Штормовое предупреждение

Феликс       Девушек первыми втягивают на борт. Сразу после них — меня, мокрого и дрожащего. Чувствую на себе подрагивающие руки Хвана. Баллон за спиной не слишком тяготит спину. Оборачиваюсь всего на секунду. Изнуренный Хван еле держит себя в вертикальном, но все равно придерживает мой акваланг снизу.       Последняя ступень. Голову кружит, а тело ведет. Делаю несколько неуверенных шагов по палубе, закашливаюсь и снимаю маску. Задеваю потрескавшиеся губы рукой, и их сразу щиплет соль, но освежающий бриз быстро сменяет боль на успокаивающую прохладу.       Могу дышать. Живой.       Чувствую на плечах чьи-то руки, снимающие с меня снаряжение. Это не Хван, его прикосновения всегда ощущаются по-другому. Его касания никогда не перепутать с чужими. Эти холодные, грубые. Эти не заставляют трепетать всем нутром.       Скидываю с себя скользящие по мне ладони, как будто они прокаженные. Не надо меня касаться. Чужим не надо. Брезгливо облизываюсь, стирая с губ последние соленые отголоски океана.       Джей Пи резко отшатывается в сторону, и я вижу, что его зрачки бьются в растерянной лихорадке.       С ластами расстаюсь еще быстрее. Дергаюсь в сторону бортовой лестницы. Солнце бьет по глазам, а зрение никак не стабилизируется. Воротник гидрокостюма душит. Прикрываю лоб ладонью и щурюсь. Второй рукой просто вожу перед собой, как потерявшийся слепой.       Ноги не слушаются, царапины горят от соли, и я сгибаюсь, упираясь в палубу ладонями. Хрипло выдыхаю, пытаясь успокоиться.       Еще себя не нашел толком, но затуманенным взглядом уже ищу его. Уши находят быстрее:       — Минхо! — кричит Хван с таким надрывом, что по моей спине пробегает волна ледяных мурашек. — Ли, мать твою, Минхо!       Поднимаю глаза. Хван сидит на палубе у лееров, потерянный и вымотанный. Одна его рука давит на лоб, пальцами сжимая виски с двух сторон, а вторая неуклюже возится с ластами.       Взъерошенный Хо вылетает из капитанской и срывается к Хвану. Его заспанный взгляд в секунду становится перепуганным, как только он замечает порванный костюм и кровь. Хо припадает на ноги рядом с Хваном, но сразу же получает резкий толчок в грудь и валится спиной на палубу. Хван страхует себя руками за леера и кое-как поднимается на ноги. Делает несколько неуверенных шагов вперед и замирает над лежачим Хо на расставленных ногах.       — Что за херня с оборудованием? — спрашивает так грозно и вкрадчиво, что, кажется, он сейчас просто возьмет и начнет колотить Хо ногами.       Я дрожу, но мне вовсе не холодно. Страх вымывает все: стыд, растерянность, радость от спасения и даже мысли о том, что я мог сегодня и вовсе не всплыть.       Лицо Хвана пылает гневом, а капли воды и крови стекают с его гидрокостюма на Хо.       — Я, тебя, блять, спрашиваю, капитан ты хуев! — срывается он на крик и уже было заносит раненую ногу, но Хо ловит ее руками. — Он, сука, мог умереть! Он, блять, мог там умереть! Ты меня слышишь, Хо?! Слышишь, блять?! — ор переходит на хрипы, и его начинает трясти.       — Да погоди ты! — Хо еще крепче сжимает его ногу и отводит ту в сторону. Его ладони теперь в крови.       Джей Пи подскакивает к Хвану со спины и пытается оттащить его от Хо. Хван брыкается, хотя еле стоит на ногах. И только поэтому Пи удается справиться с ним. Плечи Хвана напряжены, челюсть сведена настолько, что будь у него между зубов камень, он бы раздробил его, не заметив.       — Охуенно ты техников встретил, да? И связи пизда, и к снаряге долбоебов подпустил! Молодец, хули! — Хван ослабленно дергается в руках Пи.       Начальский льняной костюм вбирает в себя чужую кровь. Красные пятна расплываются по светлой ткани.       — Заткнись, щенок! — верещит Пи над ухом Хвана. — Ты пугаешь людей!       Только сейчас вспоминаю, что мы не одни. С нами еще две девушки, которые уже заливаются слезами на другом конце палубы. Они только сейчас осознали, в какую ситуацию угодили, а остервенелые крики и кровь напугали их еще больше.       Но мне нет никакого дела до их истерики. Наплевать. Меня волнует только тот, кто казался таким сдержанным и собранным на глубине, а теперь трясется всем телом. Волнует тот, кто все равно звучит как никогда устрашающе, даже после того как я видел абсолютную покорность у моих ног. Меня волнует лишь Хван.       Замечаю бесконтрольную дрожь в его пальцах. Он не смотрит на кровь. Он пока не чувствует боли. Только гнев, только желание найти виноватых.       Виноват только я, но явно не для него.       Пи перехватывает его за локоть, но Хван резко сдергивает его руку, чудом не попадая тому кулаком под подбородок.       — Я нанял тех техников, я один был с ними на яхте! Минхо здесь ни при чем! — кричит Пи и сжимает его еще крепче.       Хван больше не сопротивляется. Замирает. Я уже видел подобное по «Дискавери». Еще слово, и Хван нападет. Пи лучше прямо сейчас прыгнуть за борт, или его задушат голыми руками. Хван точно готов к броску, и здесь не найдется тех, кто будет в силах совладать с его гневом.       Так ли это?       Я поднимаюсь и делаю неуверенный шаг. Тело качает. Внутри все дрожит, но я держусь. Не хочу, чтобы Хван сжег все вокруг. Настолько сильно он горит изнутри.       Не хочу, чтобы он набросился на Пи из-за меня. Не хочу, чтобы он раз и навсегда оборвал свою дружбу с Хо. Мне не нужно, чтобы весь мир знал о том, как я чуть не сдох на глубине. Не нужно, чтобы «последняя жизнь» Хвана стала ценой за мое спасение.       — Хван, — тихо подаю голос, но он сразу же оборачивается ко мне.       Глаза — две молнии, блестящие от злобы и ярости. Сглатываю. Подхожу вплотную к нему и касаюсь предплечья. Аккуратно тяну его на себя и слабо киваю Пи. Тот неверяще вертит головой. Отлично знает, что будет, если разомкнуть руки. Не первый год работает с Хваном на одной яхте.       Если Джей Пи отпустит руки, наш корабль станет подводной лодкой. Хван с радостью пустит весь этот бизнес на дно.       Но стоит мне покрепче сжать пальцы на его руке, как Хван прикрывает глаза и шумно выдыхает. Его губы дрожат.       Он еще не договорил.       Его пылающий гнев еще не стал пеплом. В его руках еще нет чужого праха, чтобы просто развеять тот по воде и успокоиться.       — Пошли, — говорю уверенно, изо всех сил стараясь, чтобы голос предательски не дрожал. — Нужно обработать ногу, — кивком головы указываю на его рваный костюм.       Секунда промедления, тяжелый выдох, и все его тело будто сдувается. Пи отпускает руки и сразу же отскакивает в сторону. Хо как лежал, так и лежит на палубе, стараясь лишний раз даже не шевелиться. Страшно всем, кроме меня.       Хван все еще кипит от напряжения, но я понимаю: он позволит увести себя прочь. Позволит, если я поведу.       Он несколько раз моргает, будто только сейчас вспоминает, где находится и что вот-вот сорвется.       — Черт, — хрипло отвечает он на выдохе. — Ты в порядке?       Нет. Тело ломит, с волос стекает вода вперемешку с потом, по ноге разливается тягучая боль.       Замечаю, что его взгляд немного проясняется. Шторм стихает, но до штиля еще далеко. Но я потерплю. Не стану скулить от собственной боли, пока не помогу ему.       — Я в порядке, — отвечаю спокойным голосом и вновь тяну его за руку. — А вот ты — нет.       Хван кивает. Не сопротивляется. Делаем с ним несколько шагов вперед, но я все еще страхую его под предплечье. Почти доходим до лестницы на пути к каютам, когда голос Пи догоняет нас сзади:       — Хван!       Тот резко оборачивается, и наш шаг замирает.       — Почему ты всплыл без акваланга? — Пи говорит это спокойно, но в его голосе слышна язвительность, которая всегда выдает неминуемую расплату. — Где твое снаряжение?       Я открываю рот, чтобы признаться в том, кто на самом деле всему виной, но Хван опережает меня.       — Оно на дне, — отрезает, но я понимаю по его напряженной позе, что эти слова даются нелегко.       Моргаю. Секунда, и только потом в голове проясняется: это мой баллон на дне, а его-то в полном порядке.       Но он не пытается оправдаться. Не говорит, что всему виной я или техники. Даже не выкрикивает, что купит еще десять таких, а просто в один момент робеет, но все же берет на себя мою ошибку.       — Ты уверен? — Пи скалится так, будто это его решение действительно будет иметь для Хвана последствия.       Серьезные последствия для его кошелька. Для кошелька, которому, как мне казалось, нет ни конца ни края.       — Это же… Списание, страховка, отчет. Потянешь? — продолжает Пи с налетом надменности.       Мои брови резко взлетают вверх. Пи ведь слышал Хвана. Слышал, что мы могли погибнуть, но все равно печется о снаряжении? Как такое вообще возможно? Значит, вся его забота насчет «парня, который меня достает» лишь для повода насолить Хвану?       Это грязная игра. Куда грязнее, чем все те слова, которыми его без конца осыпал Хван…       Я чувствую, как тело Хвана напрягается еще сильнее. Я представляю, каких сил ему стоит сдержаться. Я бы и сам с радостью прошелся кулаком по лицу Пи, если бы не был таким трусом. Колотил бы, пока тот бы не извинился за каждый свой донос.       Но я не могу. Я могу только разжать свои пальцы и отпустить руку Хвана. Спустить его ярость с цепи и насладиться возмездием. Но не делаю этого только потому, что тогда Хван окончательно лишится контроля и разнесет все к чертям. Но как же сильно мне этого хочется.       Хван беззлобно усмехается и бросает нам под ноги еле слышное: «Вот же мудак…».       Но на порядок громче он произносит совсем другое:       — Я уже сказал, что это моя ошибка и моя ответственность. Я заплачу. — хрипло и сдержанно.       Он не смотрит на меня. Смотрит вбок, почти сквозь Пи. Лицо напряженное, пульс на шее бьется слишком быстро. Я вижу, как уголок его губ дергается. Челюсть сжата до хруста. Он словно снова добровольно загнал себя в ловушку, зная, что на этот раз выбраться будет еще сложнее.       И в этот момент я понимаю. Пи задел его за живое.       Он на мели.       И чтобы Хван там не болтал, скорее всего, живет он только за счет своей зарплаты. Поэтому и работает на яхте, вместо того чтобы просто развлекаться на ее борту.       Хван делает шаг вперед и бросает Пи вполоборота:       — Напишите что угодно. Можете даже косяки техников на меня повесить. Я же должен был их встречать… — последнее он бурчит себе под нос.       Правда думает, что это он во всем виноват? Настолько привык к обвинениям, что просто проглатывает их?       И только когда мы опускаемся вниз по лестнице, ведущей к каютам, Хван наконец замечает, как капля его крови падает на пол. Он ухмыляется и несколько раз молча кивает своим мыслям.       Я пробегаюсь взглядом по его сгорбленной позе, смотрю на понурое лицо и вижу то, что он так старательно скрывает за всеми своими ироничными ухмылками: он считает, что заслужил все это. Заслужил все штрафы, крики и даже этот кровоточащий порез. Заслужил, и даже мысли не допускает, что, может быть, просто не виноват.       Насколько же сильно он себя ненавидит?       Скрепя сердце и сжав волю в кулак, я веду его под руку в каюту. Держу уверенный шаг, но замечаю в его прихрамывающей походке спазмы не вышедшей злости и боли. Возможно, только это и держит его на прямых ногах. Только это, и самую малость — гордость.       Когда я закрываю за нами дверь, он со всей дури ударяет кулаком в стену. Я даже не вздрагиваю, когда та проминается под его ударом. Только аккуратно перехватываю его руку и слегка дую на покрасневшие костяшки. Он даже не морщится. Хотя я знаю, что в его сжатом кулаке скрывается едва ли заживший порез. Он растерян и удивлен. Он не ожидал, что я отреагирую так.       Хван тяжело дышит и откидывается на стену, будто все это время держал на своих плечах слишком тяжелую ношу.       — Я должен был… Ты ведь мог… — начинает он, но я качаю головой.       — Но не умер, — режу коротко. — Сядь, — тяну его к койке.       Он повинуется, но выглядит потерянным. Я присаживаюсь рядом с ним на корточки, вытаскиваю поясной нож и выверенным движением разрезаю остатки плотной ткани на его ноге.       Кожа рядом с порезом распухла, а кровь продолжает сочиться наружу. Он делает вид, что ничего не чувствует, но его пальцы белеют, крепко сжимая край матраса.       — Где аптечка? — спрашиваю чуть ниже обычного.       Чтобы слушался, а не артачился. Чтобы доверился и позволил помочь.       Я слышу, как он хватает воздух. Мерно, но слишком глубоко — он все еще на адреналине, и этот прилив не дает ему расслабиться. Он не хочет выглядеть уязвимым.       — Феликс, — хрипло зовет он так, будто впервые произносит мое имя.       Не помню, когда он последний раз называл меня так. В первый день на борту, может? Я отрываю взгляд от окровавленной ноги и смотрю на его лицо.       И в эти секунды кажется, что все вокруг тонет. Не я, не он, а вся эта проклятая яхта. Не могу даже за воздух зацепиться, потому что кислород вышибает разом.       «Феликс».       Еще разочек произнеси. Дай еще послушать…       Он немного морщится, словно хочет сказать что-то в духе «Не надо. Я сам», но потом наконец отводит взгляд от стены и встречается тем с моими глазами. Задерживается всего на мгновение, скользит к губам и обратно, а потом слабым кивком головы указывает на шкафчики позади нас. Сдержанно киваю в ответ и поднимаюсь на ноги.       Не станет. Пока он для меня не Хенджин, я для него не Феликс.       Подхожу к шкафчикам и открываю дверцу. Достаю аптечку и наспех проверяю ее содержимое: бинты, перекись, стерильные салфетки, вата, ножницы, лейкопластырь и несколько блистеров различных таблеток.       Возвращаюсь к нему.       — Это будет щипать, — предупреждаю, наклоняясь ближе и открывая флакончик перекиси.       Смачиваю вату.       — Я большой мальчик, — выдыхает, но его губы предательски дрожат.       Я осторожно промокаю рану, и он втягивает воздух сквозь зубы. Не стонет, не ругается, только сжимается на секунду всем телом, когда я еще несколько раз касаюсь его кожи. Приближаюсь губами, замираю, и плавно выдыхаю на его рану.       Сейчас все пройдет, потерпи немного.       — Все хорошо, — говорю. Но не знаю, ему или себе.       Может, обоим.       Он смотрит на меня сверху вниз. Его грудь медленно вздымается, а глаза темнеют. Уже не злость и не боль. Что-то другое. Что-то, что он так боится показать мне.       Я тоже боюсь показать ему лишнего.       — Скажи уже что-нибудь, — тихо говорит он. — Нормальное. Чтобы я не чувствовал, что ты ненавидишь меня.       Я поднимаю взгляд.       Ненавижу?       — Спасибо, что нырнул за мной, — проговариваю ему прямо в глаза.       Он потрясенно моргает. Благодарность — это явно не то, что он привык от кого-либо слышать. Я даже не уверен, знает ли он вообще такие слова.       Я бинтую его ногу и, скорее шутки ради, тихо шепчу:       — Ты бы правда разнес яхту, если бы я не всплыл?       — Я бы разнес океан, — хмыкает он.       Пальцы замирают на одном месте, и я наконец нахожу в себе силы, чтобы еще раз вернуться взглядом к его лицу. Вижу, как его губы трогает легкая полуулыбка. Он не врет, но не хочет звучать слишком серьезно. Хочет комфортно. Втягиваюсь в эту игру.       — Это флирт? — приподнимаю я одну бровь.       — Работает? — копирует он мою мимику.       — Нет, — я давлюсь сдавленным смешком и вновь возвращаюсь к перебинтовыванию.       Он смеется беззвучно, но я понимаю, что это просто очередная его попытка спрятаться за напускной прямолинейностью. А еще понимаю, что вообще-то, работает…       — Нихрена ты не дайвер, я прав? — игриво склоняет он голову набок.       На этот вопрос я показательно не отвечаю. Он и так знает ответ.       — На кой черт тебя туда понесло? Потерял в кораллах инстинкт самосохранения? — он говорит это мягко, но в голосе сквозит легкое раздражение.       Он не злится, нет. Он переживает, а не просто отчитывает.       Я опускаю голову, пряча расползающуюся улыбку:       — Камеру уронил, — пожимаю плечами.       — Серьезно? Сраная камера важнее жизни? — он словно правда не может поверить, что такое бывает.       — Не важнее. Дороже, — хмыкаю я себе под нос, делая еще один оборот бинта по его ноге.       Хочу попросить его расстегнуть гидрокостюм, чтобы обработать расцарапанный бок, но чувствую, как он медленно склоняется ко мне. Его локти опускаются на колени, и наши лица встречаются почти на одном уровне.       — Ликси, чтоб тебя…— он хмыкает и прикрывает глаза. Каждое слово дается ему с большим трудом. — Ты дороже всех этих гребаных камер, баллонов, и даже, сука, моей собственной жизни вместе взятых.       От этих слов у меня резко дергает в груди. Пытаюсь сглотнуть, но во рту пересохло. Не получается, застревает в горле. Он не отводит взгляд от моего лица, а я словно в один момент теряю способность смотреть. Смотреть, но не видеть.       Я чувствую его дыхание кожей, как будто он уже прямо под ней и теперь разливает свою кровь по моим венам. Чувствую его тело своим. Чувствую, хотя и решил, что больше такого не повторится.       Он наклоняется чуть вперед. Совсем немного, но дистанция сокращается. Его локоть все еще лежит на колене, а ладонь осторожно опускается на мой затылок. Он не прижимает меня к себе. Запускает пальцы в волосы, скользит между прядями. Просто касается.       Не убираю его руку. Только запоминаю эту тяжесть и перенимаю его дрожь.       — Ты не следовал инструкциям… — хриплю в ответ, пытаясь привести себя этим в сознание.       — Я здесь не для того, чтобы следовать инструкциям, — выдыхает он почти в мои губы. — Я здесь, чтобы следовать за тобой.       — Иначе и быть не могло, да? — спрашиваю полушепотом, а сам уже знаю ответ.       Ответ не в словах.       Нахожу ответ в том, как он целует меня вместо слов. Не резко, не выпендриваясь и не принуждая. Медленно и неторопливо, как будто бы в первый раз. Его губы нежные, а их соль размазывается по моим. Пробирается в трещинки, но я не морщусь. Потому что он словно трогает меня изнутри, не болью и не железом на языке, а просто… собой.       Тем, кого он прятал за масками, за бравадами, пошлыми шутками и обидными фразами. Тем, кто сначала Хенджин, и только потом — Хван.       Я отвечаю. Осторожно, потому что действительно страшно. Потому что падаю на ровном месте. Потому что я каждую ночь клялся себе, что никогда… Но теперь прикасаюсь к его лицу. Там, где капля воды все еще стекает от его выбритых висков к щеке, и понимаю: мне не хватит и вечности, чтобы забыть его.       Я в который раз просто забуду его забыть.       Он не отстраняется. Хочет подтянуть меня на себя, но вздрагивает, когда мои руки касаются его бедер.       — Больно? — пытаюсь я чуть отстраниться.       Конечно, ему больно. Я слишком тяжелый, чтобы оказаться сейчас на его исцарапанных ногах.       — Будет больно, только если ты перестанешь, — выдыхает он в мои губы.       Его лоб прижимается к моему. Дыхание сбивается. Я почти слышу, как внутри него трещит лед. Он больше не прячется за холодностью и равнодушием. Он делает, как чувствует. Слабо тянет меня на себя, но вижу, что ему действительно больно.       Он сдавленно шипит между поцелуями и ерзает на мокрой кровати. Это отрезвляет. Я не хочу, чтобы было так. Не хочу, чтобы у него было через боль.       Может, со стороны наши отношения далеки от «здоровых», но здесь и сейчас — мне не больно. Я к боли давно привык и даже научился видеть в ней изощренное наслаждение. Но я не уверен, сможет ли он так же. Не уверен, поэтому отстраняюсь.       Он замечает, что я понемногу выскальзываю из его рук. Замечает и останавливается.       — Все нормально. Ты ничего мне не должен, — произносит он, увеличивая расстояние между нами.       Не вижу разочарования или обиды на его лице. Только готовность ждать. Готовность дать столько времени, сколько потребуется, чтобы исчезли все «но».       — Тогда давай сначала закончим с твоей ногой и доберемся до суши.       Так будет правильно. Надо правильно. Он хочет попробовать правильно. Нужно просто немного ему помочь.       — За тобой готов вплавь, — слабо смеется он, перекрывая мое смущение улыбкой, и слегка откидывается на кровать.       — Столько пафоса, ты репетировал? — хмыкаю я.       Он не отвечает, но мне этого и не надо. Знаю, что шутит, чтобы я себя в неловкости не топил. Возвращаюсь к бинтам, хотя мои руки дрожат так, что теперь я боюсь сделать ему еще хуже.       — Я вот что спросить-то хотел… — заполняет он неудобную паузу своим мягким голосом. — Ты когда-нибудь бывал на гонках?

***

Хван 👹

Тебя заберет Хо. 5 мин, и они с Ханом будут у твоего дома

      Хван подстраховал свое предложение тем, что гонки — это традиция Лино на день рождения, и в тот момент я просто не смог отказать. Мой провал на глубине сулил им немало проблем, так что провести время вместе показалось мне слабой расплатой. Разве может случиться что-то непоправимое за последний вечер?              Набираю ответ. А ты где?

Хван 👹

Жив. Красив. Чуть менее добрый, чем тебе бы хотелось

Что случилось? Снова с кем-то зубами сцепился?)

Хван 👹

Смешно

Знаешь в чем разница между бешеной псиной и мной?

Удиви.

Хван 👹

Она в наморднике, а я нет)

Могу покусать и тебя

Просто будь у двери

И желательно в чем-то, что легко снимается))

      Экран телефона бликует, и я вижу в нем свое отражение с широкой улыбкой. Этот парень просто невыносим. С каких пор ты ставишь запятые? И да, ты повторяешься.

Хван 👹

Как насчет быть повежливее с тем, кто тебя спас?

А говорил, что я ничего не должен. Иди в жопу.

Хван 👹

Тогда я прямо сейчас шваркну Хо и заеду за тобой сам)

Ты только угрожать умеешь?

Хван 👹

Зачем мне другой метод, если старый работает?

      Отвечает вопросом на вопрос, но я не намерен оставлять этот раунд за ним. Не страшно ни разу, знаю, что он просто дурачится и куражится. Скажи честно, у тебя там в заметках заготовки хранятся?

Хван 👹

Я предпочитаю импровизировать

      Ну конечно. Еще одно негласное доказательство того, насколько мы разные. Разные или дополняющие? Я уже ни в чем не уверен. Не уверен даже в выборе штанов на сегодняшний вечер. Джинсы или спортивные?       Он точно «повторяется» не просто так. Он словно пытается вернуть тот момент, когда между нами не было столько обид и недопониманий.       Выбираю спортивные. Снова.

Хван 👹

Переборщил?

Обижаешься?

Я больше так не буду, если тебя это бесит

Красуйся на здоровье, если тебе от этого легче.

Хван 👹

Я скучал по твоим точкам

Не сомневаюсь.       Сомневался. Каждый день и каждую ночь. Сомневался в том, что он вообще хоть немного думает обо мне. Сомневался, что интересен ему больше, чем недоступная игрушка для ребенка, который привык получать все, что захочет.       Но теперь — нет. Не после того, каким я его увидел. Разбитым и искренним. Честным.       Через пятнадцать минут двухдверный «Мустанг» выныривает из темноты и глушит свой мотор напротив моего дома. Не вздрагиваю от резкого звука, потому что в кои-то веки не от кого прятаться. Мать наконец-то нашла себе подработку и сегодня вышла в ночную смену.       Замираю возле входной двери. Возьмусь за ручку, и эта старая гонка возобновится по новой трассе. Последний шанс передумать.       Я его не использую.       Хан открывает пассажирскую дверь и выходит из машины. Отодвигает свое кресло, и я не без труда протискиваюсь на заднее сиденье.       Ехать в этой тачке спереди — это как лететь бизнес-классом. Сидеть сзади — страшный сон клаустрофоба. Тесновато.       — С Днем рождения, Хо, — говорю ему вместо приветствия.       — Спасибо, мой лучший стажер, — смеется Хо и заводит мотор.       — Он так-то давно не стажер! — хлопает по его ноге Хан, а потом оборачивается ко мне. — Он часть команды, — заговорщицки подмигивает он.       Улыбаюсь в ответ. Я первый раз услышал от кого-то подобное. Первый раз, но в последнюю ночь.

***

      «Мустанг» катит по трассе, унося нас за город. Манера езды Хо сильно отличается от хвановской: Хо не забирает чужое дыхание, он дает дышать полной грудью. Хо не рвет с места, не жжет асфальт. Набирает скорость так, будто считает каждую милю. Никакой отсечки, умеренный газ и лишь томительное ожидание рывка.       Но в случае Хо лучше один раз рискнуть. В случае Хвана лучше избегать рисков.       Я видел этот «Мустанг» совсем другим. Видел, как им управлял Хван. Видел, как тот пытался прикинуться «приличным» водителем и притормаживать у светофоров, но руль держал так, будто собрался его задушить.       Тогда я старался выглядеть отстраненным и смотреть в окно, но получалось лишь ловить силуэт Хвана в тонированном отражении. Тогда я словно ждал, что Хван психанет и выжмет газ на полную. Ждал, что его терпение лопнет, и он покажет мне, что все это просто фарс. Но он сдержался, а я все равно так и не выдохнул.       Сейчас я просто наслаждаюсь поездкой на крутой тачке. Вряд ли еще когда-нибудь на такой прокачусь…       Хо же будто и не про гонки вовсе. Сидит с прямой спиной, глаза в дороге. Его руки держат руль так, как капитан держит штурвал. Хороший капитан. Хван извинился перед ним за крики на яхте. Извинился без слова «прости», но Хо просто кивнул и пожал ему руку.       Я смотрю на Хо и не понимаю — какие гонки? Как он в этом сдержанном теле и в этих хладнокровных пальцах удерживает адреналиновый взрыв? Как он участвует в заездах, если в нем нет ни одной драйвовой эмоции?       А потом я словно впервые замечаю сидящего рядом с ним Хана. Его голова повернута немного вбок, он что-то рассказывает Хо с неизменной улыбкой, но я не слышу конкретных слов — музыка заглушает. Мелодичный фон, красивая лирика — полная противоположность «рок-звезде» Хану.       Хо держит руку на его колене. Не сжимает, а невесомо касается. Уверенно напоминает: «Я здесь. Все под контролем».       Тогда понимаю: Хо и правда гоняется. Только не с машинами, а за конкретным человеком.       Когда пейзаж за окном окончательно лишается городских зданий, я задаю вопрос, который не первый день прокручиваю в своей голове:       — Эй, Хо, — аккуратно касаюсь я его плеча, и он убавляет музыку. — Как ты оказался на яхте с Хваном?       Хо слегка напрягается, но все же отвечает:       — Я ему здорово задолжал. Втянул в одно дело и просто не смог оставить его разгребать последствия в одиночку.       — Ты? Втянул его? — я неверяще качаю головой.       — Не то чтобы это какая-то тайна, но если я расскажу, пусть это останется в этой машине, добро? — усмехается Хо и я вижу, как Хан накрывает его ладонь своей.       — Да, конечно. Если ты не хочешь, то можешь не говорить. Я просто не думал, что это что-то серьезное, — немного тушуюсь я.       — Да нет, Хани прав, ты теперь в нашей команде. А у меня от своих секретов нет, — Хо подмигивает мне в зеркало заднего вида, и для меня это как ножом по сердцу.       У меня секретов более чем предостаточно.       — Может, это прозвучит странно, но пару лет назад я промышлял угонами. Ну знаешь, не то чтобы я бедствовал, скорее это была какая-то юношеская глупость. Хотелось доказать всем вокруг, что я крутой и бесстрашный.       Мои глаза неверяще округляются, а челюсть едва ли не отваливается вниз.       — И в один из таких недобропорядочных разов я взял с собой Джинни. Ты вряд ли поверишь, но он реально пытался меня отговорить! — с легким налетом горечи смеется Хо. — Но в тот момент весь его треп звучал для меня как бестолковый скулеж. И я сказал ему, что он просто зассал. А Джинни, ну знаешь, он легко ведется на все подряд и охотно подкидывается на провокации.       — Заметил, — усмехаюсь я в тон его голосу.       — Короче, я тогда облажался по-крупному. Угодил в западню, как ослепленный безнаказанностью идиот. Хван вытащил меня из-за руля и сам сел на водительское. Но ты не думай, я сразу сказал, что за это ему не светит отсос, — Хо заливается смехом, а Хан с силой шлепает его по руке. — Ладно, ладно, прости! — оглаживает он его костяшки большим пальцем. — Но так или иначе, итог был один: отсосали мы тогда оба. Ну, Хван, конечно, поболее. Папашка его отдубасил знатно.       Хо в очередной раз расплывается в улыбке, а Хан обиженно отворачивается к стеклу. Вот только мне совсем не смешно. Я хорошо знаю, что такое отцовские побои.       — Да ты не переживай так, все закончилось худо-бедно нормально, — бросает мне Хо вполоборота. — Хвана лишили бесплатных обедов и сослали чистить карму на яхту. Я, конечно же, увязался следом. Но это все равно было во стократ лучше, чем угодить за решетку. Такие дела, — спокойно пожимает плечами Хо.       — Я все еще считаю, что конкретно та тачка того не стоила, — недовольно бурчит Хан.       — Чтобы ты в них еще понимал, — хмыкает Хо, а Хан обиженно надувает щеки. — Но, конечно, она того не стоила. Хван еще в самом начале сказал, что если я сдам назад, то он подарит мне ее в новом кузове. Выпишет на мой счет из своего гаража. Не объезженную, а новье прямиком из салона.       — И почему ты отказался? — спрашиваю я.       — Потому что краденое вкуснее, так же, Хани? — прыскает Хо, а Хан в который раз шлепает его по руке.       Понимаю сразу. В этой машине не один уголовник. А я, словно какой-то магнит, постоянно притягиваю к себе подобного рода людей.       И вправду: часть команды.       — Но вообще-то, — продолжает Хо, — в этой истории относительно счастливый финал. Когда все более-менее разрешилось, я все равно выиграл ту тачку у Хвана в покер.       — Что хоть за машина была? — спрашиваю я с удрученным смешком.       — Как это что за машина? Вот эта, конечно же! — смеется Хо и хлопает по рулю ладонью.

***

      «Мустанг» Хо плавно сходит с трассы. Асфальт исчезает, а под его широкими колесами взрывается пыль и сухая земля. Не парковка, а кусок бездорожья. Старое поле, заброшенное место на задворках карты, оживающее только по ночам.       Машины одна за другой медленно заплывают на «пятачок» вблизи начала гоночной трассы. Ноль правил дорожного движения, а место в первых рядах займет тот, кто окажется проворнее или статуснее. Толпа расходится перед капотом Хо.       Чья-то рука приветственно стучит по нашей крыше, и я слышу восторженные свисты через приоткрытое пассажирское окно. Хо не сигналит, не играется светом — просто въезжает так, как будто все и без того знают, кого принесли сюда эти четыре колеса. По приветственному гулу толпы понимаю, что так и есть.       Я высовываюсь с заднего сиденья, цепляясь ладонью за спинку переднего кресла. Никогда не был в таком месте, но уже полон решимости не уезжать.       Подпольный гоночный саммит далеко за пределами города, о котором знают лишь избранные. Раскрытые капоты, яркие граффити по контуру кузовов и мэшапы из громкой музыки и криков. Свобода и бунтарский дух — то, чего мне так не хватает.       Спешно моргаю, как завороженный ребенок. Такое видел только в кино и компьютерных играх. Горный серпантин вдалеке венчается яркими звездами. Они висят высоко, как огни над ареной. Молчаливые свидетели того, о чем не принято говорить в городской черте.       Трасса — черная кишка асфальта, очерченная редкими конусами, светом от аварийки и парочкой отражателей. Я будто попал в клуб людей, чье сердце бьется только под угрозой разбиться.       Мое разбито давно. Боюсь не вписаться.       Переносной старт бликует: три лампы в ряд и яркие цифры на табло. Железные бочки, стоящие по периметру, еле сдерживают в себе рвущийся из них огонь. Здесь нет ограничительных барьеров, нет медиков. Здесь свои правила, высеченные черными тормозными полосами на асфальте.       Люди лавируют между машинами. Разодетые девушки машут флажками, а их юбки короче, чем сигаретная затяжка Хвана, когда тот сильно нервничает.       Хо останавливается вблизи гоночной трассы с громким треском ручника. Хан помогает мне вылезти с заднего сиденья, и я просто замираю посреди всего этого безумия. Делаю глубокий вдох, и легкие сразу же забивает бензином и пылью.       Я неверяще верчу головой по сторонам. Чувствую, как под ногами вибрирует земля — от музыки, от рева моторов, от восторженных криков. Внутренности сразу же перенимают эти вибрации. Перенимают ощущение, что сегодня возможно все. Все или ничего.       И мне нравится это «ничего». Потому что оно гораздо честнее, чем недосягаемое «все».       — Ну как тебе? — спрашивает Хан с улыбкой.       — Как будто попал в клип, где все заканчивается взрывом, — усмехаюсь, глядя, как блестит промасленный асфальт. — Только с возможностью посмотреть на огонь из первых рядов.       Хан смеется, а Хо растворяется в толпе. Открывает капот, и к нему сразу же подходит какой-то синеволосый парень с ноутбуком.       — Надеюсь, сегодня обойдемся без взрывов, — хлопает меня по плечу Хан и приваливается спиной к «Мустангу». — Ты чего так напрягся? Я просто шучу. Такого у нас не случалось, — сразу же поправляется он.       «Еще не случалось», — договариваю за ним про себя и на секунду теряюсь. Словно настолько повелся на атмосферу, что совсем забыл, что на самом деле представляют из себя нелегальные гонки. Не просто шоу, не просто адреналиновая точка спавна, а бешеная скорость, которая может обернуться для гонщиков последним заездом.       И один из них — Хван. В моей груди что-то щелкает и становится трудно дышать.       Риск — это то, чего у него никогда не отнять. Хван всегда будет искать его. Искать выход своим эмоциям в алкоголе, гонках или бог знает в чем еще. И если я останусь с ним, то мне придется либо принять это, либо попробовать изменить.       Но на каждый из этих вариантов, у Хвана легко найдется свой собственный в стиле: «Живи быстро, умри молодым». Я не хочу уходить на рассвете, но сумерки в моей жизни слишком уж затянулись.       — А где Хван? — спрашиваю у Хана, а мои глаза сами убегают к мыскам кроссовок.       — Он всегда приезжает один. Настраивается на заезд и все такое. Но сегодня его дорожной медитации здорово поднасрали. Так что хрен его знает, где он сейчас бензин сжигает.       — Кто?       — Крис. Заявился прямо на квартиру с тест-полосками и алкотестером. Посрался с Хваном, но своего добился.       — И какой итог?       — Наш воин чист, как слеза. Но злой, как дьявол.       — Значит, он приедет с Крисом?       — Нет, я же сказал. Он приезжает один и уезжает один. Всегда. Джинни даже «двоек» никогда не катает.       Тогда с кем я катался той ночью? Тогда зачем ему второй шлем?       — А что до Криса, то он терпеть не может всю эту движуху. Каждый раз отчитывает нас, как каких-то беспризорных детей.       — И как так вышло, что лучший друг Хвана, это Крис, а не Хо?       — Лино интроверт. Он может быть самим дружелюбием, а может неделю ни с кем не разговаривать. Он одиночка, даже если тебе так не кажется. У Хвана с ним больше партнерского, чем дружеского. Они часто не ладят, а с появлением меня и вовсе собачатся чуть ли не через день. Хван на меня гонит, Лино заступается, и так по кругу много лет. А вот Крис спокойно терпит все хвановские заскоки и никогда не отворачивается от него. Удобно, да?       — И в чем причина?       — Почему Крис терпит?       На этот вопрос я как раз-таки знаю ответ. К сожалению, довелось услышать из первых уст…       — Нет, почему вы не ладите с Хваном? Только не говори, что когда-то у тебя с ним случилась сомнительная интрижка, — я усмехаюсь, но внутри совсем не весело.       — Что считается интрижкой? — задумчиво вскидывает бровь Хан, а потом сразу же громко смеется. — Да не дуйся ты! Я просто пошутил, но уже вижу, что неудачно. Со мной такое часто случается, язык — враг и все такое.       Хан вновь улыбается, но я теперь и не знаю, как мне реагировать на все это. Хоть кто-то в этой компашке может выдавать правду не дозированно, а целой порцией?       Я все-таки могу вписаться. Все мы — лжецы, как на подбор.       — Мы с Хваном слишком похожи, и в этом — вся проблема. А еще, Ликс… — выдыхает Хан и делается слишком уж серьезным. — Мне не нравятся парни.       Сказать, что я удивлен, это прошептать что-то поверх громкой музыки и надеяться, что тебя услышат. Я окончательно перестаю что-либо понимать, а потом замечаю, как Хан кидает на Хо томный взгляд. И только тогда я наконец что-то да понимаю.       — Но тебе нравится Хо, да? — спрашиваю я.       Хан играючи прикусывает нижнюю губу, прикрывает глаза с легкой усмешкой, а потом пожимает плечами. Не говорит прямо, но слишком уж плохо скрывает свои эмоции.       Вот и весь секрет гонок Хо за Ханом. Хо не может догнать Хана, только потому что Хан убегает не от него, а от себя. Просто не может признать, что ему может нравиться парень.       А потом телефоны почти всех собравшихся резко сходят с ума. Надрывные пиликанья перекрывают громкую музыку, а толпа начинает гудеть. Светящихся гаджетов становится все больше с каждой секундой.       — Че там? — возвращается к нам Хо и вытаскивает телефон из кармана.       — Сейчас… — отвечает Хан и уже листает какой-то чат.       Когда он открывает стоп-кадр видео, я ныряю глазами в его телефон. Сначала легкий расфокус, за ним — тряска, чужой восторженный крик, и наконец в кадре появляется хорошо знакомый мне черный мотоцикл.       Слишком быстро, слишком смело, слишком он.       Хван.       Он пролетает молнией по пикселям экрана, и видео резко обрывается. Хан сразу же свайпает на второе, и не успеваю я хоть как-то отреагировать на резкое снижение скорости мотоцикла в кадре, как вдруг понимаю, что тормоза — это вообще не про Хвана. Едва ли он скинул обороты за просто так.       Хван выпрямляется, чуть подается назад. Переднее колесо байка взлетает в воздух, как будто Хван натянул стальные поводья и заставил встать своего железного коня на дыбы. Вверх, выше, почти в вертикаль.       Не просто рывок к небесам, а завораживающий танец. Хван держится так, будто мотоцикл, это его партнерша для вальса. Он ведет байк по асфальту, как по паркету, совершенно не думая о том, что если он потеряет баланс — то плясать ему придется со смертью.       Огонь летит из-под заднего колеса. И либо это от соприкосновения какой-то детали байка с дорогой, либо от жара преисподней, которая гонится за ним по пятам. Но Хван будто не видит костлявую в зеркале заднего вида, а если и замечает, то просто издевательски подмигивает ей на прощанье через закрытый визор.       Я медленно отступаю от Хана на несколько шагов, а толпа вокруг скандирует синхронное: «Шторм! Шторм! Шторм!». Меня будто молнией прошибает. Сердце в горле, руки ледяные, а виски гудят.       Он что, блять, решил умереть? Решил, что если не утонул, так теперь совсем бессмертный?              Я с трудом оторвал глаза от видео, был в одном шаге от того, чтобы превратиться из противника риска в его подлинного ценителя. Давно потерял список потерь и теперь просто не знаю, что хуже — это безумие или то, как чертовски оно красиво…              Стискиваю зубы и впервые понимаю, насколько это страшно — влюбиться в того, кто на грани. В того, кто хочет, чтобы его остановили, но все, кто пытаются, — не те. В того, кто держится за газ не потому, что кайфует, а потому, что это единственный способ забыться. Влюбиться в…       «Шторм! Шторм! Шторм!» — все громче ревет толпа.       Но я уверен: для него все «это» не про одну лишь победу. Это про «бежать». Бежать со всех ног. От себя, от семьи, от всего дерьма, что крутится у него в голове. Бежать точно так же, как я сам убегаю от жестокой реальности.       Но не пора ли нам обоим остановиться?       — Хенджин, хватит, сбавь скорость, — сдавленно шепчу я себе под нос.       Шепчу, чтобы хоть как-то выговорить ту дрожь, что обволакивает грудь. Чтобы если кто и услышал, так только он.       «Шторм! Шторм! Шторм!» — из раза в раз бьет по ушам.       — Так я на месте стою, — мягкий голос разливается над моим ухом.       Резко оборачиваюсь. Хван стоит за моей спиной, как будто всегда был там. Как будто не вытек из самой тьмы, из света фар, из утробного гула басов, а никуда и не уезжал. Визор открыт, но он не снимает шлема.       — Ты же сам меня звал, — говорит он серьезно, но глаза смеются. — Чего теперь дрожишь?       — Скажи, что на тех видео был твой дублер, — выдыхаю, стараясь держать голос ровным, но внутри все клокочет.       — Смотря о каких видео ты говоришь, — смеется Хван и приобнимает меня за талию со спины.       Дергаюсь из его рук, но он держит крепко, а я и без того не могу подобрать слов. Начну кричать о том, что он конченый псих и самоубийца, и буду прав. Скажу, что те видео были ужасными и ни разу не будоражащими, — совру.       — Как нога? — спрашиваю глухо и вполоборота, будто не было ни видеозаписей, ни моей паники.       — Ты пожалел, и все прошло. Будешь за меня болеть? — произносит он со смешком, но я понимаю, что ему этого искренне хочется.       Слишком просто. Слишком прямо. И я снова не знаю, что с этим делать.       — Зависит от того, насколько ты хочешь, чтобы я снова видел, как ты себя убиваешь, — отзываюсь, не поднимая взгляда. Пальцы сами сжимаются в кулаки.       Он плотнее прижимает мою спину к себе. Легко, без нажима. Его перчатки касаются моих костяшек, и он аккуратно распрямляет мои пальцы по одному.       — Я хочу, чтобы ты видел, как я живу, — шепчет он у моего затылка.       — Это не жизнь, Хван, — выдыхаю перед собой, чувствуя, как сильно я устал за эти несколько минут. — Но сегодня твоя последняя гонка, так что насладись ею сполна.       Я выскальзываю из его объятий и замираю напротив. Вижу, как он непонимающе хмурится.       — Хван то, Хван се, так фамилия моя нравится? Давай в паспорт тебе ее нарисуем, хочешь?       Он издевательски улыбается, пытаясь уйти от ответственности, но я настроен решительно. Не в этот раз Хван, не в этот раз.       — Либо ты заканчиваешь с этим, либо со мной. Твой выбор? — продолжаю уверенно.       Говорю, потому что сам принимаю решение здесь и сейчас. Выберет продолжить сбегать, и я тоже сбегу. Выберет остаться, останусь и я.       — Последняя гонка. Я тебя услышал. Пересекаю финиш — и больше к этому не вернусь, — сдержанно произносит он так, будто клянется.       Я вгрызаюсь взглядом в его зрачки и впервые за все время мне не хочется отступать.       — А если вернешься? — шепчу, севшим голосом. — Что тогда?       Он наклоняет голову ко мне настолько близко, насколько позволяет шлем. На его экипировке грязь и пыль дороги, а сам он пахнет противоречивой бензиновой свежестью, но я понимаю, сейчас он чист.       Усмехаюсь сам себе: экип надел, ответственный какой. Не совсем уж тупица, выходит.       — Тогда забери меня сам, — говорит тихо. — Утащи. Свяжи. Хоть на цепь посади. Я тебе разрешаю.       Он не улыбается, и я не улыбаюсь в ответ. Но отчего-то хочу ему верить. Хочу верить, что он правда готов завязать со всем своим дерьмом ради меня.       Шанс, маленький, как затухающая искра на краю бензинового бака, но и этой искры достаточно, чтобы между нами все вспыхнуло вновь. Мне достаточно. Даю этот шанс. Себе, ему, — нам.       — Спрашиваю еще раз: когда у тебя гонка?       — Я открываю их. Хо, кстати, уже принимает ставки. Хочешь поставить на меня?       Я и без того поставил на тебя все, что у меня вообще есть.       — Те ребята на старте — твои соперники?       — Они мне не соперники, но да.       Я знал, что он так скажет. Знал и ждал. Мне нравится смотреть, как загораются его глаза, когда у него выпадает возможность добавить себе напускного шика.       — Как имя того парня на красном мотике?       — Здесь не называют имен.       — Окей, тогда как же мне поставить на него?       — Так и скажи: на красного.       — А ты по классике, за синего? — киваю я головой на синие вставки на его экипировке.       Только синие полосы, сам он точно не пьян. И за это стоит благодарить только Криса. Не меня…       — Нет, мой позывной ты уже слышал.       — Почему «Шторм»?       «Е-е-е! Руки на руле!» — чей-то громкий голос вдруг разрывает переносные колонки.       «Приветствую всех собравшихся здесь экстремальных котиков, хищных щеночков и пронырливых змеючек! Первый мото-заезд начнется всего через пару минут! Первые шесть номеров пусть тащат свои спортивные жопы на старт, а вы, мои драгоценные, дайте шума для ваших любимчиков!»       Толпа вокруг нас взрывается криками, а Хван вдруг берет и треплет меня перчаткой по волосам.       — Почему? Увидишь, — лукаво подмигивает он мне и возвращается к оставленному позади мотоциклу.       Мне больше нравилось, когда за патлатого был он. Но черт с ними, с волосами, лишь бы и вправду изменился, а не просто примерил новую стрижку на старую морду.       Провожаю взглядом его высокую фигуру и возвращаюсь к Хану и Хо. Не хочется трепать языком, но хочется сделать нечто конкретное и материальное.       Еще недавно чуть не умер за пару долларов, а теперь просто беру и достаю кошелек из кармана штанов. Знаю, что поступаю глупо и безответственно. Знаю, что этим лишь потворствую смертоносной опасности. Очень хорошо знаю счет деньгам, но все равно ставлю на «Шторма».       В этот раз моя ставка должна сыграть. А если нет, так пусть это будет мне последним уроком.

***

      Толпа сжимается в плотное кольцо вокруг стартовой линии. Фары машин освещают треснутый асфальт и клубящуюся от шин пыль. Хан за руку тащит меня вперед, и мы еле протискиваемся через возбужденных до предела людей.       На старте шесть спортивных мотоциклов. И хотя каждый из них выглядит как дизайнерский арт-объект, понимаю, что это не просто красивые картинки поверх железа, это два колеса, что возят историю и души гонщиков. Но мой взгляд замирает на том, кто стоит крайним слева. Замирает на черном байке без нарочитых отличительных черт.       Этот гонщик не снимает шлем. Не здоровается с соперниками и не поворачивается к толпе. Сидит на корточках напротив морды своего байка, как будто о чем-то с ним мысленно переговариваясь.       Заклинает, что ли?       Больше не замечаю криков толпы, только всматриваюсь вперед. Всматриваюсь и надеюсь, что он обернется и увидит меня.       Я здесь. Я смотрю. Сделай их, «Шторм».       Расстояние — мелочь, а Хван не иначе как телепат. Он медленно поворачивается в мою сторону, сдержанно кивает и садится на байк. Все вокруг гудит от нагревающихся шин его соперников, а он просто стоит, даже не заводя мотоцикл.       — Вот же засранец! — смеется Хан. — В башке все сплавилось давно, а в жилах, один хер, лед! Давай, «Шторм», сделай красиво! — орет он поверх скандирующей различные позывные толпы.       Лед не только в его венах, но и он сам будто давно закован во льдах. Изо всех сил играет в хладнокровие, но оно у него хмельное и сорокаградусное. Я знаю, что глубоко внутри он лишь мальчик с осколками в сердце и одиночеством на душе.       У «Шторма» немало фанатов, но не все тут топят исключительно за него. Я слышу воодушевленные крики, подбадривающие его соперников, но словно шестым ощущаю, что сегодня Хван докажет им, за кого надо было болеть от начала и до конца. Потому что не стоит недооценивать привлекательность темноты, ведь даже самые чистые сердцем все равно так или иначе тянутся к ней.       Профессиональные шоумены всегда знают желания публики, так они и завоевывают их сердца. Хван хорошо продает свой образ и стиль, и именно поэтому его покупают.       Ему нужно больше напускного фарса, больше внимания, больше ставок, больше призовых. Ему нужны деньги. Нужны, потому что он прикрыл меня перед Пи на яхте.       И вот теперь до меня доходит: поставив свой байк на заднее колесо, он не красовался, он зарабатывал.       Хван наклоняется, заводит двигатель, и его мотоцикл отвечает ему хриплым раскатом. Девушка с флажками выходит на трассу, и табло сразу же дает обратный отсчет.       Пять.       Красный.       Четыре.       Три.       Желтый.       Хван сильнее припадает вперед.       Два.       Его руки крепко обхватывают ручки.       Один.       Ослепляющий зеленый и громкий гонг.       Я успеваю поймать глазами только первые три секунды старта. Три коротких мига, когда байк Хвана срывается вперед. Острее, чем остальные. Быстрее.       Слишком быстро.       Все, что мне остается, это только рев моторов в ушах и свет задних габаритов умчавшихся вдаль мотоциклов. Только пыль, от глотания которой я сразу же закашливаюсь.       — Телефон, — хриплю, дергая Хана за рукав.       Хан скипает чужие стримы один за одним. Трансляция со штатива на каком-то старом мосту, следующая — с крыши заброшенной лесопилки. На одном из прямых эфиров я вижу схематичную карту: это не круговая дорога, а замкнутая петля, уходящая за пределы города по остаткам старой трассы и дающая гонщикам разворот через заброшенную индустриальную зону. Несколько поворотов, но один из них с опасным обрывом на краю карты.       Он хоть огорожен?       Еще два-три переключения, и мы попадаем на прямую трансляцию с одного из мотоциклов. По красным металлическим отблескам понимаю — не «Шторм».       «Красный».       Камера трясется, звук захлебывается в ветре, а впереди мелькают бликующие отражатели поворотов и клубы пыли. Как вдруг перед ним проносится чья-то молниеносная тень. По спине читаю — Хван.       Чат в мессенджере разрывается, и я просто не успеваю читать комментарии. Столько букв одновременно, а я словно в один раз разучился читать. Выхватываю только проплаченные донатом голосовые куски: «Дайте повтор с третьем камеры!», «Дави их, «Шторм»!», «Куплю гараж с мотоциклом Сая!».       Наконец Хан замирает на трансляции с дрона. Я резко вцепляюсь пальцами в корпус его телефона, как только вижу, к какому участку трассы приближается дрон. Камера едва поспевает за гонщиками, а мои ладони резко потеют, будто я сам сижу за рулем.       Крупный план берет троих лидирующих мотоциклистов. Последний прямой участок дороги перед тем самым поворотом. Но только Хван движется к нему не первым, и даже не вторым.       Он мчится следом за двумя впереди, но не обгоняет их. Держит дистанцию так, словно чего-то ждет. Вылавливаю в толпе визжащий девичий голос:       — Кто-то пошел на полной на «Проклятый поворот»! Это…       Замираю. Знаю ответ. Что-то сворачивается в моем животе тугим узлом.       — Он ебнулся, — вырывается у Хо.       Я ничего не отвечаю. Потому что так и есть.       Мое сердце колотится, словно вот-вот вырвется, а адреналин разогревает кровь до предела. Чувствую, как ладонь Хана накрывает мою руку. Накрывает, потому меня берет такая сильная дрожь, что его телефон в моих руках трясется сильнее, чем камера сражающегося с ветром дрона.       — Псих, — шепчу лишь одними губами.       Хван изгибается вместе с байком, будто тот продолжение его тела. Наклоняется влево, вжимается в асфальт. Из-под подножек сыплются искры, когда он почти чертит асфальт коленом.       Я едва могу смотреть в экран, но и не могу оторваться. Чувствую, как все внутри меня откликается: страх, злость, паника и что-то еще. Более томное, более запретное, более… желающее.       Толпа на точке наблюдения визжит. Боковым ловлю, что стоящая рядом с нами девушка сворачивает трансляцию. Не может смотреть.       Она не может, я могу с трудом, а Хван — может и делает.       Он почти на полной скорости входит в поворот, где нормальные парни отпускают газ. Не тормозит и не сбрасывает. Его байк заносит вбок, почти на краю обрыва, но он уверенно держит баланс.       Никто не повторяет. Ни один из гонщиков.       Траектория его мотоцикла плавно выравнивается, и он вылетает вперед. Разрыв до двух других соперников просто колоссальный. Те не просто сбросили скорость перед поворотом, а, кажется, просто остановились. Но этого я уже не могу увидеть, камера сразу же скользит вслед за Хваном.       — Все, «Шторм» лидер! Лидер, мать твою! Гони бабло, Джекс! — орет кто-то сбоку.       Экран тухнет, Хан что-то говорит, а я стою, будто мне пустили пулю между ребер. Не сквозную, нет. А ту, что остается внутри и медленно тебя убивает с каждой секундой. И имя ей — Хван Хенджин.       Этот безумец, этот неконтролируемый, этот сводящий с ума, блять, парень. Это он стреляет своими выходками по мне как из пулемета, а я стою прямо перед ним со счастливой улыбкой и мишенью на лбу. Стою и радуюсь тому, что именно он стоит напротив меня.       Как он это делает? Как он вообще еще дышит?       Пересохший вдох. Пульсация в глазах. Я злюсь. Настолько, что не могу произнести ни слова. Потому что хочу схватить его за ворот и встряхнуть. Хочу громко крикнуть прямо ему в лицо: «Ты ебанутый?!», а потом прижать к себе и больше никогда не позволять ему рисковать.       За рулем своего байка он выглядит как гребаная мечта. Как тот, кого мне ни в коем случае нельзя трогать, но чтобы я ни делал, я никак не могу оторваться от него ни телом, ни взглядом.       Толпа на обочине вдруг начинает отступать и освобождает дорогу. Сначала только звук. Ловлю его не ушами, а животом. И вот он становится виден из темноты. Сбрасывает скорость заранее, еще до самого финиша.       Знает, что победил.       Хван плавно выпрямляется на байке, встает на подножки, вытягивается всем телом, а потом обе его руки отпускают руль. Он поднимает те в воздух и пускает плечами волну от ладони к ладони. И в этот момент под обвесом его байка вспыхивает неоновый синий свет, вспарывая эту безумную ночь, как молния.       Вот почему «Шторм». Не человек, стихия.       Толпа орет. Просто взрывается от экстаза. Хо сжимает кулак, резко выбрасывает его вверх и громко, почти срывая голос, кричит:       — Да здравствует «Шторм» — король уличной трассы!       Стоящие рядом с нами люди сразу же подхватывают его спич: «Король, король, король!»       Хан хлопает по крыше «Мустанга» с такой силой, что срабатывает сигналка. Уши разрезает надрывный писк, и я дергаюсь, будто оступился во сне. Бесконтрольно хлопаю глазами, словно тело за раз лишилось всего дурманящего его адреналина и теперь в нем включились какие-то защитные механизмы.       — Ликс, — Хо трогает меня за плечо. — Мой заезд следующий.       Я несколько раз промаргиваюсь.       — Я могу остаться, — говорит Хан, вглядываясь в меня настороженным взглядом. — Ты как?       — Все нормально, — слишком ровно, чтобы это было правдой. — Он меня найдет. Мы уже виделись.       Хан секунду колеблется, но кивает. Хо садится в «Мустанг», Хан падает на пассажирское, и они медленно выруливают в сторону старта.       Остаюсь один среди толпы.       Поворачиваюсь к трассе. Вижу, как Хвана встречают люди. Они тянут к нему руки, цепляются за его экипировку и пытаются стащить его с байка. Он резко стряхивает чужие касания и слезает сам. Дергается так, будто совсем этого не любит и не хочет. А потом исчезает среди пульсирующей массы тел.       Внезапно что-то меняется, люди рядом со мной начинают суетиться и заводить свои тачки. Где-то в отдалении слышится вой сирены. Один. Потом второй. Резкие переливы хорошо знакомой мне трели.       В голове одно слово: Отец. Одно слово, но как железная хватка на горле.       — Нет, — нахожу я себя на сиплый и затравленный выдох. — Нет-нет-нет…       Делаю шаг назад. Голова кружится. Все плывет.       Резкий тормоз, визг резины. В нескольких дюймах от меня замирает байк. Голова в шлеме наклоняется ко мне, и я вижу свое испуганное отражение в его затемненном визоре. Смазанное, кривое, как будто кто-то чужой смотрит на меня через зеркало.       Он пришел за мной.