстреливает Хвана громогласным: «Штраф!».       Голову кружит все сильнее, и я слегка проскальзываю ластами по рифу. В воде не так-то просто удерживать равновесие, но я справляюсь. А потом в наушниках раздается резкое шипение, и я снова дергаюсь, но на этот раз всем телом.       Колено влетает в острый край какого-то скалистого изваяния и сразу же вспыхивает острой болью. Нога соскальзывает и проваливается в расщелину между колючими растениями. Только сейчас понимаю, что кораллы скрывали под собой каменный капкан. А подводная скала, в которую я вписался коленом, не иначе как его зубчатые дуги. Изрезанные временем и приливами, они вдруг трескаются и осыпаются на мою ласту грудой камней.       Ногу сдавливает и прижимает ко дну. Острые края расколотых камней царапают лодыжки гидрокостюма. Я пытаюсь дернуть ногой, но от этого становится только хуже. Всеми своими хаотичными движениями лишь сильнее закапываю себя в этой каменной ловушке.       Пытаюсь сделать несколько глубоких вдохов и выдохов, чтобы вернуть затуманенной голове хоть какой-то контроль, но легкие словно не могут вобрать в себя достаточно кислорода.       Что-то явно не так, так не должно быть, не понимаю, в чем причина?       Начинаю нехило так нервничать. Еще раз пытаюсь высвободить ногу, но безуспешно. Пробую руками поднять несколько камней, но каждая попытка лишь провоцирует новые обвалы породы.       Пытаюсь вспомнить, в каком именно океане находится Марианская впадина. Вроде, не в этом. И либо моя твердая четверка по географии абсолютно заслужена, либо я сейчас совершу неприятное глубоководное открытие.       И пока я храбрюсь за счет этих мыслей и прячу свою панику за стеной иронии, воздух в баллоне, кажется, испаряется в геометрической прогрессии. Пот заливает маску и мешает видеть. Сознание все сильнее мутнеет. Движения становятся судорожными и совершенно бессмысленными. Но, глотнув первую порцию паники, я уже просто не в силах их контролировать.       Отсутствие связи меня больше не радует. Отсутствие Хвана меня пиздец как пугает. В теле закипает кровь. В голове одна мысль: «Не паникуй, Феликс, не паникуй». Но хрен там плавал, когда ты, словно застрявшая в тисках акула, а отсутствие движения — твоя верная смерть.       «Хван, прием! Хван, ответь!» — зову в микрофон, но в ответ только треск и шипение.       «Хван, мать твою, Шторм! Ну же! Мне нужна помощь! Пожалуйста, Хван!» — ору я как не в себя.       Ору, а потом чувствую, что от этого я начинаю задыхаться еще сильнее. Все интернет-инструкции начинающих дайверов разом вылетают из головы. Я просто не знаю… Не знаю, что мне, блять, делать!       Пробую взмахами рук привлечь хоть чье-то внимание, но от этих движений камни вокруг словно сходят с ума. Закрываю глаза и пытаюсь успокоить пульс и дыхание. Пытаюсь найти решение. Пытаюсь не словить паническую атаку и не намочить гидрокостюм изнутри.       Отчаяние захватывает меня с головой, и я просто не могу найти себя ни на одно здравое рассуждение. Единственное, что я могу сейчас сделать, это просто замереть и не дергаться. Замереть и подождать помощь. Замереть и помолиться. Замереть и попробовать не сойти с ума от страха.       Я один. Никого нет рядом. Хван, неотлипающий от меня на суше, больше не болтается поблизости. Я получил, что хотел. Получил и теперь умру за это желание.       Никто меня отсюда не вытащит… Я застрял здесь на убийственное — навсегда…       Хо потом с глазу на глаз перетрет за этот инцидент со случайными рыбьими свидетелями, Мистер Джей замажет все под несчастный случай, «Хван Групп» подчистят пересуды в прессе, а моя большая-пребольшая трагедия сделается размером с мышку-полевку.       Пожалуйста, господи, пожалуйста!Пожалуйста, Хван, пожалуйста!       Абстрагироваться до холодного рассудка не помогают даже сумасбродные мысли. На глаза наворачиваются слезы. Сдаюсь быстрее, чем сам того ожидал.       Хван не приплывет меня спасать. Он вообще не знает, что я здесь. Я ничего ему не сказал. Мы с ним вообще нормально ни разу не поговорили…       Чья-то рука опускается на мое плечо. Поднимаю голову и сталкиваюсь с вопросительным взглядом самых потрясающих в мире глаз. На облегчение всего секунда. Остальное время на искреннее обожание этого приставучего парня. Он нашел меня. Все будет хорошо. Он рядом.       Растягиваю губы в улыбке так, что щеки мешают видеть. Хван же, напротив, гневно морщится. А потом я начинаю дергать руками вниз, показывая ему, в чем именно кроется вся проблема. Камни снова сыплются на мою ногу, и он сразу же хватает меня за запястья.       Смотрит не на меня, а скользит беглым взглядом от моей головы к поверхности. Я вижу, как в слабом свете внутренней подсветки маски выражение его лица резко меняется. Больше не рассерженное. Теперь напряженное. Пиздец какое напряженное и растерянное.       «Я застрял! Пожалуйста, помоги!» — кричу через маску, совершенно не думая о том, что он меня все равно не услышит.       Кричу, а потом пытаюсь урывками ухватить потраченный воздух. Соразмерно не получается. Получается через раз. Хван вытягивает руку и хватается за мой манометр. Несколько раз постукивает по нему пальцем, а потом прикладывает палец другой руки к своей маске на уровне губ. Понимаю без слов. «Молчи».       Его лицо в одночасье становится собранным. Холодная решимость. Полная готовность к действиям.       Мою голову словно заволакивает ядовитым туманом. Кажется, я сейчас отключусь. Пульс скачет, как бешеный. Я опускаю глаза и впервые смотрю на свой манометр. Впервые, хотя стоило делать это каждые пять минут.       Что за хрень?! Там явно не то количество воздуха, которое должно быть! Баллон почти на нуле!       Паника и ужас. Ужас и паника. Я только сейчас замечаю, как от моего регулятора тянется тонкая струйка пузырьков вверх. Неисправен. Сломан. Пропускает кислород.       Я покойник.       Мой полный немой мольбы взгляд возвращается к Хвану. Его челюсти стиснуты и напряжены, а его руки принимаются медленно жестикулировать мне: «Успокойся. Дыши».       Дыши?! Да я бы и рад, так нечем!       Меня начинает трясти, а в паре с усилившимся головокружением это окончательно лишает ориентации в пространстве. Боковое зрение отказывается давать мне четкие картинки, и теперь я вижу только то, что происходит прямо перед моим лицом.       Хван протискивается ко мне чуть ближе, жестами призывая меня задержать дыхание. И как только он видит, что я глубоко втягиваю в себя оставшийся воздух, он вынимает мой регулятор из маски. Мои глаза начинают торопливо моргать, когда несколько маленьких пузырьков моего последнего воздуха, словно по-цепочке, вылетают из трубки.       Это конец.       Он настолько устал со мной возиться, что решил просто взять и избавиться. Без лишних глаз и ушей. Вот насколько я его довел…       Но вслед за моим неисправным оборудованием он и из собственной маски вытаскивает кишащий кислородными пузырьками регулятор.       Если и в один день, то, пожалуйста, не в этот!       Я чувствую, как мои конечности начинают неметь. Очень хочется открыть рот и вдохнуть. Очень хочется, но нечем!       И тогда Хван вставляет свой регулятор в мою маску, а затем вновь проговаривает одними губами отчетливое: «Дыши».       «Что ты творишь, придурок?!» — хочется закричать мне, но вместо этого я лишь жадно глотаю воздух. Какой же он вкусный, этот воздух…       Хван жестом спрашивает: «Окей ли ты?». Показываю, что да, но пальцем тычу прямо ему в лицо: «Я — да, но ты?!»       Вижу, как он улыбается и несколько раз одобрительно кивает головой. Но когда его подрагивающие руки касаются моих плеч, я понимаю: он нервничает. Он и сам в одном шаге от паники. Это пугает меня еще сильнее.       Его пальцы принимаются расстегивать мое снаряжение. Быстро, резко. Без промедлений. Никакой плавности и аккуратности, он очень спешит. Понимаю, времени у нас действительно мало.       Раз. Раскрывается защелка моего нагрудного ремня.       Два. Он с силой рвет мою поясную липучку.       Три. Его трясущиеся руки заходят под лямки, фиксирующие акваланг на моей спине.       Включаюсь в процесс и слегка наклоняюсь вперед. Подергиваю плечами и скидываю с себя баллон, как школьный рюкзак. Но не до конца. Я все еще не отпускаю лямок. Не могу отпустить.       Отпущу, и дорогостоящее снаряжение отправится в подводный тартар. Отпущу и стану финансовым мертвецом.       Хван дергает лямки вниз, но я отрицательно верчу головой. Тогда он прикладывает палец к своей маске и крутит тем у виска. Пытается что-то показать мне жестами, но я таких просто не знаю. Еще не запомнил. Еще не выучил. Еще много чего не сделал.       Его лицо — мольба и растерянность. Мое — бедность и страх.       Нога застряла в дьявольской расщелине на глубине, кислородные запасы пусты, а я даже примерно не представляю, насколько долго Хван может задерживать дыхание.       Хван хватает меня за плечо одной рукой, а второй вынимает карманный нож из своего поясного ремня. Он в два движения перерезает крепко стиснутые в моих руках лямки, и я чувствую, как мои плечи лишаются тяжкой ноши. Акваланг устремляется на дно, а Хван крепко прижимает меня к себе.       Безмолвно просит быть ближе, потому что теперь его баллон кислорода один на двоих.       Был один на двоих. Пока он вдруг не скидывает тот со своих плеч и не надевает на меня. Не дает мне ни минуты времени на протест. Просто берет и делает. А сам сразу же плавно опускается вниз и не обращает никакого внимания на то, как острый край разрушенного каменного выступа разрезает его гидрокостюм на бедре.       Его кровь, вырвавшаяся в воду, не льется потоком, а расплывается, как акварель на мокрой бумаге.       Хван осторожно нагибается к моей ноге. Острый край камня еще сильнее рассекает костюм на его боку.       Я не вижу его лица, не знаю, кривится ли он под маской или и вовсе не замечает порезов, но зато я вижу, как количество кровавых облачков вокруг нас резко увеличивается.       Не верю. Я просто не верю в то, что он неправильно рассчитал вероятность того, что мы с легкостью можем оказаться погребенными в этой каменной гробнице. Не верю, что он ошибся и не учел погрешности остаться здесь вдвоем навсегда.       Но он совсем не дурак. Он знает. Он все прекрасно знает и понимает. Но все равно принимается расчищать завал.       Камень за камнем. Один за одним. Плавно и методично. Не резко, а медленно. Опасливо и аккуратно. Выверено.       Он пытается создать достаточно пространства для того, чтобы я мог беспроблемно оттолкнуться от скользкого дна и всплыть. Но если я раньше времени дернусь, то на его голову обрушатся камни, а всплыть получится только у меня одного.       Когда я чувствую, что моя нога наконец-то освобождается из-под завалов, меня на секунду накрывает волной облегчения. А потом снова откидывает в леденящий душу страх.       Если я прямо сейчас начну подниматься вверх… Если допущу хоть одну ошибку, хоть одно неверное движение… То эти кораллы станут его ярким надгробием. Не двигаюсь. Жду. Команды, жеста, приказа — не важно. Жду его.       Когда его ладонь легким хлопком опускается на мою задницу, я наконец пробую подвигать ногой.       Камни не мешают, теперь пространства достаточно для того, чтобы попробовать аккуратно пошевелиться. Теперь меня не сожрут океанские падальщики, а моя мать не лишится единственного сына.       И все это только благодаря тому, что дьявола Хвана послал ко мне сам бог. Только поэтому я все еще жив и могу дышать. Дышать его кислородом, моего нет давно. Дышать за его счет, он мой жизненный спонсор. Меня бы самого уже не было, если бы он не оказался готовым рискнуть.       Но искренне радуюсь и ликую здесь только я. Только я еле сдерживаюсь, чтобы не начать хлопать в ладоши, как глупая мартышка с дисками, а сам Хван с каждым движением становится только более вялым и заторможенным. Его ласты не берут достаточной амплитуды. Его руки еле преодолевают сопротивление воды.       Он задыхается!       Осознаю это и сразу же крепко сжимаю его в объятьях, делая несколько сильных толчков вверх. Как только смертоносный коралловый риф остается глубоко под нами, я перестаю дергаться.       Без баллона Хван куда легче меня. Без кислорода Хвана надолго не хватит. Его ласты едва трепыхаются, а сам он, того и гляди, отключится.       Размыкаю руки и придерживаю его одной за плечо. Задерживаю дыхание, выдергиваю регулятор из своей маски, вставляя тот обратно к нему. Сначала он пытается этому воспротивиться, но потом все же плавно вдыхает.       Как только слабая, но все же заметная синюшная бледность немного стирается с его лица, он снова меняет прибор местами.       Я что есть силы тяну его за собой вверх, но он отчего-то сопротивляется. Несколько невесомых ударов в мою грудь и слабое мотание головы — вот и весь протест, на который у него остались силы.       Когда он слегка стукается об мою маску своей, я останавливаюсь, и мы зависаем в воде. Он все еще пытается двигать руками, но я сжимаю его настолько крепко, что сам опять рискую лишиться кислорода. А потом ему все же удается вытащить свои руки из моего крепкого хвата, и тогда он прикладывает ладони к моим щекам, скрытым под маской. Он разворачивает мою голову в сторону, и только тогда я понимаю, что он действительно хороший инструктор и уж точно не эгоист или злодей.       Девушки, которые все это время торчали под водой в ожидании нашего возвращения, как ни в чем не бывало рассматривают косяки проплывающих мимо них рыб. Такому спокойствию и выдержке я могу разве что позавидовать. Если бы меня вот так вот оставили на глубине, я бы сразу же рванул на поверхность. Если бы я был на их месте, то настрочил бы тонну жалоб с просьбой выплатить моральную компенсацию за оставление в опасности.       А им, вон, нормально. Они нам приветственно машут. Радуются. Радуются и, кажется, совсем не замечают, что в их баллонах осталось не так уж и много живительного оксигениума. Но где инструктаж, а где мы с ними…       Верчу головой, мол: «Нихрена! Сначала ты, а потом геройство!»       Я вновь тянусь к талии Хвана, но он резко отпихивает меня от себя и переходит на общение жестами. На общение одним жестом. Красноречивым «факом», направленным мне прямо в лицо.       Ему нужно проконтролировать скорость их поднятия не поверхность. Ему нельзя переложить эту ответственность на их собственные плечи. Он поступит по совести, даже если сам проиграет.       Стискиваю зубы и согласно киваю. Но мысленно это звучит как: «Хорошо, поднимемся вчетвером! Упрямый ты, блять, самоубийца!»       Раздражение на его лице сменяется полуулыбкой, а «фак» превращается в сердечко из большого и указательного пальца. Не успеваю я прийти в себя после пережитого и хоть немного перевести дух, как вдруг рука Хвана крепко стискивает мою ладонь. Сжимаю в ответ.       В сторону машущих нам девушек мы плывем уже вместе.